До встречи, Грейнджер

      

Саундтрек:

Chezile - Beanie

      Кабинет в кирпичном доме пах сыростью.       Дождь продолжал барабанить по скошенной стеклянной крыше в такт пальцам Грейнджер, которая последние десять минут бессовестно мучила деревянную поверхность стола своими ногтями. Туман медленно опускался на землю, укутывая Лондон в серое покрывало, придающее старинному городу присущую ему загадочность и таинственность.       Колкая прядь, вцепившаяся в кожу, девушке никак не мешала, пока её глаза в n-ый раз не прошлись по пергаментам, разбросанным по столу. Имена трёх англичан танцевали в такт мыслям, случайно всплывающим в голове шатенки: слова плыли по кругу и отдавались эхом где-то в чертогах разума, словно, если они сделают ещё один оборот, — решение появится само собой. Словно она недостаточно громко зовёт, слишком слабо тянется, и будто бы — вовсе не ждёт.       Смерть. Италия. Гестион. Яд.       Гермиона тяжело вздохнула, обессиленно опускаясь на стол. Вдыхая запах тёмного дерева, она на секунду усомнилась в собственных умственных способностях — чувство безнадёжности, будто бы она слишком (но недостаточно) близко подобралась к разгадке, глубоко засело в грудной клетке. Она ненавидела это чувство. Когда решение почти на языке — и в последний момент испаряется, насмешливо, как призрак.       Что-то в этом всём ей не нравилось. Особенно — виновник происходящего. Гермиона чувствовала: кто-то за этим стоит. И страх надвигающейся беды давил со всей своей тяжестью. Неизвестность — мерзкая, обволакивающая, липкая — вызывала отвращение. Грейнджер всем сердцем презирала её и мечтала избавиться. Будь неизвестность человеком — Гермиона точно схватила бы её за воротник скользкой рубашки, в сердцах выкрикивая: «Хватит! Прекрати!»       Какой мотив? Зачем? Почему?       Надежда на лучший исход всё ещё грела нутро. Каждое опасение обязательно сопровождалось внутренними контраргументами в пользу хорошего:       Даже если и так — они ведь не смогут использовать его в своих целях.       Ну и что, что украли? Без сопроводительных документов Гестион — просто украшение.       Можно поставить в гостиную вместо камина.       А бумаги ведь сожжены. Не так ли?       Гермиона вздрогнула в такт собственному сердцебиению, когда в дверь неожиданно постучали. Громко. Напористо. Нетерпеливо. Стук был не просьбой, не предупреждением и не попыткой соблюсти личные границы — это было требование. Капризный топот маленького ребёнка, требующего внимания.       — Да? — резко.       Гермиона нервно поджала губы, сжимая спинку стула.       — Ты долго? — голос Рона звучал тяжело, нетерпеливо, требовательно, словно продолжение того самого стука, навечно отпечатавшегося в тёмном дереве двери. — Флёр и Билл устраивают семейный ужин в честь беременности.       Грейнджер устало опрокинула голову, тяжело вздохнув. Вслед — точно такой же вздох. В голове навязчиво колотилась мысль, подступая комом к горлу: из-за поглощённости делом она осмелилась на непростительное. Забыла. Забыла о важном. Семья. А ты забыла. Словно тебе наплевать.       — Что? — голос Рона не успокаивал. Гермионе жутко хотелось услышать что-то более «правильное».       Наверное, в поиске оправданий — себе, своей загруженности, расследованию — Грейнджер ожидала услышать от него что-то, что обычно говорят партнёры.       Слова поддержки. Понимание.       Или, по крайней мере — порицание.       — Прости. Мне очень жаль, — еле слышно выдавила Гермиона, с трудом борясь с внутренним голосом, который так и норовил обозвать её кучей неприятных слов. — С тех пор, как Кингсли рассекретил документы, прошло уже несколько недель, а мы совсем не сдвинулись с места… И… И ещё Блейз… они совсем не…       — Слушай, — перебил Рон, словно разговаривая с пятилетним ребёнком, пролившим молоко. Спокойно, но с оттенком усталости, смирения и — отчуждённости. — Ещё во время войны твоё желание защищать нас… Оно… Ты всегда заботилась о нас, ты всегда была рядом. И это казалось правильным. Ведь так и поступают близкие люди, не так ли?       Гермиона следит за тяжёлыми шагами Рона, пока он медленно подходит к ней. Уизли опускается на колени перед девушкой, протягивая к ней руки.       — Гестион — это не твоя забота. Ты сделала всё, что могла. Я не понимаю, почему ты позволяешь этому расследованию отдалять нас друг от друга.       — В каком смысле не моя? — Грейнджер почти задыхается от возмущения, словно все их разговоры за ужинами были обращены в стену. — Я ведь говорила тебе, чем это исчезновение грозит всем нам. А что, если мотив тех, кто организовал похищение, ещё хуже, чем у Реддла? Малфой объяснял, что Гестион…       — Вот видишь! — Рон вскакивает на ноги, возмущённо размахивая руками. — Ты говоришь только о работе! Тебе совсем наплевать на то, что между нами происходит? Мы отдалились, Гермиона!       — Да, я сожалею, что из-за работы мне приходится меньше времени посвящать тебе, — Грейнджер поднимается, хмурясь и наблюдая, как Уизли качает головой. — Но это моя работа. Я обязана найти артефакт.       — А чем твои итальянцы занимаются? — Рон усмехается, шумно вдыхая тяжёлый воздух. — Ты что, одна этим занимаешься? То, что твои слизеринцы проспали пропажу, не делает тебя одной виноватой.       — Но как представитель британской делегации, я тоже несу ответственность! Три сотрудника министерства свели счёты с жизнью, и я бьюсь об заклад — они не сделали это добровольно. Если британцы замешаны, мы обязаны найти, кто…       — Твоя обязанность — быть рядом со мной! Держать мою руку! — Рон срывается на крик.       Гермиона на мгновение замирает, вглядываясь в его лицо. Его голос — надломленный, как у обиженного ребёнка — отзывается эхом в голове.       И почему-то звучит это так… неправильно.       — Я не могу быть рядом с тобой постоянно, — тихо произносит она, тяжело вздыхая, стараясь смягчить тон. — Я… я не хочу этого, Рон. Я не хочу теряться в быту, не хочу, чтобы каждый день был похож на предыдущий. Я хочу иметь смысл. Я хочу быть полезной. Нужной.       — А я? Мы? Мы есть в твоих желаниях?       Этот вопрос всплывает в голове Гермионы в виде кинокадра. Трое рыжеволосых детей висят у неё на руках, в то время как она судорожно пытается перевернуть яичницу на сковороде. Запах — слишком приторный. Её начинает тошнить. Рон — правильный. Добрый. Не пьёт, не обижает, не кричит. Хочет сына и посадить дерево. Но почему-то именно в её жизни это ощущается как ошибка.       От усталости и бессилия Гермиона опускает плечи. Словно позволив невидимому грузу свалиться на старый паркет.       — Сегодня вечером Министерство устраивает ужин в честь приезда итальянской делегации, — осторожно говорит она.       Возмущённый вздох Рона её не останавливает.       — Мы могли бы…       Хлопок аппарации звучит в голове как жирная точка. Как молчаливый ответ на недосказанность. Гермиона шумно вздыхает, оборачивается через плечо — и взгляд цепляется за колдографию.       Блондин. Нахмуренные брови. Напряжённые губы.       Карие глаза скользят по пергаменту, останавливаясь на мелком шрифте:       «Драко Малфой, разведчик артефактов при Министерстве Магии Италии, первым заметил странности в структуре сферы Гестиона — мелкие, но ощутимые расхождения, которые невозможно было бы подделать без глубоких знаний в тёмной магии…»

***

      Рыжие локоны можно спутать с пламенем огня, которое было способно сжечь всё квидичное поле дотла. Руки уверенно держат метлу, движение мышц видно сквозь форму, которая словно слилась с кожей, и кажется, будто каждая вышитая нить послушно складывается в нужную складку, не мешая игроку выполнять маневры, уклоняясь от летящего, тяжёлого мяча.       Её лицо светится, горит, выглядит ярче солнца, когда в глазах виден нескрываемый огонёк, который наблюдает за игрой. На фоне видна толпа зрителей, которые в восторге вскидывают свои руки вверх, пока движение их губ синхронно выкрикивает лишь одно имя, и если бы колдография издавала звуки, слышно было бы лишь одно имя:       «Джинни»       Уизли прижимается лицом к коленям, тихо всхлипывая, и до последнего не позволяя скупой, но такой горькой и обидной слезе выступить из её потухших глаз. Её взгляд опустошённый, смотрит на старую колдографию, расположенную на первой странице «Еженедельника: Квиддич», рядом с которой так издевательски блестел заголовок:       «Восходящая звезда квиддича: Джинни Уизли»       Ты обижена на свою же жизнь, отсюда твоя черствость и нежелание идти навстречу.       Слова Забини, на удивление, не злили. Уизли не чувствовала злости, ей не хотелось расцарапать самодовольное лицо парня ногтями, не хотелось доказать обратное, и не было никакого желания это делать. Потому что он был прав, обида была.       Список вещей, которые ненавидела Джинни, был велик: была там и работа, и Филсер, и запах жарённого масла, но весь этот список можно было бы закрыть лишь одним словом.       Жизнь.       Находясь в больнице святого Мунго, каждая фраза её близких заставляла эту ненависть лишь увеличиваться, ведь поддержка в стиле «Значит так было суждено» совершенно не вызывала в девушке тягу к жизни, а наоборот. Рыжеволосая хотела спросить у этой проклятой судьбы, за что она так с ней поступила? Почему втоптала все желания, ожидания и планы в грязь? Смешала их с помоями и выбросила на улицу, словно ненужные объедки. Будучи закалённой строгой дисциплиной и квиддичем, в последние два года Уизли бросила все свои силы на скрытие собственной уязвимости, словно приняла удар судьбы и смирилась.       Джинни и смирение?       Не смешите.       Девушка грустно улыбнулась собственным мыслям: у неё совсем не осталось сил. Закрыться в комнате и никогда не видеть солнечный свет — вот чего ей хотелось.       Глаза медленно плывут по полу, натыкаясь на разбросанные бумаги с отчётами касательно её расследования по поводу яда. Последние две недели Уизли выходила из дома лишь пару раз. Стоило ей только переступить порог министерства, как она, укрываясь, словно шпион, сбегала в лабораторию, продолжая работать над формулой неразгаданного яда. Джинни медленно прочитывала каждое слово, выведенное её рукой на пергаменте, будто бы думая, что в очередной запятой или точке она найдёт точную разгадку, но конец каждого предложения был для неё тупиком.       — Toxica Revelare, — шепотом произнесла Джинни, пальцем проводя по эскизу молекулы яда, изображенного на бумаге. — Почему не сработало?       Заклинание выявления содержимого яда не работало, и Уизли действовала по инструкции, взятой из учебников магглов, по сути, логикой, химией и наблюдением. Благо, библиотека Грейнджер будто бы не имела абсолютно никаких границ, и по соседству с фолиантами о зельеварении, Гермиона нашла для Джинни книги о маггловской токсикологии и биохимии. Работа в лаборатории отвлекала Уизли, будто бы выдергивая её из бренного бытия собственного существования под названием «жизнь», а также служила для неё укромным местом, где она могла спрятаться от слишком навязчивого брюнетта, который, справедливости ради, после последнего спора больше не появлялся. Встревожило ли это эго Уизли? Ей не нравилось чувство, которое она испытывала рядом с итальянцем: её двулетняя игра в «смирение» будто бы ей практически поддалась. Джинни могла бы назвать себя превосходной актрисой, так как ни у кого вокруг не возникало вопросов по поводу её самочувствия, будто бы все приняли её «новую жизнь», делая вид, что это было правильным.       Или же её окружение тоже было театральными героями, изображавшими одобрение её новой жизни. По меньшей мере таковой была Гермиона, которая с неохотой согласилась устроить Джинни в Министерство, напоследок спрашивая:       «Ты уверена?»       Джинни не была уверена ни в чём: единственный смысл её жизни был жестоко отобран, выхвачен из рук, когда в её глазах пылал огонь и страсть к жизни. У Забини этого огня не было, что невероятно возмущало рыжеволосую: имела бы она хотя бы малейшую долю его положения, хотя бы один шанс, последняя игра, возможно, всё было бы совершенно по-другому. Блейз не ценил того, что имел, тратил свои деньги направо и налево, относился к квиддичу как к хобби, игрушке, которой можно поиграть на досуге.       Джинни это злило. Такое отношение она принимала лично на свой счёт, и Уизли справедливо считала, что подобное поведение Забини было недопустимым. Но и сделать она ничего не могла.       Это не её жизнь. Не её квиддич. Её жизнь — это красное лицо Филсера, маленький рабочий стол рядом с Ратильдой и куча сожалений, которые навсегда останутся отпечатком в её потухших глазах.       Джинни взглянула на часы, недовольно хмурясь и тяжело вздыхая. Её взгляд медленно прошёлся по комнате, в которой творился полный беспорядок, и наткнувшись глазами на темно-зелёное платье, что ждало своего часа, Уизли вновь недовольно скривилась.       Темно-зелёный. Его цвет.

***

      Апрельский воздух был свежим, что не радовало парня, который уже несколько дней боролся с мигренью. Сигарета послушно лежала в длинных пальцах, медленно тлея на воздухе, словно смиренно ожидая губ своего хозяина. Малфой облокотился о железные поручни балкона, взглядом пройдясь по огням Лондона. Огни жилых домов казались такими беззаботными, но при этом невероятно шумными. Драко искренне считал, что жизнь маглов не была обременена тяжестью магии, что текла в его чистокровных жилах и чувствовалась, как тугой узел на шее, который стягивался всё туже и туже, шантажируя и пугая очередной катастрофой. Даже Малфой Мэнор, будучи уединённым и удалённым поместьем, чувствовался как миллион шумных Лондонов, в котором ему никогда не найти покоя. Драко морщится, меняется в лице и напрочь забывает о потухшей сигарете, когда в голове возникает образ семейного гнезда.       Моя кровь. И я её ненавижу, но от неё не отмыться.       — Что ты делаешь?       Малфой оборачивается и театрально закатывает глаза, натыкаясь на осуждающий взгляд Забини.       — Прыгаю с балкона.       Блейз встаёт рядом с Малфоем, устремив свой взгляд на город, с которым он навсегда останется лишь незнакомцем. Драко наблюдает за сосредоточенным взглядом друга, словно вчитываясь в морщинки между бровей.       — Ты всё ещё надеешься, что в этом мире есть логика?       Драко вопросительно поднимает бровь, на секунду задумавшись над словами Блейза. Вспомнив последние две недели своих поисков, Малфой усмехается услышав эти слова.       Он стоял перед бывшими Пожирателями, чувствуя, как в груди замерло сердце. Голова немного кружилась от неизбежного чувства отвращения и желания помыться. Слишком знакомые лица. Слишком давно забытые слова. И всё равно, когда он произнёс это, его голос звучал решительно, будто бы не было ни ненависти, ни боли.       — Я сын Люциуса Малфоя, — голос был холодным, чётким и твёрдым. — «Если это поможет мне узнать, что произошло с Гестионом, то я буду говорить это снова и снова».       Всё было как раньше. Те же лица, те же пренебрежительные взгляды, только теперь он не был тем мальчиком, который жил ради похвалы и ожиданий. Он был кем-то другим. Но в этой комнате, среди старых Пожирателей, всё равно оставалась одна истина — его фамилия была его ключом к ответам.       Один из Пожирателей усмехнулся, бросив на него презрительный взгляд.       — Так ты всё ещё хочешь разбираться с этим, Малфой? Ты же сам прекрасно понимаешь, что это тебе не по силам. И не твоя кровь, не твоя фамилия уже не могут помочь.       Драко почувствовал, как его внутренний мир взрывается от этих слов, но внешне оставался спокойным. Он не был готов сейчас вступать в пустую перепалку. Зачем ему это? У него была цель.       — Моя фамилия — это всё, что вам нужно знать. А вот что мне нужно знать, так это где Гестион, — его голос был хладнокровным, даже чуть насмешливым, но в душе всё кипело. Он был готов играть по правилам, по своим правилам. Даже если это означало, что ему придётся снова использовать свою фамилию как ключ.       Пожиратели переглянулись, и в их взглядах мелькнуло понимание. Он был одним из них — всё ещё Малфой, всё ещё с теми самыми связями, которые могли бы дать ответы. Он был не тем, кем его представляли в их мире, но он был тем, кем мог стать, чтобы получить то, что ему нужно.       Они замолчали. Несколько секунд тянулись в молчании, пока один из них не откинулся на спинку кресла, его лицо искривилось в зловещей улыбке.       — Ты хочешь найти Гестион? Почему бы не спросить у отца? — сказал он, и в его голосе была ирония. Это было как предсказание. Но Драко знал, что сейчас было не время для слов. Время для действий.       Драко опустил свой взгляд вниз, наблюдая, как последний пепел медленно падает вниз. Он взглянул на потухшую сигарету в руках, его взгляд впился в серый кончик, в погибший фантом символьного спокойствия. Малфой сжал сигарету в ладони, и через сжатые пальцы на мгновение промелькнул свет, забирая остатки сигареты за собой.       — Пожиратели ничего не знают. Даже если им что-то известно, они не расскажут об этом.       — А твой отец?       Драко недовольно взглянул на Блейза, на секунду понадеявшись, что он увидит задорство в глазах друга, и его слова — это не всерьёз. Забини нахмурился, убивая последнюю каплю надежды блондина.       — Сегодня вечером твои родители…       — Следи за собой, Забини, — нервно отрезает Малфой, в ответ получив тяжёлый вздох. — Не лезь в мои дела.       Малфой нервничал и злился, когда дело касалось его родителей. В перерывах между своим расследованием и курением, последнее, о чём хотел думать блондин, это о его семейном конфликте, но вокруг него всё было связано с этим отвратительным аристократизмом. Возможно, Малфой сам искал в надменном взгляде Блейза — своего отца, а в касаниях Астории — свою мать. Гринграсс была на неё похожа своей грациозностью, но и ощутимым холодом. Каждый раз, когда брюнетка «невзначай» касалась Драко, по его коже проходил электрический ток, который напрочь выбивал из него всякое желание вновь сталкиваться с молодой девушкой. Это, видимо, её не огорчало, что Малфою безусловно нравилось: он не знал логики девушек и природы их поведения, но безразличие Астории было для него очень приятным.       Была ли Грейнджер к нему безразлична?       Драко не видел её на протяжении двух недель, что временами проскальзывало у него в голове. Мысли о шатенке парень списывал на желание убежать от собственных мыслей касательно ненависти к своей фамилии, а думать о бывшей сокурснице ему, на удивление, нравилось. Скорее, будучи человеком любопытным, Драко искренне было интересно наблюдать за Гермионой в собственных мыслях, следить за её поведением, за словами, что она произносила две недели назад. Возможно, протяни он ей руку помощи и предложив расследовать дело вместе, они бы быстрее сдвинулись с мёртвой точки, но затея о сотрудничестве с бывшей гриффиндоркой казалась ему… Сомнительной.       Хлопок аппарации. Мраморный пол.       Выругавшись себе под нос, Драко подправил свой галстук, мысленно проклиная слишком задумчивого Забини, который в перерывах между игрой в начальника и заносчивого парня слишком часто и долго молчал.       Зал был огромен, и почти всё в нём было выстроено в белых тонах — от стен, украшенных полупрозрачными занавесками, до столов, накрытых белоснежными скатертями, усыпанными мелкими сверкающими камешками. Белые цветы, как снежные хлопья, были везде — на каждом столе, в каждом уголке, в вазах, ставшие почти неестественными в своей красоте. Они выглядели будто символизировали свет и чистоту, но всё это было настолько гипертрофировано, что Драко невольно почувствовал, как его затошнило. В этом месте было что-то почти невыносимо стерильное и искусственное, как если бы каждый сантиметр воздуха здесь был вымыт и очищен от каких-либо изъянов.       Толпа гостей с их официальными нарядами, магами и волшебницами в драгоценных украшениях, как в ядовитых коконах, заполняла пространство. Всё это сочетание лишней роскоши и белого света напоминало ему не бал, а скорее какой-то театральный спектакль, в котором все играли роли.       — Я больше не могу здесь находиться, — произнёс Драко, обходя группу очередных министерских чиновников, которые с восторженными взглядами обсуждали последнее достижение британского квиддича.       Блейз, стоявший рядом, заметил его реакцию и усмехнулся, оглядываясь вокруг. Этот балаган явно не был его миром, но он был готов терпеть ради цели. Забини даже наклонился, обращая внимание Драко на стоявшего подальше Филсера, который слишком неистово хохотал.       — Может, это не ловушка, но что-то здесь определённо не так. Это британцы, помни, они всегда подозревают всех, кроме самих себя, кто связан с Гестионом.       Драко кивнул, не отрывая взгляда от толпы. Всё вокруг его раздражало, но внутри его было что-то ещё.       — Мне нужно это всё пережить, — произнёс Драко, сжимая бокал шампанского и наблюдая, как высокая фигура вальяжно, словно плывя, прошла мимо него.