из праха

На что дан страдальцу свет,

и жизнь огорченным душею,

которые ждут смерти, и нет ее.

Книга Иова 3:20–21

Захолустный городок, пропахший рекой и рыбой, который затесался рядом с Офицерской школой морской пехоты и военным аэродромом. Водитель вбивает координаты единственного бара в Уайдвотер. — 15 блядь минут, — он качает головой. — Не зря сука потратили 200 баксов на аренду, а, Джоуи? — Не пизди, Мёрвин, — тот лениво откидывается на сидении, делая глоток холодного пива. — Ты чё последние карманные деньги потратил, которые тебе мамка дала? Ник, который сидит рядом, демонстративно закатывает глаза. — У них так всегда. Как старая заевшая пластинка. Со временем привыкаешь, но всё равно заёбывает. — Эй, Никки, ну ни хуя! — искренне возмущается Джоуи. — У меня ни одной шутки не повторилось за всё время. — Это тебе так твоя мамка сказала, пупсик? — Продолжает подначивать Мёрвин. Ханна с трудом сдерживает улыбку. — Я же говорил. На самом деле Нейтан оказывается прав, и дойти пешком от базы до Уайдвотер было бы проще и быстрее. «Bobo Hall» — типичный провинциальный бар, где имеют привычку напиваться вояки в увольнении. Место, где можно ненадолго забыть о дисциплине и грядущей войне. Иногда дерутся до кровавых соплей, а потом всё так же вместе горланят песни, которые вышли из моды еще в прошлом веке. В воздухе плывёт сизыми лохмотьями тяжелый сигаретный дым. Смешивается с запахом пролитого пива и чего-то жареного. Играет какая-то рок-группа. Музыка гремит, но кажется бездушной. Что-то настолько старое, что Ханна даже не узнаёт мелодию. Посадка не полная, но зал наполнен монотонным гулом пьяных голосов. Они садятся за липкий стол у окна. За ним — холодный, пустынный пляж, дальше — Потомак, тёмная, безразличная вода на контрасте с гвалтом внутри. Колчек опускается на стул рядом с Ханной. Слишком близко. Локоть его почти касается ее руки. Ток проходит по коже. Ханна чувствует его тепло, запах — смесь пота, табака и чего-то неуловимо его. Мир на мгновение сужается до этого ощущения — опасного, нежеланного, но притягательного. Она вспыхивает, чувствует, как краска заливает шею, и резко ерзает на стуле, пытаясь создать дистанцию. Тщетно. Справа ее подпирает Кей. Она вынужденно сдается, утыкаясь в потертое меню, делая вид, что изучает скудный выбор. Сердце колотится неровно, глухо. «Какого хера он сел так близко?» Пиво. Горькое, не вкусное, но сейчас — спасение. Потом еще одно. Ледяные запотевшие бутылки в руках. Ханна чувствует, как алкоголь медленно развязывает тугие узлы напряжения в плечах, в животе. Она даже умудряется пару раз усмехнуться шуткам Риттера, ответить на какую-то реплику Ника. Здесь не было фальши светских вечеров Николаса. Здесь — грубость, но честность. Морпехи, пьющие перед возможной смертью. И она — странным образом часть этого. Чужая, но принятая в этот круг отчаяния и бравады. На время. Но скоро байки и сальные шутки стихают. Пиво делает свое дело. Лица становятся серьезнее, взгляды — глубже. Начинаются разговоры «за жизнь». Те самые, которые ведут, стоя на краю. — А как тебя занесло к «дьявольским псам»? — прямой вопрос Скотта Риттера. Бутылка в его руке небрежно указывает на нее. Ханна замирает. Пальцы нервно теребят влажную салфетку. Внимание всех — на ней. Пять пар глаз — любопытных, пьяных, ожидающих. Слова о долге, о патриотизме, заготовленные где-то глубоко, кажутся ложью. Особенно сейчас. Она чувствует их тяжесть. — Я… — голос садится. — Тот парень, которого вы… ну… у входа в часть видели… — она запинается, воспоминание об унижении обжигает щеки. — Это мой жених. Джоуи громко давится пивом. — Бывший, — режет она воздух этим словом. — Короче… история банальная. Думала — свадьба, работа мечты, тихая жизнь. А потом… получила письмо от военных. И в тот же вечер застала его с другой. В нашей постели. — Слова ровные, почти безжизненные, она смотрит в окно, на темную воду, сливающуюся с ночным небом. — Так что… вот я здесь. Пытаюсь забыть. Наверное. — О, чёрт, Купер… прости, — голос Риттера тихий, без обычной бравады. — Всё в порядке, — она слабо улыбается ему. На самом деле, нет. Больно. Ноющая, тупая боль никуда не делась. — Просто думала, здесь будет легче. Не стало. Только… страшнее. — Выходит, все мы тут от чего-то бежим, — тихо произносит Колчек. Голос его глухой, лишенный обычной язвительности. Он смотрит не на нее, а куда-то в стол. У Ханны сердце пропускает удар. Его слова… попадают точно в цель. Она чувствует, как под столом его нога случайно? касается ее ноги. Тепло. Легкое давление. Она напрягается всем телом, но не отодвигается. Он — тоже. На долю секунды возникает ощущение странной, молчаливой связи. Понимания? Сочувствия? Или ей просто хочется в это верить? Она с шумом выдыхает, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Тишина за столом. Тяжелая. Джоуи первым нарушает ее, возвращая всех к пьяной реальности. — Ну я вот, никуда не бегу. Девчонка, бизнес… меня и там всё охуительно устраивало… — Ага, давай своё «но», — ухмыляется Скотт. — Батя… настоящий мужик должен служить… — Джоуи угрюмо жмет плечами. — Хуйня это всё… Доказывать что-то отцу через армию. — Ну вы, сука, и нытики, а, — Мёрвин, до этого дремавший, встревает. Речь его заплетается, глаза мутные. Он явно перебрал. — Гомес, тебя хоть не мамка отправила? Колчек, а тебя-то?.. Воздух мгновенно застывает. Становится плотным, тяжелым. Глаза Джейсона темнеют, превращаясь в две льдинки. Лицо — маска. Он медленно поворачивает голову к Мёрвину. Взгляд — опасный, предвещающий взрыв. Ханна видит, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих бутылку. Мёрвин, слишком пьяный, чтобы почувствовать опасность, не успевает закончить фразу. Удар Колчека — короткий, злой, без предупреждения. Нейтан валится со стула с глухим стуком. Стул Джейсона отлетает. Он резко встает, его лицо искажено яростью, которую Ханна видела раньше, но сейчас она казалась чернее, глубже. Он идет к выходу. — Ты чё, сука… — Нейтан поднимается, размазывая кровь из разбитого носа. Пьяная злоба заливает его глаза. — Подраться, сука?! Давай! Он выскакивает следом, выкрикивая ругательства. Шум в баре на миг стихает, все смотрят на разворачивающуюся драку. Еще одна. Бармен лениво поднимает бровь. — Мервин, заткнись! — шипит Джоуи, пытаясь удержать его. Джейсон на улице. Стоит, тяжело дыша, руки сжаты в кулаки. Готов к бою. Его всего трясет от сдерживаемой ярости. — Ник! — Ханна шепчет, сердце колотится от страха. — Сделай что-то! Нейтан налетает на Джейсона. Они катаются по песку, обмениваясь глухими ударами. Вовремя подскочивший Скотт оттаскивает Мёрвина. — Хватит! — орет он. — Бойцовский клуб! В Ираке кулаками махать будете! — Пусти, сука! Гандон! — Мёрвин извивается. — Кого гандоном назвал?! — Колчек срывается снова, глаза горят темным огнем. Он шагает к Мёрвину. И натыкается на Ханну. Она встает прямо перед ним. Маленькая, хрупкая, но непоколебимая. Ее ладони упираются ему в грудь. Твердо. — Стой! — голос ее звучит неожиданно сильно. — Хватит, Джейсон. Пожалуйста. Не надо. Он замирает. Смотрит на нее сверху вниз. Ее лицо — испуганное, но решительное. Ладони на его груди — теплые, живые. В ее глазах — не только страх, но и мольба. И снова этот образ… Мама… та ночь… Воспоминание обжигает. Он мотает головой, прогоняя его. Дышит тяжело, сквозь зубы. Ярость борется с чем-то другим — с нежеланием причинить ей боль, с отголоском того странного тепла, что он почувствовал от касания их ног под столом. — Уйди с дороги, Купер, — выдавливает он. Голос хриплый, чужой. Он хватает ее за плечи — пальцы впиваются в плоть, но уже не так сильно, как он мог бы. Он все еще хочет добраться до Мервина. — Не уйду. Ты пьян. Успокойся. — Пусти, — рычит он, но она не отступает, смотрит ему прямо в глаза. Ее слова — как удар холодной воды. Он видит ее лицо, ее глаза — в них нет страха перед ним, только перед его яростью. И впервые за вечер он осознает, как он выглядит со стороны. Как зверь. Как его отец. Он резко отдергивает руки, словно обжегшись. Отступает на шаг. — Блядь, — шепчет он, проводя рукой по лицу. Он разворачивается и быстро уходит к минивэну за пивом, оставляя ее стоять там. Колчек, немного пошатываясь, направился вдоль темного пляжа. Отойдя на пять-семь метров, он плюхнулся на сырой песок и открыл банку Bud. Резкий щелчок нарушил тишину. Ханна осталась в одиночестве. Джоуи с Ником и Скоттом увели едва стоящего на ногах Мервина на парковку. Она же неуверенно направилась к Джейсону. Солнце уже давно скрылось за горизонтом. Реку подёрнуло серебристой дымкой и у воды стало заметно холоднее. Ханна поёжилась, ощущая себя неуместной и растерянной, почти жалея, что ушла с базы в лёгкой куртке. Всё же начало марта никогда не бывало слишком тёплым в Вашингтоне. — Слушай, Джейсон, — она неуверенно остановилась чуть поодаль, не решаясь подходить ближе. Боясь снова нарваться на его гнев. — Скоро отбой, да и у реки уже холодно… наверно нам пора возвращаться. — Я большой мальчик, Купер, — глухо, безжизненно откликнулся он. — Дорогу найду сам. Колчек шмыгнул носом, тыльной стороной ладони касаясь лица. «Что? Слезы? Быть может, показалось?» — в представлении Ханны Джейсон-со-мной-все-в-порядке-Колчек плакать не мог по определению, но здесь сомневаться не приходилось. Он плакал. Тихо. Почти незаметно. Внутри больно защемило. Его боль стала ее болью. Ханна робко подошла к нему ближе и опустилась коленями на прохладный речной песок. — Джейсон, — она осторожно накрыла своей ладонью его сжатую в кулак руку. Колчек нервно дёрнулся, как от удара током, словно не решаясь оттолкнуть Ханну, и спешно отвернулся в сторону. Его лицо оказалось практически полностью скрыто кепкой, разрисованной чёрным маркером. — Если я могу чем-то помочь… Сказать что-то… Просто быть рядом… — Мне не нужна помощь, Купер, — холодно процедил он сквозь зубы, продолжая взглядом сверлить черную воду пляжа. Где-то вдалеке горел костёр. Его отблески плясали на воде. До них долетал отдалённый смех и крики. Чужая беззаботность. Не одни они сегодня решили отпраздновать окончание учебки. Морпехи в Куантико сегодня пили и веселились, наслаждаясь, возможно, последними мирными днями в своей жизни. А он сидел здесь, раздавленный прошлым. — Я просто хотела… — Мне. Не. Нужна. Помощь. — голос Колчека стал железным, чужим. Он снова закрылся, возвел стену. Ханна отпрянула назад, немного опешив, растеряв всю свою решимость. — В особенности твоя, Купер. Он с вызовом посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд пустой и злой. Слова полоснули лезвием, оставляя кровоточащую рану. Как она могла подумать, что в Колчеке вообще есть что-то человеческое, что он способен на близость? Машина, выполняющая приказы, Мистер Вижу цель — не вижу препятствий, самоуверенный говнюк… Разрушающий все вокруг себя. Она почувствовала, как её бросило в жар от злости и стыда за свой тупой, наивный поступок. К кому её вообще понесло со своим состраданием? — Вымри, на хуй, Купер. Я хочу побыть один, — он говорил лениво, с паузами, по-южному растягивая слова. Джейсон отхлебнул пива из банки, всем своим видом показывая, что здесь Ханне не место, и он не собирается продолжать разговор. Разговор окончен. Стена возведена. — Да пошёл ты, — огрызнулась она, вскакивая на ноги. Гнев заглушил боль. — Взаимно. — Придурок, — прошипела она едва слышно, стремительным шагом направляясь обратно к бару. Её переполняла бессильная ярость. Только вот на Колчека ли? Или на себя — за то, что снова ошиблась? Там остались только Ник и Скотт. Оба хмурые, погруженные в свои мысли, с сигаретами в зубах. Джоуи и Нейта нигде не было видно, как и арендованного минивэна. — Эй, потише, маленькая мисс, — Риттер схватил её за локоть, когда она хотела было пронестись мимо. — Как там Джейсон? Что ты с ним сделала? Ханна закатила глаза. — Охуенно, лучше всех. Упивается своим горем или чем там. Идите и спросите сами! Ещё вопросы? Скотт нахмурился. Кивнул Нику, мол, я сейчас. — Слушай, пойдём, я тебя провожу до части, а? Здесь тебе не место. — Я не… — Это не вопрос был, Мини-Купер, — он не выглядел как человек, который собирался принимать возражения. Его напор раздражал, но спорить не хотелось. На всякий случай Ханна кивнула. И что ещё, блядь, за Мини-Купер?! Они попрощались с Ником и двинулись в сторону центральной улицы, которая вела прямиком к одному из КПП базы. Какое-то время они молчали: Риттер курил, а Ханна думала о том, какого хрена её снова угораздило влюбиться в «не того». Сложного, недоступного, раненого. Сколько их было, и каждый раз она думала: «Ну вот следующий раз всё сложится как надо. Никакой безответной любви, никаких притворств и лжи». Но тот самый правильный следующий раз всё не наступал. Может быть, дело действительно в ней? Может, она сама выбирает таких? — Он всегда себя ведёт как падла? — слова вырвались непроизвольно. Риттер хохотнул. — Это флирт, Мини-Купер. Его особый, колчековский флирт. — Да прекрати ты меня называть Мини-Купер, ненормальный что ли? Я же серьёзно. — Я тоже, — Скотт выглядел серьёзнее некуда. Его глаза внимательно изучали ее. — А Мини-Купер…чем тебе не нравится? Охуенный же может быть позывной на передке. Подумай над этим. Она закатила глаза. Не хватало еще позывного от Риттера. Дальше какое-то время шли в молчании, связанные общим гнетущим настроением. Ночь сгущалась вокруг них. — Ты на Колчека не злись, — вдруг тихо произнёс парень. — «Я старый солдат и не знаю слов любви» — это как раз про него. Он просто не умеет по-другому. — Господи правый, интересно, когда-то морпехи перестанут меня удивлять. Цитируешь пьесы? Он ухмыльнулся. — Профдеформация. Ханна вопросительно вскинула брови. Заинтригованная. Кажется, назревало очередное откровение. — Ну вот, теперь объясняться придётся, — ухмыльнулся Скотт. — Ну да ладно. Когда я сказал, что мы все тут от чего-то бежим… у каждого свой скелет в шкафу. Короче, я окончил университет в Оклахоме, бакалавр английской и американской литературы ну и все дела. Предложили работу в школе с ходу, правда, в Чекоте. Ну да и хуй бы с ним, мне надо было за что-то зацепиться. Собрал пожитки и перебрался в эту дыру. Он почиркал зажигалкой, прикуривая вторую сигарету. Затянулся, пытаясь скрыть волнение, выпустил клубы дыма вверх. — Да, блядь, там всё с самого начала пошло через жопу, да только я заметил поздно. Скотт снова помолчал, а Ханна, уловив, что это исповедь, его не торопила. — Короче, там ко мне приклеилась одна девчонка. Старшеклассница. Всё ходила мне зубы заговаривала, шуточки шутила все дела. Ну а чё нет, сама посуди: приехал молоденький смазливый учителишка, городской. Оклахома, блядь, там ого-го… почти столица. Он невесело рассмеялся. — Да блядь, начиналось всё безобидно: то всю перемену у моего стола трётся, то останется после урока, якобы книгу прочитанную обсудить. Потом стали появляться какие-то записочки. Честно? Ни одной не прочёл. Сразу все выкидывал. В общем, в один из вечеров мелкая стерва подкараулила меня, налечила, что якобы её батя должен был забрать из школы, но не приехал, то ли забыл, то ли забухал. В Чекоте последнее не редкость. Ну я и купился. Осёл. Предложил подвезти. Только села в машину и понеслась, давай трогать меня, несла что-то о том, что влюблена, что хочет. Я, само собой, был в ярости, выгнал соплячку вон и пригрозил звонком родителям и походом к директрисе. Да только она меня опередила. Наутро в кабинете директора меня встретил шериф. Пигалица затаила обиду и явилась к домашним в слезах и соплях с рассказом о том, как до неё домогался новый учитель литературы. — Вот же херня, — с сочувствием протянула Ханна. Чего стоила парню такая ложь малолетки? — Да. Я понял, что нечеловечески влип. Но мне и тут свезло. Старикан-шериф оказался мозговитым и быстро смекнул, что всё не так однозначно. К тому же у девчонки вскрылось отнюдь не безоблачное прошлое с серьёзными приводами в полицию. Короче, дело замяли, а мне предложили уволиться по собственному. Моя карьера школьного учителя закончилась, не успев начаться. Куда ещё идти работать с дипломом бакалавра по литературе, я не знал. Пошёл в армейку. Он пожал плечами. Ханна прикусила язык, не зная, что ответить. — Слушай, мне жаль, что… — Не-не, давай без этого, — он сунул руки в карманы, покачиваясь на месте. Они уже как пару минут стояли у ворот базы. — Вот такое дерьмо, такие истории: и грустные, и смешные, и поучительные, оставляющие шрамы, — он закончил свой рассказ и посмотрел на Ханну, — это всё делает нас нами. Понимаешь? — И у Колчека… у него тоже есть такая история? История, которая объясняет его боль и злость? — Есть, еще похлеще моей, поверь, — коротко ответил Риттер. Он помолчал и добавил: — Я вижу, как ты смотришь на него. Ты ему небезразлична. Думаю, что он тоже это видит. И боится. Просто дай ему время, Мини-Купер, и… можно просьбу? Скотт прозвучал откровенно, по-доброму, без единой нотки осуждения или колкости. Ханна кивнула. — Нас приквартировали к вашей же дивизии, с завтрашнего дня мы заходим в Куантико. — О… Значит, вы будете рядом. — Да, хотели обрадовать Джейсона сегодня, но как-то не заладилось. Короче… Ханна, если вдруг мы не окажемся вместе в Ираке (а война — та еще сука, раскидает нас), пообещай, что будешь приглядывать за Джейсоном? Он сильный, но иногда ему нужна помощь. Даже если он ее не просит. — Что? Скотт, я не… Не уверена, что смогу. Или что он позволит. — Так нужно. Просто пообещай. Ничего не такого делать не надо, просто приглядывать и… не давать ему наделать глупостей. Ну ты поняла. Ни хера не поняла, если честно. Но чувствовала, что это важно. Ханна кивнула. Опять на всякий случай. Обещает. Что за чёрт? Зачем ещё Колчеку нянька в Ираке понадобилась? О каких глупостях говорил Скотт?

*****

Когда Колчек наконец остался один в холодной ночной тишине, он мог дать волю чувствам, которые всё чаще и сильнее душили его перед отправкой в Ирак. Чувству вины, страху, ненависти к себе. Джейсон стащил с головы кепку, на которой его кривым почерком было выведено «Помни 9/11». Мужчина уронил голову на руки. Плечи его слегка подрагивали. Он всегда будет помнить 11 сентября 2001 года, день, когда умерла его мать, а он к этому приложил свою руку. День, когда он окончательно потерял себя. Джейсон просидел на пляже практически до рассвета. Холод пробирал до костей, но он его не чувствовал. Опьянев и замёрзнув, он, решил вернуться на базу, лишь когда на горизонте появились первые серые лучи солнца. Прежде чем навсегда уйти отсюда, с этого берега надежд и разочарований, он пошарил в карманах и достал оттуда небольшой лист бумаги. Единственную связь с прошлым, которую он еще хранил. Со старой фотографии ему улыбалась мать, обеими руками прижимает к себе сыновей — Джейсона и Джона. Та самая улыбка, те самые глаза. Он какое-то время стоял неподвижно, глядя на лицо матери, словно пытаясь запомнить его навсегда, а затем решительно разорвал фото и бросил обрывки на влажный песок. Пусть река унесет их прочь. — Прости, мам, — он шмыгнул носом, и снова не из-за весенних заморозков, которые не торопились покидать Куантико. Слезы жгли глаза. — Ты наверно не хотела бы, чтобы я убивал людей… Ты учила меня другому. Но, возможно, для меня эта война единственный шанс найти смерть, которую я уже давно заслужил. Смерть как искупление. Он уходил с тяжёлым сердцем, не чувствуя совершенно никакого облегчения, только холодную пустоту, не цепляясь больше за своё прошлое и зная, что у него нет будущего. Только война. И смерть.