из праха

Когда даешь обет Богу, то не медли исполнить его,

потому что Он не благоволит к глупым: что обещал, исполни.

Книга Екклесиаста 5:4

8 апреля 2003 г. Ирак, бывший дворец Саддама Хусейна Макар-аль-Тартар // Кэмп-Слэйер — За братьев, которых нет с нами, — глухо произнес Ник Кей, первым подняв запотевшую бутылку с теплым пивом. Глаза его были пустыми. — За братьев, — нестройным, глухим хором отозвались морпехи. Бутылки тихо звякнули. Взгляды — рассеянные, пустые, скользили по полу, по стенам, избегая встречаться друг с другом. Радости победы, взятия этого безвкусного, позолоченного логова тирана, не было. Только тяжелая, липкая усталость и горечь потерь. После Багдада, после штурма… многих здесь он едва знал. Лица из других подразделений, сведенные вместе общей бедой. — За тех, кого нет с нами, — почти беззвучно повторила Ханна, ее голос потерялся в общем гуле. Горло перехватило спазмом. Сара… Ее улыбка, ее вечная болтовня, ее нелепая смерть — прикрывала раненого, когда могла бы спрятаться… И Скотт. Скотт Риттер. Пропал. Схвачен. Слово «плен» звучало как эвфемизм для пыток и казни. Кровавая мясорубка под Насирией, Баттл-Крик… он просто исчез. Внутри все сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Видеть эти псевдо-празднующие лица, слышать этот вымученный гомон стало невыносимо. Она молча развернулась, оставляя недопитое теплое пиво на каком-то ящике, и пошла прочь, в глубокую тень просторной, разграбленной залы. Устроилась на холодном металлическом ящике с неясной маркировкой, спиной к остальным, лицом к выщербленной пулями стене с остатками фресок. Командование уже списало Скотта. «Никто не возвращается живым». Эта фраза билась в голове, тупая, неумолимая. Но она цеплялась за надежду. Глупо. Наивно. Как ребенок за обещание чуда. Знала, что здесь был еще один, кто так же отчаянно, вопреки всему, верил. Джейсон. Он видел, как она ушла. Ее спина — прямая, напряженная, но что-то в том, как опустились ее плечи, когда она села там, в тени, в одиночестве, резануло его по живому. Он видел ее боль. Она тоже потеряла подругу — Сару. И она… переживала за Скотти? Так же, как он? Нет. Не так. Ее горе было чище. Скорбь по другу, по товарищу по оружию. Его же горе было отравлено ядом вины. Вины за то, что отправил Скотта на смерть, что не вернулся за ним. Это знание — как стена. Невидимая, но непроходимая, даже здесь, в этой общей беде, в этой братской могиле надежд. Он стиснул зубы так, что заболели желваки. Ее боль была понятной, человеческой. Его — грязной, запятнанной предательством. И он не мог разделить с ней свою ношу. Не мог подойти. Он не имел права нарушать ее уединение, ее чистое горе. Он отвел взгляд, уставившись в свою бутылку с пивом. Теплое, противное пойло. Вкус горечи во рту был не только от него. Ханна сидела в тени, на холодном металлическом ящике, отгородившись от шумного подобия праздника, от чужой бравады, от их общего горя, которое каждый переживал по-своему. Она смотрела на выцветшие фрески на стене — чужая, разрушенная красота, как отражение их собственных душ. Пыталась не думать, но мысли о Скотте, о Саре, о хрупкости жизни и бессмысленности смерти возвращались снова и снова. Отчаянно хотелось верить, что Риттер жив. Глупая, детская надежда. Но без нее — только черная дыра отчаяния. — И как ты только пьёшь это блядское дерьмо? Его голос — тихий, хриплый, почти у самого уха. Она вздрогнула, но не обернулась сразу. Он. Подошел. Зачем? После всего? После той ночи перед отправкой, после ее молчания, его игнора… Сердце стукнуло раз, другой — тревожно, вопросительно. Он бесшумно опустился рядом, прислонился спиной к той же стене. Не слишком близко, но и не сохраняя формальную дистанцию. Она почувствовала его присутствие — не только тепло тела, но и тяжесть его молчаливого горя. Он видел, как она ушла, как сидела здесь одна, потерянная в своих мыслях, такая же разбитая, как и он сам. Что-то внутри него — не жалость, нет, Колчек презирал жалость — скорее, тупое, ноющее ощущение общей беды, общей раны, не позволило ему остаться там, с остальными. Не позволило оставить ее здесь одну. Было в этом что-то неправильное. Неправильное по отношению к ней? К Скотти? К самому себе? Он не знал. Просто подошел. Спрятался за привычной колкостью, как за щитом. Ханна повернула голову, посмотрела на него. Его лицо в тени было нечитаемым, только жесткая линия челюсти выдавала напряжение. Она криво усмехнулась, пытаясь скрыть собственную растерянность и… слабую, непрошенную искру надежды от его появления. — Вкус и правда отстойный, — голос ее был ровным, но чуть тише обычного. — Но другого тут нет. И пить хочется — заглушить тоску. Просто захотелось выпить за… них. Она осеклась на последнем слове, голос дрогнул. Она снова отвернулась, глядя на стену. «Заглушить тоску». Эти простые слова ударили его точно под дых. Да. Именно это. Заглушить. Эту вину, эту боль, эту пустоту, которая разъедала изнутри с того самого момента, как он увидел тело Скотти на той кассете. Заглушить тоску по другу, по брату, по части себя, которую он потерял там, в Насирии, и сейчас — здесь, снова. Он понял ее в этот момент до самого дна. И от этого понимания стало еще хуже. Маска командира, маска циника — все это осыпалось прахом перед этой простой, честной болью, которую она не пыталась скрыть так же отчаянно, как он. Он тут же поник. Его плечи опустились, взгляд потух, уперся в пыльные ботинки. Они замолчали, объединенные этим невысказанным, но общим — желанием заглушить. Оба молчали, наблюдая за сослуживцами. В честь такого события к ним присоединилось и командование: вот майор Пиплз потягивает своё пиво, устроившись рядом с другими офицерами на роскошном, но слегка подпорченном диванчике с облезлой позолотой Саддама, и даже Альфа-Сука Кинг почтила своим присутствием собравшихся. Ее лицо, как всегда, было непроницаемо. — Да отъебись ты, Мервин! — послышался взволнованный голос Джоуи, который вырвал из рук Нейтана какой-то грязный свёрток. — Сказал же надо Джейсону показать…. — Чего за движение, морпехи? — подал голос не уставший Джейсон, но собранный лейтенант Колчек. Мгновенная смена маски. Ханну всегда удивляло (и немного раздражало), как по-разному ему удаётся общаться с каждым из группы. С Ником и Скоттом у него никогда не проскальзывали вот эти вот командные нотки. Общались они просто, без обиняков, а вот на Мервина и Гомеса он нет-нет да спускал свой командирский гонор. Для неё кстати тоже был прибережен особый тон общения: так обычно осаживают неосторожного и несмышлёного ребёнка, которому запрещено делать вот почти все. «Куда Купер? Остаешься прикрывать, Купер, девчонкам нет места в играх для больших мальчиков. Купер, уйди. Ты переводчик, Купер, забыла?». Словно она хрустальная ваза, а не солдат. В общем, если кого и удавалось Колчеку на любом задании задвинуть на второй план, оберегая (или унижая?), так это была она. — Да это, Джейсон, возвращались мы с Нейтом… вот че нашли, — быстро протараторил Джоуи, протягивая дрожащими руками грязный, невзрачный сверток Колчеку. — Вы блядь серьезно?! Подняли херов свёрток… А если бы бомба?! — Ярость Джейсона — защитная реакция на внезапную тревогу. Он отвешивает Гомесу подзатыльник — больше от страха за этих идиотов, чем от злости. — Да не то, чтобы без знаков! Ты взгляни! — вмешивается Мёрвин. Джейсон нехотя крутит сверток в руках. Что еще за хрень? Ханна подходит ближе, необъяснимая тревога сжимает горло. Она видит — кривые, до боли знакомые буквы, выведенные на грязной оберточной бумаге чем-то черным. — Эй, вот, смотри! — она резко хватает сверток, ее пальцы касаются его пальцев. — Там… там написано! — «Братику от С.Р.» — слова слетают с губ Джейсона шепотом, почти неслышно. Воздух выходит из легких. Мир сужается до этих двух букв. С.Р. Скотт Риттер. Не может быть. Это ловушка? Злая шутка? Но… почерк. Он знал этот почерк, эти неровные, чуть скачущие буквы. Надежда — дикая, иррациональная, безумная — взрывается внутри, сметая все сомнения, всю логику. Жив? Скотти жив?! Это шанс? Его шанс… искупить? Его лицо становится пепельно-серым, руки судорожно рвут грязную бумагу, наплевав на осторожность, на возможную бомбу. Сейчас было плевать на все, кроме этой слепой, отчаянной веры. Внутри свертка — старая, затертая VHS-кассета. — С.Р… Скотт? Он жив?! — голос Ника Кея дрожит от того же неверия и надежды. Но Колчек уже не слышит. Он срывается с места, бежит, почти летит в комнату для брифингов. Там магнитофон. Он помнит. За ним — остальные. Молча, толкаясь, движимые тем же напряженным, испуганным ожиданием. Ханне дурно. Предчувствие холодной, неотвратимой беды сковывает ее. Нет… пожалуйста, только не это… — Джейсон, может… не надо? — шепчет она, когда они вваливаются в комнату. Он уже там. Пальцы его дрожат так, что он не сразу попадает кассетой в щель видеомагнитофона. Он оборачивается на ее голос. Глаза лихорадочно блестят — смесью дикой надежды и затаенного ужаса. — Ты видела, Купер! Надпись! Это он! Почерк! — голос его срывается. — Я знаю его почерк! Она отступает. Бесполезно. Он должен увидеть. Она встает чуть позади него, обхватывает себя руками, чувствуя ледяной холод, идущий от его напряженной спины. Ее саму бьет мелкая дрожь. Он нажимает «Play». Щелчок. Мир замирает. Черный экран. Снег помех. Потом — дрожащая картинка. Дешевая камера. Черный флаг с арабской вязью. Человек на коленях, мешок на голове. Рядом — фигура в черном, балаклава, автомат. Зловещая неподвижность сцены. Голос за кадром — ломаный английский, акцент режет слух. Угрозы. Ненависть. «Грязные американские свиньи… умрете… сгниете… он будет первым…» Ханна закрывает глаза на мгновение, не в силах смотреть. Ее тошнит от этих слов, от этой концентрированной злобы. Автоматчик резко срывает мешок с головы пленного. — Господи Иисусе… — выдох Ника, полный ужаса. Он хватается за плечо Джейсона. Скотт. Ханна смотрит широко раскрытыми глазами. Это он. Избитый, изуродованный. Кровавые патлы вместо волос. Разбитое лицо. Заплывший глаз. Пустые, потухшие глаза… Они смотрят прямо в камеру. Прямо на них. Горячие слезы обжигают щеки Ханны, текут не останавливаясь. Она не может отвести взгляд. Колчек — камень. Он не дышит. Не двигается. Только белые костяшки пальцев, вцепившихся в спинку стула перед ним. Он видит каждую деталь. Каждую рану на лице друга. Каждую каплю запекшейся крови. Он пытается найти в этих пустых глазах хоть что-то. Искру жизни? Прощения? Обвинения? Но там — пустота. Конец. Надежда, только что взорвавшаяся внутри, умирает мучительно, оставляя после себя выжженную пустыню размером со вселенную. Автоматчик поднимает ствол. Взводит. Звук — оглушительный в напряженной тишине. И выстрелы. Один. Второй. Третий. Грохот разрывает барабанные перепонки. Голова Скотта дергается неестественно, откидывается назад. Тело обмякает, падает на грязный пол. Конец. — Нет! — крик вырывается у Ханны — животный, полный ужаса и боли. Она не отдает себе отчета, что делает, — судорожно вцепляется в руку Джейсона, зарывается лицом в его плечо, ища опоры, защиты от этого кошмара наяву. Запах его пота, его тепла — единственное реальное в этом аду. Ее внутренности скручивает спазмом, ком в горле душит. — Черт… черт… нет… Ее прикосновение. Ее тепло. Ее дрожь. Он чувствует это сквозь ледяной туман, сковавший его сознание. На долю секунды — мимолетное ощущение чужой боли как отражения своей. Ощущение… связи? Но тут же волна собственной вины, собственной мерзости накатывает с новой силой. Он виноват. Он предал. Он не достоин ее сочувствия, ее близости. Этот контакт невыносим, он обжигает, усиливает его агонию. — Н-е-е-т… — она скулит, трясется всем телом, цепляясь за него. Тишина. Шипение пустого экрана. Видео кончилось. Ад показан. Колчек резко дергается, словно очнувшись. Грубо, почти жестоко, он сбрасывает ее руку со своего плеча. Ему нужно бежать. Отсюда. От них. От этих глаз, полных ужаса и жалости. От самого себя. От этой невыносимой боли, которая грозит его разорвать на куски. Он метнулся прочь из комнаты, не видя ничего перед собой, оглушенный, разбитый. Ханна замирает, глядя ему вслед. Его внезапная жестокость, его бегство — как еще один удар. Обида? Непонимание? Но тут же — вспышка в памяти. »…пообещай, что будешь приглядывать за Джейсоном… Не давать наделать глупостей…» Обещание Скотту. Мертвому Скотту. Оно перевешивает все. Обиду. Страх. Она должна. Она срывается следом. Не думая. Подчиняясь долгу и тому глубинному, невысказанному чувству, что связало ее с этим сломленным человеком. — Джейсон! Джейсон! Эхо гуляет по пустым коридорам дворца с высоченными потолками, гулко ударяясь о мраморные стены и вторя «Джейсон! Джейсон! Джейсон! Джейсон!». Как хорошо, что все собрались сегодня в большой зале. Оттуда сегодня слышатся музыка и пьяный смех. Непозволительная для войны роскошь. Пир во время чумы. — Колчек! Эй! Она врывается в их импровизированную комнату-казарму. Полный бедлам. Раскиданные вещи, пустые бутылки. Там никого. Пусто. Черт! Черт! Думай, где он может быть? В этих роскошных, но зловещих катакомбах сам дьявол ногу сломит, куда уж ей найти лейтенанта. Паника нарастает. Запыхавшаяся, с колотящимся сердцем, она выбегает в одну из тысяч дверей на улицу в тёплый вечер. Горячий воздух, смешанный с запахом пороха и гари окутывает ее под размеренный шелест пальм. Ханна оказалась в небольшом уютном патио. Где он? Что он может сделать? Она остановилась, глаза обшаривали полумрак внутреннего дворика, разрушенного, но тихого. Лунный свет падал на разбитый фонтан, вода тихо плескалась на мраморном полу. Умиротворение смерти. — Зачем пришла? Я же просил… Его голос. Тихий, хриплый, лишенный всякой силы. Он вырвал ее из оцепенения. Она резко обернулась. Джейсон сидел на полу, прислонившись спиной к холодной мозаичной стене. Ноги раскинуты, кепка валяется рядом. И в руке… пистолет. Табельный. Он не целился. Просто держал его, смотрел на темный металл в своих ладонях. Взгляд — пустой, отсутствующий. Что в нем? Искушение найти легкий выход? Окончательное искупление? Или просто последний символ контроля в мире, который рухнул? Ханне стало холодно. Страх — липкий, удушающий — сжал горло. Она осторожно, на цыпочках, подошла ближе. И увидела. Ее взгляд упал на раскрошенный каменный столик рядом с ним. Три узкие, белые дорожки кокаина. Аккуратные, ровные. И едва заметный след от четвертой. Блядь. Ее сердце ухнуло. Не пистолет был самой страшной угрозой. Это. Он не просто сломлен — он снова на краю той самой пропасти. — Ты совсем свихнулся?! — вырвалось у нее, голос дрогнул от смеси ужаса, злости и… боли за него. Он медленно поднял голову. Глаза мутнели от подступающего кайфа (он все-таки успел?), но в них плескалась не эйфория, а черная, беспросветная тоска. — Я… только одну, — хрипло прошептал он, язык слегка заплетался. — Почти не считается… Ты не понимаешь… Мне было нужно… Заглушить. Боль. Вину. Его… голос… Он не смог ей врать. Не ей. Сейчас. Ее присутствие разрушало последние остатки его защиты. Она смотрела на него — взгляд прямой, не осуждающий, но полный такой боли, будто ее собственное сердце разрывалось вместе с его. Она увидела. Его падение. Его слабость. Ханна почти не думая, повинуясь инстинкту, протянула руку и резким, быстрым движением смела белые дорожки со стола. Порошок разлетелся невидимой пылью, осел на влажные плиты. Она уничтожила его спасение. Его путь назад, в забвение. — Охренела?! — рык вырвался из его груди. Ярость — звериная, иррациональная — затопила его. Это было его! Его! Его право на забвение! Он грубо схватил ее за руку, дернул на себя с такой силой, что она потеряла равновесие и упала на колени прямо перед ним. Его пальцы впились в ее запястье, как тиски. Кожу обожгло болью. Но она не закричала. Молча смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. В ее глазах — не страх. А боль. И… сила? — Мне больно. Пусти. — Голос тихий, но твердый. Ее спокойствие, ее прямой, немигающий взгляд — как ледяной ушат на его раскаленную ярость. Он увидел себя ее глазами. Увидел свою уродливую, жалкую агрессию. Увидел красные следы от своих пальцев на ее загорелой коже. Стыд — холодный, липкий — окатил его с головы до ног. Он резко разжал пальцы, отдернул руку, словно обжегшись о ее чистоту. Отвернулся. Не мог смотреть на нее. На себя. Она увидела его — не лейтенанта, не героя. А сломленного торчка, снова скатившегося на дно. Как он мог? — Зачем тебе это? — спросила она тихо, поднимаясь с колен, но не отходя далеко. Ее голос не осуждал, просто… спрашивал. — Что «это», Купер? О чем ты? — он попытался вернуться к привычной защите, к сарказму. Но голос звучал слабо, неубедительно. Он хотел кайфа. Забвения. Чтобы перестало болеть вот здесь, внутри. Чтобы замолк голос Скотти в голове. Чтобы перестать чувствовать себя предателем, убийцей. Чтобы… чтобы хоть на час перестать быть собой. Но ее взгляд, ее… присутствие — разрушили это. Она увидела. И он не смог. Или… она не дала ему? Облегчение — странное, почти неразличимое под слоем стыда — мелькнуло где-то глубоко. Она остановила его. — Просто. Хотел попробовать, — выдавил он. — Какое тебе дело? Он подтянул колени к груди, обхватил их руками. Сжался. Взял в руки отстрелянную гильзу, валявшуюся рядом. Холодный металл. Пустота внутри. Символ конца. — Ну да, конечно, — она не поверила. В голосе — тень грустной иронии. Она осторожно села рядом, на расстоянии вытянутой руки. Сохраняя дистанцию, но оставаясь. — Я не собираюсь никому рассказывать. Твоя тайна… останется со мной. Они сидели молча. Рядом. В этой разрушенной красоте патио. Ночь окутала их своим темным покрывалом. Звезды — далекие, холодные. Шум далекого «праздника» сюда почти не доносился. Только плеск воды в разбитом фонтане и их сбивчивое дыхание. Тишина давила, но уже иначе. Не враждебно. Наконец, он заговорил. Голос хриплый, надтреснутый. Слова давались с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. — Мы со Скотти… познакомились в Уэверли. В рехабе. — Он ждал ее реакции. Шока? Отвращения? Но она молчала, просто слушала. Ее спокойное присутствие — якорь, не дающий ему утонуть в стыде. — Почти два года назад. В аду. — В рехабе? Но… он же… — ее голос дрогнул от удивления. — Он казался таким… — Сильным? Уверенным? — Колчек горько усмехнулся. Он бросил на нее быстрый, косой взгляд. Усталый, раздраженный — не на нее, на иллюзии. На то, какими они казались. — Ты не первая, кого он обманул своей маской. Ханна кивнула, ее взгляд скользнул к месту на столе, где был порошок. Ее наивные представления рушились одно за другим. — Он говорил… вы познакомились в Кэмп-Лежен… Зачем он солгал? — А много ты встречала людей, кто гордится тем, что выполз из дерьма? — снова кривая усмешка, полная боли. — Мы все там были сломлены. Видели друг друга насквозь. Все дерьмо. Все тайны. — Он замолчал, голос прервался. — Мы выжили. Вырвались. Поклялись… никогда больше. Клятва. — Он сглотнул. — Присматривали друг за другом… Чтобы не… не сорваться… Он шмыгнул носом, отвел взгляд. Голос предательски дрогнул на последнем слове. — А я… подвёл его. Не уберег. Убил… — Ты не убивал… — начала она, но он резко перебил: — Ты ничего не понимаешь, Купер! Всей правды! Он… Скотт… Он был… братом. Единственным, кто… знал. Кто понимал. А теперь… я… — Он замолчал, задохнувшись от волны горя, вины, бессилия. Тело его мелко дрожало. Все стены рухнули. Он был абсолютно разбит перед ней. — Я… снова один. Как после… — он закусил губу, не договорив. — Неважно. — Важно! — ее голос — тихий, но твердый. Она снова взяла его за руку. На этот раз — крепко. Ее пальцы — прохладные, уверенные. — Это важно, Джейсон. — Она впервые назвала его по имени. — Ты не один. Слышишь? Не тебе одному больно. И я… я тоже скучаю по Скотту. Он был… Слезы снова выступили на ее глазах, но она не стерла их. Смотрела прямо перед собой. Ее голос окреп. — Знаешь… смерть — это всегда страшно, — начала она тихо, словно размышляя вслух, но каждое слово было адресовано ему. — Когда умер мой папа, мне было семнадцать… Я решила, что буду сильной. Что не буду плакать, не буду говорить. Что боль пройдет, если ее игнорировать… — она приложила руку к груди. — Заполнить пустоту чем-то другим… Мама страдала, я видела, но я… отталкивала ее. Молчала у психолога… Ханна горько усмехнулась, глядя на свои руки. Ее голос стал тише, слова лились сами, почти без ее воли, обнажая старую рану. — Но боль никуда не девалась. Она росла. …простой порез ножом не прорвал плотину. Я рыдала несколько часов. Мама нашла меня. И мы… говорили. Обо всем. О нем. Плакали вместе. Смеялись… И стало… легче. Не прошло. Но стало легче. Она замолчала, исчерпанная этой откровенностью. Воздух вокруг казался разреженным. Она вывернула душу перед ним, перед этим закрытым, колючим человеком, который только что чуть не сорвался в пропасть. Зачем? Сама не знала. Может, просто инстинктивно потянулась к теплу в ответ на его внезапную уязвимость? Или хотела показать, что он не один в своей боли? Теперь она чувствовала себя голой, опустошенной. И его молчание давило, становилось невыносимым. Снова стена? Снова зря? Он не вырывал руку. Но и не отвечал на ее прикосновение. Сидел неподвижно, как каменное изваяние. Он слушал. Каждое ее слово падало каплей кислоты на его собственные раны. Плакали вместе. Говорили. То, чего он никогда не умел. То, от чего всегда бежал. Она говорила о своей боли — открыто, просто. А он… он давился своей виной и стыдом, прятал их за стеной из грубости и льда. Ее слова о том, что чувствовать боль — значит быть живым, — прозвучали не как откровение, а как приговор. Потому что он уже не был уверен, что жив. Скорее — существовал. Как механизм, идущий к саморазрушению. Ее теплая, живая рука в его руке — обжигала. Невыносимый контраст с его внутренним холодом. Он смотрел на их сплетенные пальцы, и ему хотелось отдернуть руку, зарыться обратно в свою темноту, но он не мог пошевелиться. Что-то удерживало его. Не ее сила — ее тихое присутствие. Ее неосуждающий взгляд. — Чувствовать… даже боль… даже вину… — закончила она тихо, подняв на него глаза. Он встретился с ней взглядом. Сила. Понимание. Ни капли жалости. Она видела. Все. Его падение. Его грязь. И… не отвернулась. Осталась. Продолжала держать его руку. Это сломало что-то внутри него. Не лед тронулся — рухнула несущая стена. Та самая, что он выстраивал годами, кирпичик за кирпичиком. Она обрушилась внутрь, погребая его под лавиной давно забытых чувств: страха, тоски, вины, отчаяния… и чего-то еще — тонкого, острого, как первый вдох после долгого удушья. Надежды? Потребности? Он не знал. Он ничего больше не знал. Внутри был полный хаос. Руины. Но снаружи — он был неподвижен. Лицо — непроницаемая маска. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза, возможно, стали чуть темнее, глубже, отражая эту внутреннюю бездну. Он не мог говорить. Не мог двигаться. Любое слово, любое движение грозило выпустить этот хаос наружу, и он инстинктивно запер его внутри. Снова. Ханна смотрела на него, ждала. Секунды растягивались в вечность. Его молчание после ее откровения, после ее слов — было оглушительным. Хуже любого ответа. Она почувствовала, как внутри все обрывается. Значит, зря. Все было зря. Она открылась, а он… он снова выбрал свою стену. Боль — острая, режущая — вернулась, смешанная с горечью разочарования. Она медленно, осторожно высвободила свою руку из его безвольных пальцев. Тепло исчезло. Она молча поднялась на ноги. Чувствуя себя глупо, опустошенно. Больше ей здесь делать нечего. Она повернулась, чтобы уйти. Шелест. Ее одежда. Он слышал, как она встала — воздух рядом шелохнулся, ушло ее тепло. Стук ботинок по плитам. Четкий. Удаляющийся. Этот звук… как скрежет, пробился сквозь туман в голове, сквозь грохот его собственных рушащихся стен. Он вздрогнул, шею свела судорога. Поднял голову. Все расплывалось. Мозг со скрипом возвращался из темноты, куда он провалился. Ее спина. Уходящая. Прямая, решительная фигура в мешковатой форме — тает в темноте коридора. Уходит. Удар под дых. Воздуха не хватает. Она уходит. Потому что он… молчал. Сидел тут камнем, когда она… вывернула душу наизнанку. Не смог. Ни слова. Даже руку ее удержать не смог. Заткнулся, как последний мудак. Струсил. Слово обожгло изнутри. Да. Трус. Бежал всегда. От чувств. От правды. От себя. Нет! Горло сдавило. Липкий холод. Не уходи! Рот открылся сам. Хотел крикнуть. Что? Имя? Купер? Или… Ханна? То самое, которое он даже про себя боится произнести? Стой? Прости? Звуки застряли в глотке. Только хриплый, слабый выдох. Воздух. Пустой. Рука дернулась. Вперед. Инстинкт. Пальцы скрючились в воздухе, царапая пустоту. Беспомощно. Поздно. Она уже почти растворилась в темноте. Ушла. Упустил. Этот момент. Когда можно было… что? Что он мог исправить? Рука упала на колено. Тяжелая, чужая. Весь мир рухнул, придавил его к земле. Он снова уткнулся лбом в колени, закрыл лицо ладонями. Темнота. Стук крови в висках — мучительный, громкий. Потом — тишина. Только тишина. Она поглотила звук ее шагов. Ничего. Один. Опять один. Как всегда. Здесь, в этом дерьме, в этой разрухе — снаружи и внутри. Только в этот раз… он сам ее выгнал. Молчанием. Страхом. Сам захлопнул дверь. Снова выбрал свою клетку. И темнота внутри стала еще гуще. Беспросветнее.