из праха

Уязвленное сердце кто может носить?

Книга Притчей Соломоновых 18:15

30 марта 2003 г. Перевалочный лагерь ВС США, Насирия, Ирак Крики. Они еще звенели в ушах, когда она рывком села на койке, хватая ртом спертый, тяжелый воздух палатки. Сердце колотилось о ребра — дикий, панический ритм. Холодный липкий пот покрывал тело, простыня неприятно прилипла к спине. Руки… тянулись… лица… Образы кошмара — Насирия, та дорога, оставленные раненые — еще стояли перед глазами, мутные, но обжигающе реальные. Вина — горькая, как желчь — поднялась к горлу. Она закрыла глаза, пытаясь отдышаться, заставить сердце биться ровнее. Тишина. После воплей из сна она казалась оглушающей, неестественной. Только размеренный, утробный храп Мёрвина да тихое сопение остальных. Она была не одна в этом аду, но чувствовала себя абсолютно одинокой в своей боли. Медленно, опасаясь снова провалиться в кошмар, она открыла глаза. Взгляд сам собой метнулся к койке напротив. Колчек. Он спал. Но сон его не был мирным. Он ворочался, одеяло сбилось, обнажив напряженное плечо с татуировкой морпеха. Лицо во сне было другим — без привычной маски цинизма и холода. Брови сведены, на лбу — глубокая складка. Губы плотно сжаты, но иногда он что-то бормотал — неразборчивые, обрывочные слова, полные скрытой муки. Мышцы на лице подергивались, словно он боролся с кем-то невидимым даже во сне. Ханна смотрела на него, затаив дыхание. Она видела его таким — уязвимым, страдающим — лишь однажды, там, на пляже, когда он плакал, сидя на песке. Тогда она почувствовала этот укол сочувствия, но его последующая жестокость, его «вымри, на хуй, Купер» — заморозили это чувство, покрыли коркой льда обиды и злости. Но сейчас, видя его беспомощность во сне, видя следы той же боли, что рвала ее саму на части каждую ночь (только его демоны были другими, глубже, страшнее?), лед внутри нее начал неохотно трещать. Ее собственный ужас, ее вина перед теми, кого она не спасла, вдруг странным, извращенным образом нашли отклик в его спящем лице. Мы оба сломлены. Оба несем свой крест в этой проклятой пустыне. Оба тонем. Эта мысль не принесла облегчения. Наоборот, стало только хуже, неуютнее. Ей не хотелось его жалеть. Не хотелось понимать. После того, как он оттолкнул ее так грубо, так унизительно. Она хотела злиться, ненавидеть его равнодушие. А вместо этого… чувствовала эту непрошеную, неправильную связь. Эту общность в боли. Она резко отвернулась, уставившись в темный брезент над головой. Закусила губу, пытаясь вернуть себе привычную злость, броню. Но что-то уже изменилось. Она увидела трещину в его стене. И это знание лежало теперь между ними, даже если он об этом не подозревал. Оно меняло все. И пугало ее до дрожи. Вода на тумбочке не обнаруживается и она, шёпотом выругавшись на собственную забывчивость, плетётся в холл, стараясь не разбудить остальных. Тишина ночного лагеря нарушается приглушенными голосами из комнаты отдыха. Она замирает у входа, узнавая голоса. Питтерсон. И Кей. Любопытство борется с нежеланием подслушивать, но что-то в напряженном тоне Питтерсона заставляет ее остаться, прижаться к стене, почти не дыша. — …он съехал с катушек, Никки, съехал. Я серьезно. Эта херня с иракским пацаном… Видел его глаза? Пустые. Безумные. Он же его почти забил! Если б ты не… Надо доложить! Пока он всех нас тут не угробил! Ханна закрывает глаза, слова Питтерсона — как удар. Пацан? Забил? Джейсон? Перед глазами вспыхивает его лицо, искаженное яростью тогда, на пляже. Она чувствует отголосок того холода, что охватил ее при виде его слепой злобы. Так вот что это было… срыв? — Заткнулся бы ты, Питтерсон, — голос Ника — усталый, глухой. Треск зажигалки, долгая затяжка. — Ему время нужно. Скотт… Ты же знаешь, что он для Джейсона значил. Это его сломало. Он винит себя. Винит себя. Конечно. Эта мысль не приносит утешения, только усиливает тяжесть в груди. Вина за друга… она видела, как это его гложет. Но чтобы так… до потери контроля?

***

Несколькими днями ранее. Пыль. Жара. Крики. Зачистка квартала. Рутина ада. Нервы — натянутая проволока. Он шел первым, взгляд сканировал разбитые окна, черные провалы дверных проемов. В носу стоял запах пороха, гари и чего-то сладковато-тошнотворного. И тут он увидел его. Пацан. Лет семнадцать. Забился в тень арки. Испуганные глаза. И на руке — браслет. Кожаный, плетеный, с какими-то потускневшими бляшками. Точно как у Скотти. Тот самый, подарок. Удар под дых. Воздух застрял в легких. Перед глазами — Скотт. Улыбается. Живой. «Я виноват». Мысль — взрыв. Черная, слепая, всепоглощающая ярость сорвала с цепи что-то темное внутри. Он не помнил, как бросился на мальчишку. Только тупая отдача приклада в плечо, хруст, расширенные от животного ужаса глаза иракца. Он бил и бил, вымещая на этом случайном пацане всю свою невыносимую боль, свою вину, свою ненависть к себе. Удар. Еще. Еще. — Джейсон, стой! Хватит! — Голос Ника, словно сквозь вату. Чьи-то руки рвут его назад. Он отшвыривает их. — Ты охренел?! Совсем?! — Ник орет ему в лицо. Джейсон фокусирует взгляд. Видит глаза друга — полные ужаса и… жалости? О, нет. Только не жалость. Эта жалость отрезвляет сильнее ледяной воды. Он опускает руки. Карабин кажется невыносимо тяжелым. Смотрит на приклад — темные, липкие пятна. На неподвижное тело на земле. На браслет рядом… Дешевая тряпка. Не тот. Не Скотти. Его начинает трясти. К горлу подкатывает тошнота. — Перегнул… — выдавливает он. Голос хриплый, чужой. — Ты, блядь, серьезно накосячил, понял?! — Ник трясет его. — Трибунал! Он тупо смотрит сквозь него. В свою пустоту. — Мне показалось… он был похож… — Показалось?! — кричит Кей. — Бери себя в руки, Джейсон! Или нам всем пиздец! Тебе — первому! Я прикрою. Но вечно это не продлится! Он молчит. Что тут скажешь? Только черная дыра внутри. — Я виноват, — слова сами слетают. — Я пиздецки виноват, Никки. Это я его отправил. Я. Ник смотрит на него долго, потом отводит взгляд. Не понял? Или не захотел понять всей глубины? Он уходит. А Джейсон остается сидеть на разбитом бетоне. Может, это ад? Он портит всё. Близкие гибнут. Из-за него. Он несет смерть. Может, и правда давно сдох от передоза, а это чистилище? Кровью смыть? Своей? Чужой? «Я виноват, Скотти. Я подвел. Я все исправлю. Отомщу. За тебя.» Мысль — холодная, острая, единственная, что осталась.

***

— Принять?! — вопль Питтерсона. — Да ты издеваешься? Принять, что он Риттера проебал?! Да это из-за него Скотт там остался! Он должен был сам идти! — Заткнись! — рык Ника. Звук удара. Короткая возня. Тяжелое дыхание. — Пусти, сука… — Ты еще слово скажешь про Джейсона, я тебе башку проломлю, понял?! — тихая, ледяная угроза Кея страшнее крика. Он защищает его. Даже после такого. Какая же глубокая, отчаянная у них связь. Дружба, выкованная в аду? — Псих, — шипит Питтерсон. — И дружок твой псих. Ладно. Помолчу. Пока. Но если его заскоки коснутся меня… никому тут нахер не всрались ваши сопли… Быстрые, злые шаги Питтерсона удалились по коридору. Ханна медленно выдохнула, прислоняясь лбом к грубому, пахнущему пылью брезенту тента. Ноги подкосились. В голове — гул от услышанного. Она налила воды в кружку дрожащей рукой — пальцы не слушались, вода плеснула на пол. Вернулась в палатку тихо, как тень. Колчек спал так же беспокойно, метался под одеялом, что-то бормотал сквозь сон. Она смотрела на него, и теперь, после слов Питтерсона и Ника, видела не просто лейтенанта, не просто объект своего сложного, болезненного влечения. Она видела человека на самом краю. Глубоко раненого, запертого в клетке своей боли и вины, которая толкала его на безумные, жестокие поступки. Едва не забил пацана… Просто так… Слова Питтерсона отдавались в голове ледяным эхом. Теперь его вспышки ярости, его недавняя агрессия на пляже, даже та странная жестокость в Насирии — все это складывалось в страшную картину. Он ломался. Прямо у нее на глазах. Потеря Скотти, вина — она видела, как это его гложет, но не представляла, насколько глубоко это проникло, насколько сильно разрушило его контроль. Крыша съехала. Эндрю Питтерсон был прав, как это ни страшно признавать. И Ник… Ник отчаянно пытался его удержать, защитить. Лояльность? Дружба? Или страх потерять еще и его? А она… Она почти ничего не замечала. С того дня в Насирии ее полностью поглотила работа на Рейчел Кинг. «Альфа-Сука», как ее прозвали в отряде. Железная леди, выжимающая все соки. Бесконечные переводы — допросы, документы, донесения — стали ее убежищем от реальности, от собственных кошмаров, от… него. Она корпела над бумагами с утра до ночи, почти не видя никого из отряда, погруженная в чужие слова, чужие судьбы, лишь бы не думать о своих чувствах, о нем, о том обещании, данном Скотту. И вот теперь… оказалось, что пока она пряталась в работе, Джейсон скатывался в бездну. Тот инцидент с пацаном… Его замяли. Пока замяли. Питтерсон прав — долго так продолжаться не может. Сколько еще таких срывов будет? Когда его безумие коснется кого-то еще? Их? Ее? Холодный липкий страх снова сдавил горло. Она молча села на свою койку, не сводя глаз с его спящего, измученного лица. Желание подойти, сесть рядом, просто коснуться его руки, показать, что она здесь, что она… что? Понимает? Прощает? Боролось со страхом и острым чувством собственного бессилия. Что она может сделать? Как помочь тому, кто отталкивает всех, кто погружается во тьму? Обещание Скотту камнем лежало на душе. «Приглядывай… Не давай наделать глупостей». Легко сказать. Она просто сидела в душной темноте, слушая его тяжелое, прерывистое дыхание и стук собственного встревоженного сердца. Она видела его боль, знала о его вине, предчувствовала беду. Но была беспомощна, как никогда раньше.