из праха

Есть пути, которые кажутся человеку прямыми;

но конец их — путь к смерти.

Притчи 14:12

3:55 23 марта 2003 г. Иракская пустыня, где-то по пути на Насирию Следующим утром она продолжила упрямо игнорировать Колчека. Будто ничего не было. Будто та ночь — лишь дурной сон. Как долго ей это удастся? Одному богу известно. В тесном пространстве хамви избегать его было почти невозможно. Она — солдат, он — командир, и соприкасаться с ним, как минимум, чтобы выполнять его приказы, придётся. От этой мысли внутри все холодело. С трудом протолкнув в себя безвкусный, липкий ком завтрака, на одеревеневших от недосыпа и напряжения ногах Ханна забралась в душное, пахнущее металлом и потом нутро хамви. Плюхнулась на жесткое сиденье рядом с Питтерсоном. Подальше от него. Она старательно избегала смотреть в ту сторону, где устроилась «неразлучная троица». Особенно на Колчека. Ладони под шершавыми тактическими перчатками предательски вспотели. Она вцепилась в холодный пластик своего карабина до побелевших костяшек, словно оружие было единственной точкой опоры в этом качающемся, дребезжащем мире. Мелкая дрожь пробежала по телу — нервы перед боем? Или отголосок прошлой ночи? Воспоминание о 11 сентября — ледяной страх, а потом — собранность, отстраненность, механизм самосохранения. Пусть сейчас будет так же. Она мысленно молилась об этом холоде, о расчетливости. Но сейчас было другое. Тогда — спасала. Теперь — предстоит убивать. От этой мысли во рту появился привкус желчи. Она украдкой скосила глаза на Колчека. Он сидел напротив, разговаривал с Риттером. Тихо, почти безэмоционально, но плечи расправлены, поза уверенная. Маска командира. Или ему действительно было все равно? Та ночь… тот поцелуй… был просто пьяной ошибкой? Сбоем в его системе? И тут память, непрошенная, острая, как осколок, обожгла ее. Его руки, сильные, на ее талии. Его дыхание — горячее, с привкусом алкоголя и отчаяния — на ее губах. Тот первый, жадный, почти животный контакт, от которого у нее подкосились ноги. И она ответила… О, боже, как она ответила… С такой же слепой, отчаянной страстью. Как будто это был их последний шанс почувствовать себя живыми. Кровь бросилась в лицо, щеки вспыхнули огнем. Она резко отвернулась, впиваясь взглядом в грязное бронированное стекло, за которым мелькал однообразный, пыльный пейзаж. Сердце заколотилось так сильно, что казалось, его стук слышат все в машине. Идиотка. Наивная дура. Он наверняка уже и забыл. Одноразовое развлечение. Разрядка перед боем. А она… она снова попалась. Снова позволила себе… что? Поверить? Надеяться? На что? На этого сломанного, закрытого, невозможного мужчину? Она закусила губу до боли, пытаясь унять внутреннюю дрожь, приказывая себе дышать ровно. Джейсон краем глаза заметил ее движение. То, как она внезапно напряглась, как покраснела шея под светлыми волосами, как она резко отвернулась к окну. Он оторвал взгляд от Риттера. Так. Значит, помнит. Ночь. Тот… поцелуй. Что-то внутри него кольнуло — неудобное, неприятное. Вина? За то, что потерял контроль, перешел черту. Раздражение? На то, что она теперь будет вот так дергаться, создавая ненужное напряжение в отряде. Или… странное, темное удовлетворение, что он — не единственный, кого это зацепило? Что та ночь оставила след не только на его совести, но и на ней? Он не знал. Не хотел знать. Он заставил себя отвести взгляд, сосредоточиться на шуме в наушнике коммуникатора, на статике, на голосе командования. — Кей, ты проверил… — начал он говорить Нику, голос прозвучал чуть громче, резче, чем требовалось. Вернуть контроль. Срочно. Задвинуть это подальше. Это была слабость. Минутная. Ее больше не будет. Ханна услышала его голос — жесткий, командирский. Он даже не смотрел в ее сторону. Сердце сжалось от боли и унижения. Ну, конечно. «Ничего не было». Она для него — просто сержант Купер. Солдат, от которого требуется выполнение приказов. И больше ничего. Эта мысль была трезвящей и горькой, как вчерашнее пиво. Она глубже вжалась в сиденье, отгораживаясь от него стеной показного равнодушия. — Эй, ну хватит, бля, — первым не выдержал Джоуи и пнул Ника, который слепо смотрел перед собой, маниакально, почти нервно, барабаня пальцами по прикладу карабина, по ботинку. Неожиданно агрессивно. Говорят, перед боем у всех нервы пошаливают. Даже у ветеранов. Чего уж говорить о зелёных. — Ты че? Охуел? — в момент взвился тот, и в машине воцарилось напряженное, густое молчание. Воздух можно было резать ножом. — А ну, отставить, — лениво, но с металлом в голосе, вмешался Колчек, привычно растягивая слова. Говорит негромко, но все слышат. Его авторитет был неоспорим. — Сержант… Быстрый косой, предупреждающий взгляд Колчека на Ника, и тот расслабил кулаки. Джейсон снова вернулся в роль командира — спокойного, держащего все под контролем. Ханна наблюдала за ним исподлобья. Эта его уверенность, эта твердость… вчера ночью, прижавшись к нему, она чувствовала не только силу, но и его дрожь. Его скрытую боль. А сейчас — снова маска. Непроницаемая. Он был двумя разными людьми. И какой из них настоящий? Или оба? От этой мысли снова стало жарко, щеки запылали. Она поспешно отвела взгляд, боясь, что он поймает ее взгляд, прочтет ее мысли. Нельзя. Это слишком опасно. Для них обоих. Ему не было до нее дела. Он был совершенно спокоен. Наблюдал, изредка переговариваясь с Риттером. Колчек на мгновение замер, когда она украдкой глянула в его сторону — он поймал ее взгляд? Нет, показалось. Он лишь плотнее прижал к уху коммуникатор. Говорил с кем-то по связи. А потом спокойно, деловито обратился к водителю: — Трогай, друг. Хамви качнулся и покатился вперед, вливаясь в пыльную колонну. Ханна закрыла глаза на секунду, пытаясь унять бурю внутри. Завтра. Нужно думать о завтра. О выживании. А не о нем. Не о его поцелуях. Не о том, что могло бы быть. И чего никогда не будет. — Окажемся в Ираке, надо бы раздобыть себе шемаг, — буднично сообщил Риттер, разглядывая желтую пелену из песка за окном. — Ше… чё? — Колчек поморщился. Он любил Риттера, как брата, но терпеть не мог, когда тот начинал умничать. — Бля, Скотти, говори ты по-нормальному, а не на этом… Риттер ухмыльнулся. — Платок такой. — Че, как бабский что ли? — От песка, идиот… И от солнца. — А, — с неохотным пониманием протянул Джейсон. — Тогда ладно… Разговор плавно перетек на какие-то отвлечённые темы, шутки, армейские байки — попытка заглушить тревогу, и Ханна перестала прислушиваться. От кувейтской границы до Насирии, крупного иракского города полумиллионника, езды было не больше трех-четырех часов. Днем ранее пехотинцы заняли мосты через Евфрат и теперь обустраивали первую перевалочную базу на пути к победе и Багдаду, разумеется. Брать и зачищать город предстояло им, дьявольским псам. Плёвая задачка, если верить ставке командования. Но Ханна уже не верила в «плевые задачки». Ещё до начала операции все передовые позиции иракской армии были вскрыты разведкой, а затем перемолоты огневой мощью артиллерии и РСЗО. За всем, что уцелело в этой преисподней, день и ночь вели охоту ударные вертолёты «Апач». Те ещё кошки-мышки на выживание. Ханна, так и не привыкшая подрываться среди ночи по тревоге, уснула тревожным, поверхностным сном под монотонное тарахтение двигателя хамви и приглушенный трёп парней. — Что-то долго мы… Заблудились, что ли? Что скажешь, Скотти? Услышала она голос Колчека сквозь пелену сна. Он прозвучал озабоченно. — Да хер его… может, объезжаем чего? Или это долбаный Кинг опять что-то напутал. Разбери пойди их, — мрачно откликнулся Риттер, вглядываясь в крохотное окошко бронированной машины. Непроглядная темень. Джейсон нервничал, хотя силился этого не показывать, даже перед Ником и Риттером. Он тер пальцами грубую ткань штанов на колене, взгляд его беспокойно скользил по однообразному пейзажу за окном, потом — по лицам бойцов в полумраке хамви. Нутро сжималось от плохого предчувствия. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком… просто? Затишье перед чем-то действительно дерьмовым. Его работа — предвидеть дерьмо. А сейчас он чувствовал себя слепым. Он откинулся на спинку сиденья, заставил себя расслабить плечи, прогоняя непрошенные мысли о той ночи, о ее запахе, о том, как ее губы ответили на его… Блядь, Колчек, соберись! И тут его взгляд зацепился за Питтерсона. Дрыщ в очках, вечно витающий где-то не здесь. Но сейчас внимание Джейсона привлекло не это. На плече связиста, уткнувшись лицом в его камуфляж, спала Купер. Мгновение он просто смотрел. Мир сузился до этой картины. Она спала. Здесь. В этом дребезжащем гробу на колесах, несущемся неизвестно куда, в самое пекло. Ее лицо во сне — расслабленное, почти детское. Ресницы — светлые, длинные — слегка подрагивали. Несколько прядей выбились из тугого узла на затылке и лежали на его, Питтерсона, плече. Губы чуть приоткрыты, дыхание — ровное, тихое. Безмятежность. Невероятная, невозможная безмятежность посреди этого ада на колесах. И от этого зрелища внутри него поднялся глухой, мутный гнев. Как она может спать? Сейчас? Пока он сидит здесь, на иголках, пытаясь понять, в какую задницу их занесло, она дрыхнет без задних ног. На плече этого… Питтерсона. Он увидел, как неловко тот сидит, стараясь не двигаться, чтобы не разбудить ее. Жалкий сучонок. Острый, неприятный укол пронзил где-то под ребрами. Раздражение на ее беспечность. Злость на Питтерсона — не потому, что он что-то делал, а просто потому, что он был там, так близко к ней. И что-то еще… Глухое, тянущее. Желание рявкнуть, чтобы она проснулась, чтобы была готова. К чему угодно. Желание укрыть ее, стянуть с плеча этого хмыря, заслонить от того, что их ждало снаружи. Она выглядела такой… хрупкой. Тонкая линия шеи, беззащитно открытая. Эта мысль была непрошенной, слабой, и он тут же задавил ее, стиснув зубы. Он не имеет права на эту слабость. Ни по отношению к ней, ни к кому. Он командир. А она… она солдат. Просто солдат, который заснул на посту. Который оказался недостаточно силен для этой войны. Как он и говорил. Это осознание принесло горькое, отвратительное удовлетворение. И одновременно — новую волну глухой тревоги. А если что-то случится? Прямо сейчас? Пока она спит, такая невероятно уязвимая. Он сильнее стиснул холодный металл карабина в руках. Контроль. Он должен держать контроль. Над собой. Над ситуацией. Над ней? Нет. Это лишнее. Опасное. Он заставил себя отвернуться, снова уставившись в окно. Но образ ее спящего лица, ее волос на чужом плече въелся под веки, мешая видеть пыльную дорогу, мешая думать о деле. Пусть спит. Может, так и лучше. Меньше будет путаться под ногами, когда начнется… если начнется. Но это «если» звучало в голове все тише. Интуиция вопила об опасности. Хамви вдруг резко затормозил, взметнув с поворота фонтан песка. Ханна проснулась от толчка. Дрыхнувший Джоуи с грохотом свалился с сидения, матерясь, кляня рядового-водителя на чем свет стоит. Колчек выругался сквозь зубы и зло постучал кулаком в водительскую кабину. — Какого хрена, рядовой? Куда мы приехали? — Приказ, сэр. От капитана Кинга. Велено развернуться на 180… Дальше он не дослушал, получив тычок локтем в бок от Скотти: — Твою мать, Джейсон, да мы в Насирии… — Чего?! Пиздишь! Должны же были к базе… — Должны. Да. Но мы здесь. Сам посмотри. Собравшиеся в машине мгновенно посерьезневшие встревоженно переглядывались, бросая взгляды в окна, за которыми в розовой рассветной дымке угрожающе виднелся вражеский город. «Вот тебе и сопроводили ремонтников до базы», — подумала Ханна с тревогой. — Западня. «Как им вообще целой колонной из 18 автомобилей удалось пройти незамеченными через занятый иракской армией город? Или нас ждали? И что будет теперь?» — Так может, и нет тут иракцев, а вы тут раскудахтались… — лениво вклинился Мёрвин в общий разговор. Его оптимизм казался идиотизмом. — Ага, держи карман шире, — парировал по привычке Джоуи. — Это ж надо было, бля, умудриться… так вляпаться. — Че ты хочешь от пехоты… они ж деревянные по пояс. Мёрвин и Джоуи нервно заржали, продолжив отпускать шутки по поводу пехотинцев, одна тупее другой. — Не нравится мне это. Совсем не нравится. Ник выглядел мрачнее остальных, и Ханна его понимала. Пауза с остановкой колонны затянулась, а из любого окна, с любой крыши пройти сейчас могло все что нахрен угодно. — Ага, — машинально откликнулась Ханна, нервно сглатывая слюну. Страх скрутил желудок. В горле моментально пересохло, а в висках сильно пульсировало. — Пойду проверю, — коротко бросил Риттер, решительно поднявшись на ноги. — Нет! — Джейсон почти выкрикнул и тут же одернул себя. Слишком рискованно. — Херня, Скотти. Сидим и не рыпаемся. — Сам понимаешь, что надо. Стоим уже 10 минут, если Кинг ещё пару минут прочешет яйца, то… нам хана. — То ничего! Ждем приказа! — Ну да, сидеть и ждать, пока нас накроют, — Риттер с горечью скривился и открыл тяжелую дверь автомобиля. — Если подохну, похороните меня как героя. Напоследок бросил он то ли в шутку, то ли всерьез, взводя оружие. На всякий случай. В машине повисло гнетущее молчание. Каждый прислушивался к тишине за бортом. Да и вокруг такая тишина. Зловещая. Того и гляди грянет гром. Джейсон помотал головой, пытаясь отогнать дурные предчувствия. Тишину разорвал оглушительный взрыв, раздавшийся где-то в начале их колонны. Машину тряхнуло. — Началось, — пискнул Джоуи и, быстро перекрестившись, поцеловал маленькое металлическое распятие. На войне, как известно, атеистов нет. — Ну что, бля, ещё подождем? Приказа от Кинга? — не упустил возможности съёрничать Нейтан. Колчек резко дернулся к двери. Выглянул и тут же был вынужден снова скрыться в машине: по корпусу зло защёлкали вражеские пули, оставляя заметные вмятины и царапины. Звеня, разлетелась фара. Рядовой-водитель заметно занервничал, его руки вцепились в руль. В эфире — тишина. Гнетущее чувство полной изоляции и беспомощности. — Что делать будем, командир? — обратился к Джейсону Питтерсон, и Ханне на секунду показалось, что слово «командир» было произнесено с толикой издевки. Проверка на прочность. «Хоть бы сейчас сучонок не подначивал, в одной же лодке плывём. Незачем её раскачивать», — девушка едва заметно покачала головой. Шесть пар напряженных глаз тем временем пригвоздили Колчека к грязной обивке бронемашины. Бледный как мел, но с пылающими от адреналина глазами, он крепко вцепился в ствол. Принимать решения, сидя за партой в учебном корпусе в Куантико было несравнимо проще. Воздух снова разорвали выстрелы. На этот раз из гранатомётов. Грохот и вой. Если их хамви и перенёс с легкостью залп из винтовок, то гранаты разорвут броню на раз два. Время стремительно утекало. Каждая секунда могла стать последней. Надо было решать. В лобовое стекло ударили пули — резкий, сухой треск. Стекло покрылось паутиной трещин, но выдержало. А рядовой солдатик на водительском сиденье — нет. Ханна увидела его лицо, искаженное чистым ужасом, белые костяшки пальцев, мертвой хваткой вцепившихся в руль. Он дрожал, как в лихорадке, его страх заполнял тесное пространство машины липкой, тошнотворной аурой. А потом — пронзительный, почти нечеловеческий вопль. Дверь распахнулась, и он вывалился наружу, побежал вслепую, безумно, прямо под свистящие пули. Она ахнула, хотела крикнуть, остановить — но слишком поздно. Короткая, злая очередь пулемета оборвала его бег. Тело дернулось неестественно, как сломанная кукла, и рухнуло на раскаленный песок. Замерло. Мгновенная, страшная в своей обыденности смерть. Ханна зажала рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает спазм. Запах пороха смешался с густым, металлическим запахом свежей крови. Перед глазами все поплыло в серой пелене. Леденящий ужас сковал ее изнутри. Джейсон видел это боковым зрением. Слабак. Сдох как собака. Злость была мимолетной, инстинктивной реакцией, тут же потонувшей в холодном осознании: минус один. Открытая дверь. Они — мишень в консервной банке. Нужно уходить. Немедленно. Время сжалось, пульсируя в висках вместе с адреналином. Мысли — острые, рваные. Кто поведет? Его взгляд метнулся по бойцам. Мёрвин — балласт. Джоуи — на грани срыва. Кей нужен рядом. Питтерсон?.. Его взгляд наткнулся на Купер. Бледная, как смерть, глаза огромные, в них отражается весь ужас увиденного. Но нет той животной паники, что убила водителя. Есть шок, но под ним — стальная жилка. Он видел ее раньше — собранность копа под давлением. Она справится. Инстинкт, не логика, кричал ему — она. Он неожиданно для себя понял, что верит ей больше, чем кому-либо еще здесь. — Купер, за руль… — голос вышел ровным, почти безжизненным. Приказ. Ее голова резко повернулась к нему. Голос — как удар хлыста, вырвал ее из ступора. За руль? Она? Почему?! Она же… не водитель! Мысли метались в панике. Он издевается? Или… он серьезно? Это его доверие — такое внезапное, такое неуместное сейчас — оглушило сильнее, чем вид смерти. — Но я… не водитель… — прошептала она, слова почти растворились в шуме крови в ушах. Ее колебание — драгоценные секунды, которых у них нет. Он видел ее страх. Видел сомнение. — За руль, мать твою! — заорал он, вкладывая в крик всю свою накопившуюся ярость, весь свой страх за них. — Это приказ! Поведёшь! Его крик — как разряд дефибриллятора. Отрезвил. Вернул в бой. Приказ. Солдат. Командир. Все снова стало простым и страшным. Страх остался, но загнался вглубь. На поверхность вышла холодная, звенящая решимость. Делать. Выжить. Он выбрал ее. Он верит, что она сможет. И это непостижимое доверие от него, после всего, обожгло странным, отчаянным теплом, придавая сил. — Куда?! Вокруг враги! — она уже перебиралась через разделяющий лючок, голос ее дрожал, но от напряжения, не от паники. Ее быстрый ответ, ее действие, а не ступор, принесли ему секундное облегчение. Молодец, Купер. — Дорогу я покажу, — кривая усмешка — больше оскал отчаяния, чем улыбка. Только бы выбраться. Ханна опустилась на водительское сиденье. Оно было еще теплым. От тела того, кто секунду назад был жив. Волна тошноты снова подкатила к горлу, она проглотила ее с трудом. Руки легли на руль. Перчатки были мокрыми от пота. Пальцы дрожали, но она вцепилась в руль мертвой хваткой. Я смогу. — Эй, бля, а Риттер? Скотти?! Его вы уже списали? — голос Мёрвина, резкий, обвиняющий, прорезал напряженную тишину в хамви. Сердце Джейсона будто споткнулось, пропустило удар. Скотти. Твою мать. Он забыл. На мгновение — в хаосе боя, в адреналиновом угаре — он забыл о друге, который вышел туда, наружу, и не вернулся. Ледяной холод разлился по венам. Он видел, как Мёрвин прав, как вина — огромная, удушающая — смотрит на него глазами этого вечно недовольного капрала. Он, лейтенант Колчек, должен был первым помнить о своих людях. А он… собирался бежать. Предал? Оставил? «Если он еще жив вообще», — мерзко шепнуло что-то внутри. Эта мысль была острее ножа. Он должен вернуться за ним. Найти. Вытащить. Это его долг. Перед Скотти. Перед собой. Дилемму разрешил грохот. Слишком близко. Граната. Она разорвалась в паре метров, швырнув на их броню горячие осколки. Хамви впереди мгновенно охватило пламя. Оранжевый ревущий факел посреди хаоса. — Джейсон, валить надо, сейчас! — голос Ника — спокойный, ледяной, неумолимый. Как приговор. Валить. Оставить Скотти там. Одного. На растерзание. Джейсон посмотрел на Ника, на его сжатые губы. Потом его взгляд метнулся вперед, на затылок Купер. Она сидела прямо, вцепившись в руль, напряженная, как струна. Ждала. Его приказа. Ее жизнь. Жизни Ника, Джоуи, Мёрвина, Питтерсона — они все были сейчас в его руках. И на другой чаше весов — Скотти. Друг. Брат. Может, уже мертвый. Может, раненый. Может, в плену. Неизвестность разрывала душу. Он видел напряженную линию ее шеи, то, как она не сводила глаз с дороги, готовая рвануть по его слову. Он отвечал за нее. Не только как командир за солдата. После прошлой ночи, после того взгляда, после ее неожиданной силы посреди этого ада — он отвечал за нее иначе. Эта новая, непрошенная ответственность легла на плечи тяжелым грузом, делая выбор еще более мучительным, но и… предопределенным? Он не мог потерять еще и ее. Не мог пожертвовать жизнями пятерых ради призрачного шанса спасти одного. Инстинкт выживания. Или просто трусость? Он сглотнул ком в горле. Скотти бы понял. Хотелось верить, что понял бы. Или никогда не простит. Неважно. Нужно выбирать живых. Нужно выбирать ее. Джейсон коротко, почти незаметно, кивнул. Чувствуя, как что-то внутри него ломается. Снова. Ханна, не оборачиваясь, словно почувствовав его решение, повернула ключ. Мотор взревел. Она вдавила педаль газа в пол. — Куда? Из состояния молчаливого оцепенения Джейсона вывел голос Купер, которая гнала в противоположном от стычки направлении. Куда? Да он понятия не имел: куда им ехать, есть ли выжившие и успел ли кто-то запросить помощь? Он импровизировал, надеясь на удачу. — Эй, вон, смотрите! — почти закричал Гомес, не отлипая от грязного окна. — Там два хамви. Наших! Спасение? И снова кто-то вместо него заполнил повисшую паузу. Мысли путались. Хорош командир. Точно, два хамви. И как это Гомесу удалось их разглядеть в этой сумасшедшей неразберихе? — Тогда за ними. Быстро! Девушка резко кивнула и рванула за ними. Сердце Ханны бешено колотилось: ей было страшно гнать вот так, не разбирая дороги. Несколько раз она чудом уворачивалась от раненых, которых размахивали руками, умоляя остановиться, спасти их. Их лица, полные мольбы, преследовали ее. Прости Господи. Если ты есть. Правду говорят, атеистов на войне нет. Было страшно, но страшнее было умереть здесь, в этой ловушке. Пулеметные очереди стали едва слышны, пока вовсе не стихли. Они вырвались. Кажется, вырвались. Проехав ещё километров десять по заметенной песком, почти невидимой дороге, Ханна резко свернула на обочину и заглушила мотор. Тишина оглушила после рева двигателя и свиста пуль. Она буквально вывалилась из кабины на раскаленный песок, ноги ее не держали. И тут плотина прорвалась. Несмотря на утренний свет, на присутствие других, ее сотрясли рыдания. Беззвучные, судорожные, и оттого еще более страшные. Она упала на колени, зарылась лицом в ладони, плечи ее мелко-мелко дрожали. Весь ужас погони, липкий страх смерти, вина перед теми, кого оставили там, умирать на дороге, — все это выплеснулось наружу, лишая ее сил, стирая личность солдата, оставляя только разбитого, напуганного человека. — Эй… — голос Ника Кея, тихий, немного неловкий. Он мягко коснулся её плеча. Ханна вздрогнула, подняла голову. Лицо красное, опухшее от слез, грязные разводы на щеках. Ник присел рядом на корточки. Его лицо было серьезным, хмурым, но в глазах — чистое, неприкрытое сочувствие. — На вот… — он протянул ей свою открытую пачку сигарет и зажигалку. — Перекури. Отпустит немного. Она молча взяла сигарету дрожащими пальцами. Ник помог прикурить. Первая затяжка обожгла горло, но принесла краткое, иллюзорное облегчение. Она сидела на песке, обхватив колени руками, курила и смотрела в никуда невидящими глазами. — Считай, это чудом, — тихо сказал Ник, усаживаясь рядом. Он похлопал ее по спине — неуклюжий, но искренний жест поддержки. — Выбрались. Это главное. — Ага… — еле слышно ответила она, не отрывая взгляда от горизонта. — Так «чудесно» вляпаться — это тоже… чудо? — Чудом будет, если Трой Кинг… останется при делах, — мрачно вклинился Колчек. Он подошел и опустился на песок чуть поодаль от них, рядом с Ником. На лице — ни следа эмоций, маска из камня. Только глаза — темные, пустые, выдавали бурю внутри. Вина за Скотти читалась в каждой линии его напряженного тела. Он достал сигарету. Руки слегка подрагивали, когда он прикуривал. Затянулся глубоко, жадно, словно пытался вдохнуть что-то еще, кроме дыма. Потом еще одну сигарету. Он молчал, но смотрел на Ханну. Не пристально, не осуждающе. А как-то… иначе. Он видел ее — сотрясающуюся от запоздалых рыданий, сгорбившуюся, раздавленную. Видел ее не как «обузу» или «слабого солдата», а как человека, только что прошедшего через ад. Такого же, как и он сам. И впервые ее слезы не вызвали в нем глухого, привычного раздражения. Не было злости на ее «непрофессионализм». Было что-то другое — тяжелое, давящее чувство… общности? Ее боль эхом отзывалась в его собственной пустоте, в его невыплаканном горе за Скотти, в его вине. Он резко отвел взгляд, уставился на свои руки, на пыльные ботинки. Он тоже был на грани. Слишком близко. Эта общая уязвимость, эта трещина в броне — пугала. Но он не мог отрицать этого тихого, ноющего сочувствия. Они сидели молча. Ник, Ханна, Джейсон. Три точки боли и усталости под безжалостным иракским солнцем. Каждый в своем аду, но впервые — смутно ощущая присутствие другого ада рядом. Внезапное шуршание шин. Резкие хлопки дверей. — Эй, эй, — грубый крик за спиной. — Руки вверх и поднимайтесь на ноги, и чтобы без глупостей. — Да вы охренели?! Мы свои, — взъерепенился было Мёрвин, но ему в живот тут же уперлось холодное дуло автомата. — А ну заткнись, сука, а то сейчас свои кишки будешь с песка отскребать. Руки вверх! — Мы свои, говорят же вам, — устало подал голос уже Колчек. — А это нам еще предстоит выяснить. Эй, Барни, надень-ка на этих орлов наручники.