Спектр

«…В преддверии дня рождения бывшей Сойки-пересмешницы мы решили навестить Дистрикт-12, однако кажется, что Китнисс Эвердин бесследно исчезла!..» Китнисс выключила звук телевизора, будучи более не в силах выносить репортаж. Пару недель назад ей казалось, что она умрёт от стыда за то, что так неосторожно позволила себе уснуть во время просмотра фильма. Уверенность в том, что Хеймитч не упустит случая издевательски напомнить, как она врезалась в него во сне и как ему пришлось нести её до гостевой спальни, преследовала Китнисс довольно долго — однако Хеймитч ни разу не упомянул произошедшее. Что было довольно странно, но Китнисс разрешила себе просто порадоваться тому, что ей не пришлось краснеть за подобный инцидент. Сейчас же, глядя на экран со сменяющимися кадрами, где лицо журналиста чередовалось с пейзажами её родного Двенадцатого, она понимала ошибочность своего предыдущего суждения. Лекарства, которые она принимала, оказывали успокаивающий эффект, но даже они не смогли полностью заглушить чувства, которые самым ярким огнём зажглись в ней. Китнисс была ошеломлена и растеряна. Она определённо не ожидала того, что в канун её двадцатидвухлетия какой-то репортёр вместе со съёмочной группой рискнёт отправиться в Дистрикт-12, чтобы искать её. Чтобы сообщить всему Панему о том, что Китнисс Эвердин явно нет там. Негодование разливалось по венам медленно, вязко, но неотступно. Как они смели. Какое они имели право вновь вторгаться в её частную жизнь, ища какие-то подробности, после всего того, что случилось?! Ей явно не стоило видеть эту передачу, чтобы не расшатывать свою нервную систему и чтобы не испытывать снова страх перед камерами, готовыми сунуться в любой аспект её существования. Но гораздо более правильным виделось иное утверждение: никому и никогда не стоило лезть в персональное пространство Китнисс Эвердин. Если ей было суждено умереть от гнева на папарацци, то она по крайней мере собиралась испортить им жизнь. Китнисс ещё не знала, что должна предпринять, но не была намерена бездействовать. Хотелось как-нибудь выместить злость на журналистов и на тех, кто вообще позволил им приблизиться к Дистрикту-12; но крушить дом было глупо, а вылить все терзания через слова мешало отсутствие компании: Джулия упорхнула на прогулку по магазинам, а Хеймитча уже дней пять не было в Седьмом. Хотя для душеизлияний всегда оставался Лютик, севший перед ней и уставившийся на неё яркими круглыми глазами. Поколебавшись, Китнисс внутренне признала: наличие кота было намного лучше его отсутствия — но обсуждать с ним проблемы приватности она бы не стала. Джулия, с которой за несколько месяцев пребывания в Седьмом они сделали большой шаг в сторону дружбы, должна была вскоре вернуться — однако она не принадлежала к числу победителей, она не могла в полной мере осознать эмоции Китнисс. Джулия могла быть замечательным человеком, понимающей и сопереживающей личностью — и тем не менее она не знала, каково это: постоянно находиться под прицелом камер, бояться любого неверного слова или жеста и быть зависимой от реакции зрителей. И это знание вставало нерушимой преградой между ними. Невидимой, эфемерной, но всё же существенной. И потому сейчас Китнисс была нужна не Джулия. Тот, с кем она могла разделить понимание тягот бытия победителя, находился далеко. Уже столько её близких покинули её навеки или же временно не могли быть рядом, и теперь этот список вновь пополнился. По убеждению Китнисс, не было такого времени, когда поездка Хеймитча по каким-то важным делам, ждущим его в Капитолии, пришлась бы кстати, но перед её днём рождения она была особенно не к месту. Он обязан был находиться здесь, в Седьмом, чтобы разделить с Китнисс её недовольство телевизионщиками, чтобы поддержать её и заверить, что она справится. Чтобы вновь помочь ей пережить очередное испытание. Но его не было с ней — Китнисс сидела в своей комнате в безлюдном доме, крепко сжимая в руке пульт от телевизора и испытывая страстное желание заставить весь Панем вообще забыть о том, что на свете живёт знаменитая мисс Эвердин. Она очнулась только тогда, когда Лютик, воспользовавшись моментом, запрыгнул к ней на колени, ненавязчиво намекая, что Китнисс должна его погладить. Смирившись с наглостью кота, но не забыв высказать ему своё неодобрение, она запустила пальцы в шерсть Лютика и несколько раз провела ладонью по его голове. Он, казалось, остался доволен действиями хозяйки и замурлыкал. Постепенно расслабилась и Китнисс: методичные поглаживания успокаивали, в то время как мысли медленно покидали её голову, давая необходимую передышку от обработки информации. Стереть запись передачи у неё не получится, а действовать на эмоциях — далеко не лучший выход. Потому Китнисс решила, что чуть позже она ещё раз просчитает варианты, уже с холодным рассудком и как минимум с советом Джулии: ей бы всё-таки пригодилось любое мнение со стороны, раз уж Хеймитч ещё не вернулся. Возможно, потом ей даже придётся связаться с президентом Пэйлор — думала Китнисс, прислонившись к изголовью кровати и закрыв глаза, пока неожиданно для себя не уснула. Она видела море — бескрайнее море фиолетовых цветов, простирающееся до самого горизонта, насколько хватало глаз. Ирисы будто заполнили собой всё обозримое пространство, едва уловимо покачиваясь под слабым дуновением ветра. Распущенные волосы ниспадали свободной волной, хотя Китнисс точно помнила, что они были заплетены в привычную косу. Кожу ласково грели солнечные лучи. Вокруг не происходило ничего, и Китнисс внимательнее огляделась, пытаясь догадаться, зачем её сознание определило её в ирисовое поле. В последние дни её кошмары стали понемногу отступать — она воспринимала это с благодарностью. Чёрная пустота сна, несомненно, выигрывала в её глазах у ужасающих видений. Поэтому новый нежданный сон Китнисс приняла с настороженным любопытством. На лоб упала первая капля дождя, и Китнисс подняла голову к небу: солнце, хоть и не скрылось, явно собиралось позволить небольшой туче напоить землю влагой, заодно намочив Китнисс, — укрыться от дождя было негде. — Китнисс… Она вздрогнула от звучания этого голоса — голоса её погибшей сестры. Молниеносно обернувшись, Китнисс прошептала в пространство: — Прим? — Иди сюда, Китнисс, — вновь позвала её Прим, и она нерешительно сделала шаг в сторону звука. Увидеть сестру, даже если это кошмар, хотелось нестерпимо — тормозило ощущение нереальности происходящего. — Ну же, Китнисс, здесь так красиво! — поторопила Прим, заставив сестру отбросить сомнения. Короткая пробежка между рядами цветов — и Китнисс увидела её, будто она наконец позволила взглянуть на себя. В прошлый раз Прим явилась в сияющих белоснежных одеждах — сейчас сияли её голубые глаза, а одеяние больше не ослепляло Китнисс. — Знаешь, что бывает после дождя, когда есть солнце? — непосредственно спросила Прим, открыто глядя на Китнисс. — Радуга? — полуутвердительно ответила Китнисс, сбитая с толку вопросом сестры и нахлынувшими воспоминаниями о том, как пару раз в хорошие дни они с Прим видели радугу в Двенадцатом. — Да, — с улыбкой подтвердила Примроуз и кончиками пальцев коснулась сестры, после чего показала на небо: — Скоро дождь закончится, и тогда мы её увидим. Только в тот момент Китнисс поняла, что почти не чувствует дождя на себе. Отдельные капли попадали на её лицо и руки, но не мочили её одежду, словно обходя стороной. Это было настолько странно, что в Китнисс лишь укрепилось ощущение иллюзорности окружающего мира. — Прим, мне так тебя не хватает, — наконец сказала Китнисс то, что так давно мечтала. — Я так сильно люблю тебя и каждый день борюсь с собой, — она попыталась обнять сестру, но её руки, к глубокому сожалению Китнисс, прошли сквозь Прим. — Как ты хотела. К горлу подступил ком слёз, и глаза защипало. Китнисс было трудно говорить, а невозможность дотронуться до Прим, когда она стояла в паре шагов, усиливала острую тоску. Китнисс не верила, что когда-нибудь сможет полностью освободиться от этого чувства. — Я знаю, — серьёзно проговорила Прим, — и я очень рада твоим успехам. Не расстраивайся, Китнисс, — мягко произнесла она и вновь кивнула на небо: — Смотри! Там радуга появилась! Манёвр сработал: Китнисс на несколько секунд отвлеклась, зацепившись взглядом за семь ярких полосок, расчертивших небесный свод. И этих кратких мгновений хватило, чтобы Прим успела исчезнуть, напоследок пообещав: — Когда-нибудь мы ещё встретимся.

***

Чем ближе был день её рождения, тем больше Китнисс чувствовала напряжение. Сон с участием Прим, неожиданный, но прекрасный, стал, пожалуй, лучшим подарком от вселенной, и Китнисс, застигнутая им врасплох, но счастливая, старалась удержать полученные положительные эмоции, не поддаваясь негативу. Она жила с мыслями о том, что Прим видит её успехи, все её попытки стать нормальной и гордится своей старшей сестрой. Одобрение Прим было лучшим толчком к продолжению терапии. «Когда-нибудь мы ещё встретимся». Это обещание звучало в голове Китнисс изо дня в день, заставляя вновь и вновь анализировать его и силиться понять, что Прим имела в виду. В конце концов Китнисс пришла к выводу, что она вполне может рассчитывать на новые сны, в которых будет Прим. Пусть всё это было нереальным, пусть её видения — лишь плод фантазии её разума, пусть это не более, чем влияние лекарств. Китнисс была не против подобного самообмана: даже такие встречи с младшей сестрой, спроецированные её воображением, являлись желанным даром. Она не рассказала про свой сон ни Джулии, ни Аврелию, однако Китнисс обсудила его с доктором Силией на одном из приёмов. Говорить о Прим Джулии… Китнисс не могла распознать внутреннее ощущение, которое мешало делиться чем-то настолько личным, хоть девушка и не давала ни единого повода усомниться в ней. Аврелий был далеко, в столице, и не мог видеть всех переживаний Китнисс, как не могла и она наблюдать за его реакцией, движениями, тенями мыслей, пробегавших по лицу; хотя раньше для разговора ей было достаточно одного голоса. Потому сон о Прим так и остался тем, о чём капитолийский врач не знал, хотя Аврелий наверняка бы вновь захотел использовать слова Прим как средство замотивировать Китнисс. С Силией же всё было и проще, и сложнее. Китнисс помнила, что та не поддержала позицию Аврелия и стремление её самой чётко следовать воле покойной сестры. Да и вряд ли бы доктор Вебер пришла в восторг от подобных иллюзий мозга Китнисс, которые её пациентка была склонна выдавать за действительность. Однако в Силии содержалось нечто такое, что исподволь принуждало Китнисс раскрывать секреты и выражать владеющие ею тревоги. Стоило доктору спросить о снах — и она непроизвольно выдала чистую правду. — Мне снилась Прим, — призналась Китнисс на последнем сеансе. — О, вот как, — задумчиво отозвалась Силия, всматриваясь в неё. — Ваша сестра снова велела вам что-то сделать, мисс Эвердин? — Нет, — казалось, отрицательный ответ удивил доктора. — Она показала мне радугу и сказала, что когда-нибудь мы встретимся. С Прим, не с радугой, — уточнила Китнисс, опасаясь, что её речь недостаточно понятна. — Хорошо, — просто проронила Силия и ненадолго погрузилась в размышления. — Советую вам не принимать слова Примроуз на веру, мисс Эвердин: всё же то, что вы видите и слышите, диктует ваш собственный мозг, — произнесла женщина, подтверждая догадки Китнисс о природе её снов. И тем не менее она не планировала отказываться от своих видений. — Я понимаю, — кивнула Китнисс, — но мне кажется, что лучше мне будут сниться такие сны, чем кошмары. — Безусловно, — согласилась доктор. В тот день Силии удалось выудить из Китнисс мнение о капитолийском репортаже: как оказалось, доктор тоже видела его и решила при первой же возможности проработать эмоции своей пациентки. Гнев, до этого затихший в ней, снова волной поднялся в Китнисс, и, преодолев незначительные колебания, она выплеснула своё недовольство во второй раз. Первый раз оно обрушилось на Джулию, которая, как и предполагалось, сочувствовала Китнисс и убедила её не принимать поспешных решений, а для начала спокойно поговорить с мэром Седьмого. На самом деле Китнисс и думать забыла о предложении Олдриджа обращаться в случае необходимости, но ведь глава Дистрикта действительно был тем, кто мог помочь. Напоминание Джулии о нём хорошо послужило на пользу Китнисс: связавшись с мэром, она потребовала исключить любую возможность проникновения журналистов в Седьмой в целом и в Деревню победителей в частности. Олдридж, который не преминул высказать своё неодобрение репортажу, гарантировал полное отсутствие телевизионщиков в Седьмом, чем отчасти успокоил Китнисс. И всё же негодования в ней хватило с лихвой, чтобы посвятить в него и доктора Силию. Китнисс подозревала, что отрицательные эмоции останутся даже на долю Хеймитча. Силия меж тем хвалила выдержку Китнисс и её обдуманные ходы. Это было именно то, чего она ждала от мисс Эвердин.

***

Когда наступило восьмое мая, Китнисс поначалу не ощутила ничего: ни радости, ни грусти… в основном потому, что всё утро она проспала. Вечером накануне она поставила себе цель: докрасить «Офелию», сколько бы времени это у неё ни заняло. Упорство не давало бросить начатое, не завершив его, ведь до того, как полотно будет закончено, оставалось чуть-чуть. Много усилий, много времени — и она мысленно поставила галочку напротив пункта «Раскрасить картину». Поздравив себя с успешным завершением миссии и показав результат работы Джулии, Китнисс отправилась спать глубоко за полночь. Плотные шторы мешали свету проникать в комнату, а отсутствие вразумительных планов на день позволяло спать вплоть до обеда. В эту ночь Китнисс не видела ни одного сна и собиралась вдоволь отоспаться, воспользовавшись тем, что её по крайней мере временно оставили кошмары. Единственным нарушителем спокойствия могла быть Джулия, около месяца назад узнавшая число, в которое родилась Китнисс, и, судя по её подозрительному поведению, готовившая что-то в качестве подарка. Но Китнисс провела с ней бок о бок уже немало времени и поняла, что активность девушки начинала проявляться не раньше полудня. Больничные походы были исключением из её распорядка, и Китнисс каждый раз дивилась силе воли Джулии — сопровождение никогда не было её обязанностью. Разрушить сон Китнисс не смог бы даже Лютик — по какой-то причине кот больше любил предаваться сновидениям в гостиной, оккупировав диван, невзирая на недовольство хозяйки. Она думала, что Лютик просто не желал, чтобы его отдых прерывался криками Китнисс — они случались каждую ночь, в которую её настигали кошмары. Впрочем, Китнисс не возражала: комната принадлежала только ей, и то, что там с видом короля не бродил Лютик, было к лучшему. Хотя бы в том, что кот не будет покушаться на её кровать, она была уверена. Однако в свои рассуждения Китнисс забыла включить самую непредсказуемую составляющую и не смогла предугадать громоподобного в утренней тишине стука в дверь. — С днём рождения, солнышко! — преувеличенно бодро и весело поздравил Хеймитч, едва переступив порог её комнаты. — Какого чёрта? — сонно простонала Китнисс, натягивая на голову одеяло. Конечно, в том, что она не запирала дверь, была только её вина; но кто же знал, что Хеймитч решится на такую подлость? — Неужели ты не рада меня видеть? — нарочито оскорбился он. — Джулия говорила, что ты ждала моего приезда. — Она ошиблась, — буркнула Китнисс из-под подушки, постепенно теряя надежду на то, что ей позволят спокойно поспать. — И вообще, я тебя сюда не звала. — А уж сколько раз я тебя не звал в гости… — с лёгким обвинением, которое Китнисс проигнорировала, протянул Хеймитч. Она уже осознала, что его приход — не более чем маленькая месть за все ранние пробуждения и внезапные визиты, которые она устраивала ему. — Я, между прочим, специально старался успеть тебя поздравить… Договорить Хеймитчу не дала подушка, которую Китнисс прицельно кинула в сторону источника звука. Наивная вера в то, что он уйдёт и оставит её в покое, окончательно растворилась, как только Хеймитч прокомментировал: — Не попала. С раздражённым вздохом Китнисс откинула одеяло, села на кровати и, щурясь от слабо проникающего из-за двери света, угрожающе пообещала: — Ещё одно слово — и попаду. Состроив невинное выражение лица, Хеймитч поднял руки вверх, показывая Китнисс, что сдаётся, и молча ретировался из комнаты. Облегчение, которое при этом ощутила Китнисс, омрачилось фактом понимания того, что больше она не уснёт. Рухнув обратно на постель, она пообещала себе полежать только пять минут и прикрыла глаза — хотя бы на это она имела право, раз уж её разбудили. Однако план провалился, как только Хеймитч вновь зашёл, всё так же не говоря ни слова, и тихо положил рядом с Китнисс какой-то свёрток. Когда за ним закрывалась дверь, она всё-таки ещё раз кинула подушку ему вслед. Технически Хеймитч так и не нарушил молчания, а она так и не попала в цель — отметила Китнисс, разглядывая принесённое нечто. Развернув упаковку, она обнаружила внутри платье и лаконичную записку: «Эффи просила передать тебе подарок. Она очень хотела, чтобы ты надела его». Китнисс не могла не восхититься находчивостью Хеймитча: она не задумалась о том, что разговаривать можно, не используя устную речь. В самом факте написания записки ей мерещилась явная дружеская издёвка, но почему-то злиться не получалось — хмурость, с которой она оглядывала презент от Эффи, исчезла, и слабая улыбка настойчиво пыталась закрепиться на её губах. Возможно, день начался не так уж и плохо. Платья не были той одеждой, которую Китнисс сознательно предпочитала носить. Не тогда, когда одно из центральных мест в её жизни занимали охота и ежедневное выживание, и не тогда, когда её тело было исчерчено шрамами. Однако этому фиолетовому платью из струящейся ткани она дала шанс. Несмотря на то что у него были открытые плечи и вырез, это был подарок Эффи — Эффи, которая не забыла её и которая переживала за неё. К тому же Хеймитчу пришлось героически выдерживать общество их бывшей сопровождающей, а потом ещё и быть курьером. Китнисс рассудила, что может вознаградить усилия сразу двух человек; а остатки шрамов, которые ещё не успели пройти… Что ж, перед Джулией и Хеймитчем она позволила себе не скрывать их. Погода стояла достаточно тёплая, чтобы Китнисс не боялась замёрзнуть в лёгком платье. Подумав, она удержалась от того, чтобы собрать волосы в косу, и оставила их распущенными. Впервые за долгое время Китнисс осознала, что ей нравится, как она выглядит. Отражение в зеркале не вызывало отторжения, как раньше, а вполне устраивало её. Быть может, терапия на самом деле уже влияет на неё — рассуждала про себя Китнисс. В любом случае ей было интересно, как далеко всё зайдёт и какие ещё результаты принесёт лечение. И первым из них стало удивление. Сначала Китнисс успела насторожиться неожиданному коллективному молчанию — и Джулия, и Хеймитч не сразу нашлись со словами при виде неё, — однако то, что она услышала дальше, успокоило её и даже несколько… польстило? — Какое замечательное платье! — первой улыбнулась Джулия, подходя к Китнисс и лучше рассматривая её. — Скрывать твою красоту от мира — настоящее преступление, — категорично припечатала девушка, ловя взгляд смущённой Китнисс. — Неплохо выглядишь, дорогая, — сдержанно похвалил Хеймитч, стараясь как можно скорее скрыть все эмоции, — очень неплохо. — Спасибо, — поблагодарила Китнисс, и почти сразу же оказалась сбита озарением Джулии. — Точно! — воскликнула девушка, прищёлкнув пальцами и не заметив недоумённые взгляды, направленные на неё. — Китнисс, стой тут и никуда не уходи! — долетел приказ с лестницы, по которой стремительно поднималась Джулия. — Как там Капитолий? — поинтересовалась Китнисс, следя глазами за тем, как от лестницы в их сторону плавно направился Лютик. Перемещения кота в пространстве до сих пор оставались загадочным явлением — Лютик мог оказаться в любой части дома, а предугадать его маршрут было почти невозможно. — Стоит, — односложно ответил Хеймитч. — Как подробно, — съязвила Китнисс, наконец повернув голову к своему визави, который на это лишь пожал плечами, но ничего не сказал — вернулась Джулия. — Хотела поздравить тебя вечером, но поняла, что просто не могу тянуть, — чуть запыхавшись, объяснила она, держа руки за спиной. — Признаюсь честно: не могла решить, что подарить тебе на день рождения, особенно когда ты упомянула, что не хочешь ни самого праздника, ни подарков… — Да, и это абсолютная правда, — вставила Китнисс, пока внутри неё всё странным образом замерло. — Поэтому я выбрала не слишком большой подарок, но надеюсь, что он тебя порадует, — закончила Джулия и протянула коробочку, перевязанную лентой. — Что это? — спросила Китнисс с любопытством, приняв из рук Джулии вещь. По весу та не была тяжёлой, но и невесомой её назвать было нельзя, и от того, чтобы узнать, насколько далеко простиралась чужая фантазия в выборе подарков, Китнисс отделяла всего пара движений. — Открой, — подтолкнула её дарительница, испытывая чуть ли не большее нетерпение, чем сама Китнисс. И она так и сделала. Потянув за край ленты, Китнисс развязала её. Остался последний барьер — крышка коробки. Когда исчезла и эта преграда, обнажилось содержимое подарка: фиолетовый шарф — лёгкий, полупрозрачный, почти воздушный с виду — и вытянутый по форме шестигранный камень, отбрасывающий блики на свету. Наверное, оба этих предмета заняли бы одно из последних мест в мысленном списке Китнисс, где она могла бы перечислить ожидаемые варианты презентов от Джулии. И тем не менее это было приятно. У жителей Двенадцатого было мало возможностей дарить и получать подарки, так что подобный ритуал не входил в число привычных для Китнисс действий, и то, что девушка, с которой они были знакомы меньше трёх месяцев, подготовила подобный сюрприз, желая порадовать Китнисс, отзывалось теплом в душé. Она никогда не была чересчур сентиментальной — сейчас же Китнисс, вопреки этому факту, ощущала себя растроганной. — Конечно, скоро начнётся знойное лето, но никто не отменял то, что могут наступить внезапные холода, — зачастила Джулия, испугавшись молчания Китнисс, — и я решила подарить тебе небольшое средство по борьбе с ними. Надеюсь, этот шарф согреет тебя и подарит хорошие воспоминания, — стараясь звучать оптимистично, закончила девушка. «А ещё такой лёгкий шарф хорошо скроет шрамы, и при этом в нём не должно быть жарко», — отметила Китнисс про себя. Если вдруг ей всё-таки не удастся полностью вывести их, шарф здорово пригодится на случай выхода в толпу. — Мне очень нравится, — вынесла свой вердикт Китнисс, одаривая Джулию робкой улыбкой. — А что это за камень? — Аметист. Меня убеждали, что он принесёт владельцу счастье, а ещё поможет при стрессе, бессоннице, головной боли и даже депрессии, — перечисляла Джулия, последовательно загибая пальцы. — Уж не знаю, насколько можно верить продавцу, но он клялся в этом памятью своих предков. — Вот мы и проверим, — заключил Хеймитч, который, как оказалось, внимательно слушал Джулию. — Видимо, теперь ты просто обязана стать счастливой, солнышко, — усмехнулся он, обращаясь к Китнисс. — Ну раз уж меня к этому призывают даже камни… — протянула она и рассмеялась. Однако, несмотря на смех, всерьёз обдумывать будущее выздоровление было странно. Отступившие кошмары и ослабевшие меланхолия и чувство вины были доказательством пользы терапии, показателем того, что она на верном пути. Иногда Китнисс на самом деле ненадолго позволяла себе погрузиться в предугадывание будущего, но вскоре возвращалась к реальности — так было намного проще и безопаснее. Вот и сейчас она старалась переключиться на что-то другое, перенаправить своё внимание на что угодно, кроме колющих своей неопределённостью раздумий о грядущем. И ей это с блеском удалось: суета праздничного дня, основным организатором которой стала Джулия, полностью вовлекла в себя Китнисс. Тёплая солнечная погода без дождя послужила предлогом отметить день рождения на заднем дворе. Китнисс, поначалу не одобрявшая не только подобие пикника, но и сам факт празднования, на свежем весеннем воздухе изменила своё мнение: она уже забыла, как любила проводить время на природе, уходя в лес, и какое ощущение свободы появлялось при этом. Под вечер начало холодать, и Китнисс предложила вернуться в дом, получив полное одобрение Лютика: он, казалось, тоже хотел поскорее оказаться дома, рядом с большим мягким диваном, который, невзирая на протесты Китнисс, ему позволяла занимать Джулия. Сама девушка под конец дня вела явную борьбу со сном, где проигрывала. — Встала раньше обычного, да ещё и уличный воздух, похоже, нагнал сонное состояние, — в который раз зевнув, оправдалась Джулия. — Пойду я, наверное, спать, — решила она и, не тратя лишнего времени, направилась в сторону комнаты, напоследок помахав рукой. — И снова мы остались вдвоём, — прокомментировала Китнисс, не включив в подсчёты Лютика, — кот, свернувшись клубком, не проявлял никакого интереса к окружающему миру. — И снова у меня возникло такое чувство, что ты опять собираешься допрашивать меня, — в тон ей отозвался Хеймитч. — Скорее, потребовать свой подарок для начала, — с ухмылкой произнесла Китнисс, не став говорить, что на самом деле планировала начать расспросы. На краю сознания мелькнула мысль о том, что это действительно было бы похоже на допрос: они с Хеймитчем сидели в столовой друг напротив друга, и Китнисс могла бы показаться себе дознавателем. — Ты так уверена в том, что он есть? — приподняв брови, спросил Хеймитч, на что она уверенно кивнула. — Может, я вообще забыл про него? — Ты выдал себя ещё днём, когда нагрянул с поздравлениями и сказал, что боялся опоздать, — слегка отклонившись назад, сообщила Китнисс, глядя на него с видом победительницы. — Поймала, — со смешком согласился Хеймитч и продолжил: — Твой подарок лежит у меня дома. Подожди немного — я принесу его сюда. — Ну уж нет, — быстро отрезала Китнисс, взвесив все за и против. — Пойдём вместе, а то вдруг ты забудешь вернуться, — пояснила свою позицию она, поднимаясь с места. — Я почти что оскорблён твоим поразительным недоверием, — шутливо отметил Хеймитч, позволяя Китнисс идти первой. К счастью, их дома располагались по соседству, и дорога не заняла много времени, лишив Китнисс шанса долго гадать о подарке. Хеймитч мог быть непредсказуем, и она опасалась потратить часы, пытаясь постигнуть его замысел. — Не буду повторять слова Джулии и врать, что не знал, какой подарок выбрать, — проговорил Хеймитч, вручая ей очередную коробку, но на этот раз бóльшую, чем была у Джулии. Заинтригованная его словами Китнисс не оттягивала момент вскрытия коробки, а сразу избавилась от упаковки, открывая подарок. — Это?.. — сорвался короткий вопрос с губ Китнисс, в неверии вглядывавшейся в Хеймитча. — Ты же лучница, дорогая, — начал объяснять он, — и охотница. Рано или поздно ты снова возьмёшь в руки лук, и я подумал, что с крагой и перчаткой тебе будет удобнее делать это. Не хочу, чтобы потом у тебя были ушибы или что-то вроде того, — добавил Хеймитч. В Двенадцатом у неё не было возможности заботиться об аксессуарах к луку, и без повреждений её стрельба не обходилась. Позже, когда её снаряжение перешло в зону ответственности стилистов и мастеров военного дела, ей, конечно, выдавали защиту — и краги, и перчатки, которые периодически портились, — но всё это осталось далеко в Капитолии или в Тринадцатом. А сюда Китнисс не взяла даже верный лук — он был перевезён в Седьмой по инициативе Хеймитча. — Спасибо, — выдохнула она, тронутая заботой. — Не знаю, когда мне снова разрешат брать в руки оружие и захочу ли этого я сама, но я ценю то, что ты переживаешь за сохранность моих конечностей, — улыбнулась Китнисс и заметила, что после изъятия краги и перчатки коробка не опустела. — Не хочешь примерить? — поинтересовался Хеймитч, увидев замешательство Китнисс. — Всё должно подойти по размеру, но лучше удостовериться. Но Китнисс почти не слушала его — её глаза приковал тонкий альбом, в котором, судя по всему, находились фотографии. С осторожностью она извлекла его и провела пальцами по поверхности. Волнение и трепет, обрушившиеся на неё, заставляли слегка дрожать её руки, и Китнисс медлила, не решаясь заглянуть внутрь. — Хеймитч, что в этом альбоме? — с напряжением произнесла она, не отводя взгляда от его серой радужки. — Фотографии, солнышко, что же ещё, — ответил Хеймитч, чуть удивлённый её непонятливостью. — Вспомнил, что у меня завалялось несколько штук, а сейчас нашёлся повод отдать их тебе. — Это какие-то фото с Игр, из Капитолия? — уточнила Китнисс, чувствуя, как внутри неё что-то всё больше и больше накаляется. — Нет, — развеял её подозрения Хеймитч одним словом. — Это фото твоего отца в молодости, совместные снимки твоих родителей. Их немного, потому что искусство фотографии никогда не было развито в Двенадцатом, но мне показалось, что ты бы не отказалась получить их. По мере того, как Хеймитч говорил, её сердце билось чаще. Не выдержав, Китнисс открыла альбом, бегло, но жадно просматривая фото, и ощутила, как её глаза становятся влажными. Смотреть на счастливые лица матери и отца было и радостно, и больно. Она так сильно ценила каждую крупицу памяти об их с Прим папе и бережно хранила воспоминания, а теперь Хеймитч подарил ей бесценные моменты прошлого, которые навсегда останутся с ней. — Ты специально ездил за этим альбомом в Двенадцатый, не так ли? — подняв голову и сдерживая слёзы, сдавленно узнала Китнисс. — Пришлось сделать небольшой крюк, — кивнул Хеймитч. И оказался заключён в тиски объятий Китнисс. Выразить благодарность как-то ещё, кроме простого «спасибо», передать часть бури чувств, которая поднялась в её душе, — это был порыв, над которым она не раздумывала, а просто поддалась ему, позволив себе отпустить эмоции. Забыть о том, что это ей вовсе не свойственно, о том, что Хеймитч также никогда не славился чрезмерной яркостью проявления чувств, и о том, что они почти не практиковали объятия без какой-либо цели. Сейчас Китнисс просто разрешила себе стоять, обнимая Хеймитча, не сдерживать слёзы счастья и прислушиваться к ритму своего сердца.