Будешь курить со мной?

      Её палата была небольшой комнатёнкой, ярко освещённой одинокой лампой. Узкая кровать, на которой даже ей — отощавшей — было тесно, была застелена грубым постельным бельём и занимала практически всё пространство. Подушки не было, а одеяло было слишком тонким, и не защищало от холода. Одежду у неё отобрали, даже нижнее бельё, выдав тонкую ночную сорочку, с завязками на спине, и холод стал её постоянным спутником.       Первую неделю Гермиону не трогали. Три раза в день приходил один из санитаров и приносил еду: мерзотно липкую кашу, хлеб и воду. Не обращая внимания на крики, угрозы и мольбы, он связывал Гермиону и силой заставлял есть. Ему было чуть за двадцать, и Гермиона могла поклясться, что помнит его ещё учеником Хогвартса. И если память её не подводила, он был выходцем из Гриффиндора. Всё остальное время она лежала на кровати, прижав колени к груди и уставившись в серую стену. Происходящее казалось страшным сном, который никак не хотел заканчиваться.       На восьмой день её заточения пришёл тот самый мужчина, что забрал Гермиону из школы. Идущий за ним санитар нёс в руках складной стул, который жалобно заскрипел, когда на него опустилась туша врача. Гермиона сидела на кровати, обхватив руками колени и напряжённо наблюдала за пришедшими похитителями. — Здравствуйте, мисс Грейнджер, — улыбнувшись, произнёс врач. — Меня зовут доктор Харроу. С этого дня я буду вашим лечащим врачом. — Я не больна, — буравя доктора Харроу ненавидящим взглядом, процедила Гермиона. — Это вы так думаете, — покачал головой доктор. — Но очень и очень многие отзываются о вас, как о, — он притворно нахмурился, якобы вспоминая чьи-то слова, — опасной для общества и самой себя личности. — Это не так.       (Блять! Уверена, это Лаванда язык распустила. Она меня терпеть не может из-за несостоявшихся отношений с Роном. И, конечно же, Гарри. Письма я ему так и не написала, вот он и обиделся. Если когда-нибудь выберусь отсюда, уеду в другую страну. Предложу Драко. Он согласится. А если нет… Ну и чёрт с ним!) — Хорошо-хорошо, — неожиданно согласился доктор Харроу. — Пусть пока будет так. Сейчас вы должны будете пройти один тест. Чтобы у вас не было соблазна отвечать неправду, я наложу специальное заклинание на вас, мисс Грейнджер. Я сам его придумал около трёх лет назад. Увы, ассоциация психиатров магического сообщества не одобрила его, но, — он мерзко ухмыльнулся, и Гермиона вновь почувтсововала тошноту от вида доктора, — но здесь главный я! И никто не узнает о моём маленьком грешке, не так ли? — он подмигнул Гермионе, и та скривилась.       О, он заметил её отвращение! Доктор Харроу вздрогнул, и его и без того красное лицо побагровело ещё сильнее. Что-то процедив себе под нос, он достал из рукава палочку и взмахнул ей, нарисовав в воздухе замысловатую фигуру. Тотчас же на запястьях и лодыжках Гермионы появились маленькие красные точки. Допрос начался. Гермиона без труда узнала обычный опросник Бека . И, конечно же, Гермиона отлично понимала, как лучше всего отвечать, чтобы получить нормальный результат. Ничего не происходило, и Гермиона успела уже подумать, что доктор Харроу — бездарь, как на пятом вопросе всё её тело скрутило жуткой болью. Всё тело начало дёргаться, а к коже будто поднесли горячую батарею. — Так-так, маленькая мисс Грейнджер решила обмануть нас, — доктор Харроу укоряюще цокнул языком. — Нельзя так. Давайте начнём сначала?       (Блять.)       Гермиона не сдавалась. Подумаешь, боль. До пыток Беллатрисы эта боль не дотягивала, а, значит, её можно было и перетерпеть. — Хорошо, мисс Грейнджер, — время от времени говорил доктор Харроу. — Если вы хотите, то будем общаться так.       Через несколько часов доктору Харроу всё же удалось выбить из неё правдивые ответы. Записав что-то в её медицинской карте, он что-то тихо приказал санитару, и тот покинул палату. Гермиона услышала, как защёлкнулся замок. (Блять. Чего он хочет?) — Знаете, мисс Грейнджер, — доктор Харроу почесал свой огромный живот, и Гермиона невольно обратила внимание на грязь под его неухоженными ногтями, — у меня есть несколько вариантов вашего лечения. Одно предполагает самое бережное и деликатное обращение с вами, но для этого мне необходима отдача, — он улыбнулся, как ему казалось, обворожительной улыбкой. — Вы понимаете, о чём я? — Нет, не понимаю, — дрожащим голосом ответила Гермиона. (Соберись, тряпка! Не смей показывать слабость перед этим ублюдком.) — Вроде бы взрослая девушка, ещё и умная, — покачал головой доктор Харроу. — А не понимает таких простых вещей. У меня есть несколько пациенток от двадцати до сорока лет. Все так или иначе пострадали во время войны и нуждаются в лечении. И все они согласились на мои условия. — Какие? — Они оказывают мне услуги интимного характера, а за это я со всей заботой и осторожностью, на которую только способен, помогаю им побороть свой недуг. Поверьте, ни одна не пожалела о своём решении, — довольно усмехнулся доктор Харроу.       Гермиона тупо уставилась на него. Он действительно хочет, чтобы она за нормальное лечение легла с ним в постель? Гермиона представила, как эти толстые пальцы, лоснящиеся жиром (его что, не учили мыть руки после еды?), прикасаются к ней, запутываются в её волосах, как толстая туша наваливается на неё, не позволяя даже вдохнуть, как его… (Нет, нет, нет, нет, нет!) — Какие другие варианты лечения? — глухо произнесла Гермиона, с трудом подавляя тошноту от картинок, подкинутых её воображением.       Доктор Харроу перестал улыбаться. Он явно был недоволен этим вопросом. — Я даю вам последний шанс, мисс Грейнджер, — угрожающе произнёс он. — Не злите меня!       Гермиона молча буравила его взглядом. Если он к ней полезет, она будет сопротивляться до последнего, благо, ногти и зубы у неё крепкие. — Что ж, — с отвращением выплюнул доктор Харроу, — тогда мне не остаётся иного выбора, как придерживаться самого сурового и жёсткого лечения. Будем выбивать из тебя эту дурь, которой ты пыталась пудрить мозги своим друзьям. И начнём прямо сейчас.       Он схватил её за предплечье, задев потной ладонью шрам, оставленный Беллатрисой. Гермиона задохнулась от боли, но не издала ни звука. Она не доставит такого удовольствия своему похитителю.       Дверь распахнулась, и доктор Харроу потащил её по коридору мимо двух рядов дверей, из-за которых раздавались крики, стоны, плач и смех. Одна из последних дверей оказалась приоткрыта, и Гермиона успела заметить санитара и женщину лет тридцати, стоящую перед ним на коленях. Гермиона тут же зажмурилась и споткнулась. — Тварь, — доктор Харроу ударил её по щеке, и голова Гермионы мотнулась, отчего в шею тут же вгрызлась боль.       Пройдя через массивную дверь, они оказались в просторном помещении, похожем на комнату для посетителей. Гермиона не успела рассмотреть обстановку, как её втолкнули в соседнюю дверь, и она оказалась в пустой, не считая стола, стула и огромного зеркала, комнате. Здесь было промозгло, и кожа Гермионы тут же покрылась мурашками. Гермиона поджала пальцы ног и невольно обхватила себя руками, будто это могло её согреть. — Начнём, — сообщил доктор Харроу, запирая дверь.       Он подошёл к ней со спины и развязал завязки рубашки. Гермиона вскрикнула и отскочила от доктора, пытаясь удержать единственный элемент одежды на себе. — Не зли меня, сука, — доктор Харроу тяжело дышал. — Иначе тебе совсем не поздоровится.       Гермионе было страшно, но внутри ехидный голосок (то ли Лаванды, то ли Беллатрисы) тихо говорил: — Это то, что ты заслужила. Ты хотела страдать? Так почему сейчас пытаешься сбежать от этого? Ты выжила, а, значит, будешь мучиться до конца своей никчёмной жизни.       Рубашка полетела в дальний угол, и Гермиона оказалась полностью обнажённой. Доктор Харроу, не обращая внимания на её наготу, схватил её за плечо и подтолкнул к зеркалу. — Смотри! Смотри на себя, тварь!       Гермиона окинула мутным взглядом своё отражение. Спутанные волосы тусклыми колтунами обрамляли сероватое лицо с ввалившимися щеками, безумными глазами и порезами. (Похоже, на тот кубок было наложено какое-то заклинание. Иначе я не понимаю, откуда столько царапин.) Её тело было отвратительным, и Гермиона впервые за долгие месяцы это осознала. Грудь, и до этого не отличающаяся объёмами, практически исчезла, и кожа обвисла, рёбра торчали, а живот был настолько впалым, что казалось, будто у Гермионы удалили внутренние органы. По коже змеились белёсые шрамы, свидетели её приступов самоповреждений. На предплечьях, ладонях и ногах алели ожоги: некоторые были округлыми, другие продолговатыми, оставшиеся после проведённых по коже зажженных сигарет. О, это был особый вид наказаний. Разрушая свой организм изнутри, Гермиона не упускала случая причинить себе дополнительную боль, и тушение сигарет о собственную плоть казалось ей идеальной экзекуцией. Правда, Гермиона не планировала, что курение станет для неё не наказанием, а способом сблизиться с Драко Малфоем…       Гермиона смотрела в зеркало и не понимала, чего от неё хочет доктор Харроу. — Скажи мне, что ты видишь, — приказал доктор Харроу. Гермиона вздрогнула от резкого окрика.       (Зачем это всё?) — Себя, — хрипло отозвалась Гермиона. — Неправильный ответ, — хлёсткий удар мокрой верёвкой (где, блять, он её достал?) обрушился на её плечи.       Не ожидая подобного, Гермиона вскрикнула и рухнула на пол. — Вставай, дрянь, — доктор Харрой вытер ладонью пот со лба. (Даже в таком холоде эта свинья потеет. Мерзость!) — Вставай и попробуй ещё раз. — Я вижу себя, — упрямо повторила Гермиона. — Нет, — покачал головой доктор. — Думай!       Следующий удар был слабее, но задел грудь, и Гермиона стиснула зубы, чтобы не закричать. После пятого удара она уже не смогла встать. Раньше, года два назад, Гермиона ни за чтобы не позволила себе сидеть на таком холодном полу. Тогда она ещё думала о детях. Нет, не сейчас, конечно, а когда-нибудь потом, лет в тридцать, когда уже и карьера будет, и достойная зарплата, и прочие необходимые вещи для рождения ребёнка. Беллатриса же внесла свои корректировки в жизненный план Гермионы, и… Гермиона не знала, какое проклятие использовала безумная Пожирательница. Просто в какой-то момент она заметила, что её организм не работает так, как нужно, а осмотр у мадам Помфри, на который её заставила пойти МакГонагалл, выявил, что Гермиона теперь бесплодна. Её внутренние органы оказались просто напросто высушены и теперь не имели никакого смысла. Мадам Помфри тогда, обливаясь слезами, пыталась восстановить функции органов, но всё, что ей удалось — оградить остальные органы от проклятия и дать Гермионе возможность прожить долгую жизнь.       Наконец, доктор Харроу выдохся. Вытерев лицо и шею, мокрые от пота, он убрал верёвку в ящик стола и подошёл к Гермионе. — Завтра мы продолжим. И будем работать, пока ты не дашь мне правильный ответ.       У Гермионы не было сил перечить. Её ногти и губы давно посинели от холода, а горло саднило от криков. (Слабачка!) Вошедший санитар надел на неё рубашку и довольно грубо завязал на спине. Невольно Гермиона вспомнила, как домовики в Малфой-мэноре осторожно зашнуровывали корсет её платьев, и от этого сердце болезненно сжалось. Где сейчас Драко? Думает ли он, что с ней стало, пытается ли найти, или же смирился и продолжил жить как ни в чём не бывало?

***

      В конце концов, Гермиона сломалась. Она сбилась со счёта, и уже не знала, сколько раз доктор Харроу приводил её в комнату с зеркалом. Упорно, из раза в раз, Гермиона заявляла, что видит в отражении себя, и доктор Харроу с отвращением отвергал этот ответ. Мокрая верёвка сменялась ведром с холодной водой, а ведро очередным мерзким заклинанием, от которого всё тело било током.       В один из дней, получив очередной удар током, Гермиона неожиданно взмолилась: — Я не знаю, что вы хотите услышать! Прошу вас, хватит! Я не могу больше так жить!       Доктор Харроу удовлетворённо улыбнулся и, подойдя к ней, опустился на корточки и покровительственно погладил Гермиону по голове. — Хорошо, моя дорогая, — он осклабился, — мы закончим с этим. К сожалению, ты так и не сказала верный ответ, но я пощажу тебя. В зеркале ты должна видеть мерзкую и эгоистичную тварь. Но мы вылечим тебя, и ты станешь достойным членом общества. С этого дня начнём терапию. Но прежде…       Доктор Харроу достал из кармана халата ножницы и, намотав на руку, запутанные волосы Гермионы, начал отстригать их: грубо и резко, не замечая, что ножницы царапают кожу головы, а его рука то и дело выдёргивает небольшие прядки. — Вот так лучше, — довольно произнёс доктор Харроу.       Всхлипывая, Гермиона уставилась в зеркало. От увиденного зрелища хотелось выть, но голос не слушался. Дрожащими пальцами Гермиона провела по голове, размазывая кровь и ощущая колючие волоски. (Надо было терпеть лечение Помфри. Но кто же знал?)

***

      Теперь доктор Харроу изучал её память. Гермиона была слаба в окклюменции, хотя и пыталась на протяжении трёх лет овладеть этим навыком. Увы, она ушла не сильно дальше Гарри, и этого не хватало против сытого и сильного мужчины. Он с лёгкостью врывался в её сознание и с наслаждением (как же мерзко!) изучал её жизнь. Гермиона не могла видеть, какие воспоминания он просматривает, и от этого становилось ещё хуже. От постоянных вмешательств в разум у неё постоянно болела голова, и даже сон не помогал забыться. Раз в несколько таких сеансов доктор Харроу отправлял её на беседу с одним из санитаров, и тогда Гермионе приходилось долго описывать свои эмоции, вспоминать войну, детство и обучение в Хогвартсе, рассказывать свои мысли о друзьях и преподавателях, объяснять, почему она сотворила с собой такое.       Если в первые недели Гермиона пыталась сопротивляться, то вскоре она утратила интерес ко всему. Когда приходил санитар с едой, она позволяла связывать и кормить себя, хотя есть не хотелось совершенно. Гермиона послушно следовала за доктором Харроу и даже не думала сопротивляться, когда он врывался в её разум. Она уже смутно помнила рождественские каникулы и то чувство умиротворения и спокойствия, охватывающее её рядом с Драко, и даже не думала о том, чтобы вернуться к нормальной жизни. Собственно, никакой другой жизни уже и не было. Счастливое детство с родителями? Бред. Хогвартс и верные друзья? Выдумка. Драко? Насмешка воображения. Ничего не существует, кроме маленькой палаты, доктора Харроу и его молчаливых санитаров и невыносимой головной боли, преследующей круглыми сутками.       Как-то утром вместо санитара к ней в палату пришёл сам доктор Харроу. В руках у него была чаша, и Гермиона сумела рассмотреть плавающие в ней голубоватые нити. Воспоминания. — Сегодня начинается новый этап вашего лечения, — произнёс доктор Харроу. — Назовём его «прозрение». Придётся помучиться, — он злорадно ухмыльнулся. (Так и не смирился, что я отказалась спать с ним.)       Гермиона тупо кивнула. Ей было всё равно. — Отлично, — доктор Харроу заставил её встать на ноги, и Гермиона невольно поморщилась, когда ступни коснулись холодного пола.       Внимательно её оглядев, доктор Харроу чему-то улыбнулся, а затем резко выплеснул на неё содержимое чаши. Гермиона вскрикнула и попыталась руками убрать с лица воспоминания, но те, будто черви, начали заползать ей в глаза, уши, ноздри и рот. Её комнатёнка растворилась в голубоватом тумане.       Гермиона видит себя. Она с удивлением осознаёт, что отчётливо помнит, что это был за день. Шестое мая. Она сидит в своей комнате в отстроенной Норе и, забившись в угол, кричит. Перед ней на коленях стоят Гарри и Джинни и пытаются успокоить, но она не обращает на них внимание. Подумаешь, кричит… Гермиона и тогда, и сейчас не могла понять, чем так взволнованы её друзья. Воспоминание пошло трещинами, и… Гермиона бьётся головой о стену, сильно и монотонно. На виске и щеке уже появились ссадины, и кровь капает на чёрную мешковатую кофту. Она не обращает никакого внимания на друзей, который не в силах остановить её припадок, просто не видит их. Гермиона просто продолжает биться о стену.       Туман, и Гермиона видит саму себя в маггловском клубе. Несмотря на мешковатый спортивный костюм, она моментально находит себе партнёра на вечер. Лаванда, которая зачем-то увязалась за ней, пытается увести Гермиону домой, и та отмахивается от Браун, как от назойливой мухи. Не мешай! Парень тянет Гермиону в укромный коридорчик, куда мало кто заглядывает. Он целует её, и Гермиона, успевшая выпить десяток коктейлей, не сопротивляется. Её тело отзывается на поцелуи, а руки пытаются стянуть с парня футболку. Ничего плохого. Ей просто нужно отвлечься от всего происходящего… Трещины рушат это воспоминание, и Гермиона уже в ужасе бьётся в объятиях какого-то амбала. Ей страшно и больно, тело напряжено, а от ощущения чужой слюны на губах становится тошно. Она не понимает, как тот затащил её сюда, но осознаёт, что теперь никто не придёт ей на помощь. Крепкие руки раздирают на ней одежду, и Гермиона пронзительно кричит, ещё не охрипшим голосом. Через мгновение амбал падает без сознание, и Гермиона видит перед собой Лаванду. Та тяжело дышит и чуть ли не плачет. Конечно… Её отправили с Гермионой качестве няньки. И, конечно же, Лаванда как никто понимает, что такое оказаться в руках насильника.       Очередной наплыв тумана скрывает воспоминание о клубе, и теперь Гермиона видит себя с Роном. — Ну же, Гермиона, — канючит Рон, и от этого тона Гермиону передёргивает. — Ты же всё равно почувствуешь боль, так или иначе. Зачем тянуть? — он подходит почти вплотную к ней и хватает за грудь. — Нет! — Гермиона отталкивает парня, и тот, споткнувшись, падает на спину и исчезает. А Гермиона, обхватив голову руками, оседает на пол и снова кричит от боли и осознания. Рон, милый и добрый Рон, никогда бы так не поступил! Он бы ждал, пока она не будет готова к близости, и никогда бы не позволил себе подобных грубостей. А ещё его не может здесь быть! Он увёл Лаванду смотреть на звёзды, и Гермиона уверена, что и Лаванда может чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Рон всё понимает…       Ей больно, очень больно, и следующее воспоминание не облегчает её мучений. Гарри уговаривает её пойти к врачу. Рядом стоит Рон, который, пусть и бросил её, готов принять Гермиону обратно с распростёртыми объятиями. О, он уверен, что проблемы Гермионы легко решатся парочкой зелий и душевными разговорами с мозгоправом. Гермиона не может забыть, как он пытался её… и воспоминание заметно меняется. Рон приобнимает за плечи Лаванду, а Гарри осторожно и очень медленно подходит к Гермионе. В её руках кухонный нож, а рубашка изодрана. Гарри успокаивающим тоном предлагает Гермионе сходить к врачу, и Гермиона хочет, хочет согласиться, но тьма внутри неё огрызается, и, прижав кончик ножа к животу, Гермиона клянётся, что убьёт себя за любую попытку друзей сплавить её в психушку. И друзьям не остаётся ничего, кроме как следить за каждым её шагом.       Она в Большом зале. Прошла всего неделя нового учебного года, а Гермиона уже ненавидит и этот замок, и МакГонагалл с Помфри, которые заставляют её есть, и друзей, строящих из себя нянек. Её тошнит от вида еды, но она берёт себя в руки, напоминая, что это часть наказания, и откусывает кусок круассана. И, почувствовав во рту шевеление, она сплевывает кусок на тарелку и видит, что внутри круассана десятки белых червей. Её рвёт прямо в тарелку. Друзья с отвращением смотрят на это, а из зала раздаются смешки. Черви продолжают шевелиться, они разрастаются, пока не превращаются в трещины, разбивающие мнимое воспоминание на осколки. Джинни моментально убирает рвоту заклинанием. Они всегда сидят у самого края, чтобы было легче выводить её на свежий воздух или же подбегать к Гермионе, если вдруг ту за приёмом пищи настигнет очередной приступ. Гарри уже стоит возле неё и нежно гладит по волосам, шепча какие-то успокаивающие фразы, которые не доходят до сознания Гермионы. Она кричит, хрипло и надрывно, и бьётся в истерике. И никто не смеётся над ней. Все знают: Гермионе больно, Гермиона тяжело перенесла войну, Гермиону нужно понять. И если малыши испуганно прячутся под стол, то более старшие курсы продолжают свой завтрак, прекрасно зная, что лишнее внимание лишь усугубит состояние Гермионы. Но они не могут сдержать мимолётных сочувсвующих взглядов в сторону Гермионы. Все хотят помочь ей, но не знают как.       Воспоминания проносятся перед глазами, разбиваются, и Гермиона видит истинную себя. Больную, слабую, почти мёртвую. Вот она спускается после вечеринки, и друзья, видя засосы, боятся, что с ней что-то сделали. И Лаванда вовсе не возмущена излишним вниманием Рона к подруге, а выглядит напряжённой и встревоженной. А потом начинаются галлюцинации, и Гарри регариует как всегда первым, когда она отшвыривает от себя кубок с водой. Конечно, никакой крови нет и в помине, но она её видит и уже не может выкинуть эту картинку из головы. Рон и Джинни тоже вскакивают, когда Гермиона хватает со стола нож и направляет на Гарри. Не палочку, как в ложном воспоминании, а именно нож. Гарри легко может отнять его у неё силой, но он не делает этого. Он снова что-то говорит, обещает, успокаивает. Незаметно подходит к ней и мягким движением забирает нож из её рук. Гермиона хочет закричать, попросить о помощи, но нечто заставляет её броситься прочь из Большого зала в коридоры, полные ужасных галлюцинаций.       Гермиона уже давно катается по полу, зажав ладонями бритую голову. Она чувствует, как приближается нечто страшное, что разрушит окончательно её и без того сломленное сознание. Гермиона лишь замечает, что все воспоминания о Драко подлинные, но это уже неспособно остановить агонию.       Она читает чёртову газету и чувствует тошноту. За несколько секунд она добирается до унитаза, и её рвёт желчью. Нечто внутри неё ревёт и жаждет боли, способной заглушить душевные терзания. Надо достойно нести свой крест, и Гермиона, подойдя к зеркалу, с размаху бьётся о него лицом. Осколки впиваются в лицо, и кровь тотчас же ручейками стекает по коже и падает на белоснежную раковину. В жалких остатках зеркала Гермиона видит, как из её лица торчат осколки, отражая свет лампы и пуская на стены солнечных зайчиков. Гермиона чувствует облегчение. Так надо. Так правильно. Она заслужила. Гермиона идёт по коридорам, и видит ужас на лицах учеников. Мадам Помфри, с которой она сталкивается, разумеется бежит за врачами. Ведь Гермиона переступила черту. И друзья, которых она видит, ошарашены не её романом с Драко, а тем, что она наделала со своим лицом. Никто не кричит оскорбления, никто не бросает в неё кубок. И все до единого понимают, что Гермионе уже не помочь простой поддержкой и заботой. Поэтому ни друзья, ни Забини с Ноттом не спасают её от доктора Харроу.       Гермиона мечетёся по полу. Воспоминания закончились и рассосались, оставив после себя на коже обжигающий холод. Харроу прав. Ты эгоистичная тварь! Боже, ты так ненавидела всех, настолько погрузилась в темноту, что даже не смогла понять, что потеряла связь с реальностью! И Гермиона, не в силах кричать, хрипло воет, пока не приходит санитар и ударами не заставляет её замолкнуть.