из праха

.что вы ищете живого между мертвыми?

Евангелие от Луки 24:5

30 мая 2003 года, 20:00 Катакомбы под храмом Нарам-Сина Колчек ощущал себя скорее оболочкой, чем человеком. Пустым. Выпотрошенным после всего, что они увидели там, внизу. Вампиры. Твари. Бойня. Слова теряли смысл. Он повидал дерьма в своей жизни, но такая запредельная, липкая, инфернальная ебанина… Мозг отказывался это переваривать. Тело протестовало, ныло от скотской усталости, каждый мускул — как избитый кусок мяса. Ноги едва держали. До тошноты хотелось есть, но еще сильнее хотелось просто лечь и не вставать. Вместо этого они с иракцем — враги? товарищи по несчастью? — битый час сидели у края черной, бездонной пропасти, зияющей под ними. Молча. Он сидел, прислонившись спиной к холодному, влажному камню, и снова и снова бесплодно пережевывал одни и те же мысли. Как старую, потерявшую вкус жвачку. Сколько раз он там, в своей вонючей нью-йоркской дыре, под жуткими отходняками, или позже, в стерильном аду рехаба, или на могиле матери, глядя на белый камень — сколько раз он мечтал сдохнуть? Искал избавления. Не важно, в героической атаке или от передоза. Лишь бы кончилось. Отдать жизнь. Искупить. Хоть что-то. Теперь смерть была здесь. Реальная. Он чувствовал ее ледяное дыхание на своей коже. Она следовала за ним по этим чертовым туннелям. Вот она, рядом, в этой зияющей черноте под ногами. Только сделай шаг. Перестань цепляться. Удирать. Спасать свой никчемный, проклятый зад. И она примет его. Возможно, даже ласково. Разве не за этим он пришел? В Ирак. За очищающей смертью воина? Только вот… умирать совсем не хотелось. Теперь. Внутри что-то изменилось. С той ночи в патио? С того момента в госпитале? Он не знал точно когда. Теперь у него была она. Купер. Ее лицо — упрямое, нежное, насмешливое — стояло перед глазами ярче, чем образы убитых. Ирония судьбы, мать ее. Смирившись со смертью, он вдруг обрел причину жить. Самую важную. Но путь отсюда вел только вниз. Как всегда, в его жизни. Пять лет скатывался на дно. И вот он — на пороге Ада. Настоящего. Не того, что в его голове. Что там? Новая жизнь? Или окончательная смерть? Чудовища из его кошмаров? Или выход? Спасение? Он не знал. И боялся узнать. Ему было плевать на тайны этого храма. Лишь бы выбраться. Обратно. К ней. — Тебя ждёт кто-то там, наверху? — тихий голос Салима — почти как его собственные мысли — вырвал его из оцепенения. Колчек на мгновение замер. Кто-то ждет? Образ Ханны — ясный, почти осязаемый. Ждет ли? После того, как он снова все испортил? Он не знал. Но надеялся. Отчаянно. Эта надежда держала его сейчас на краю этой пропасти. Что-то в спокойном, понимающем взгляде Салима заставило его сделать то, чего он никогда бы не сделал раньше. Рука сама — медленно, почти неохотно, словно боясь спугнуть что-то хрупкое внутри — скользнула под грязную, липкую от пота майку. Пальцы нащупали знакомый холод солдатского жетона — его номер, его принадлежность этой машине войны. Крестик — привычка, напоминание о том годе в Уэверли, о борьбе, которая никогда не кончается. И еще что-то. Маленькое. Гладкое. На той же цепочке. Он вытащил ее на свет тусклого зеленого сияния, идущего снизу. Серебро тускло блеснуло. Жетон. Крестик. И маленькое, тонкое колечко. Простое, без камней, без изысков. Женское. Он сам до конца не понимал, зачем купил его тогда, на рынке в Багдаде. После КПП. После ее взгляд. После яблок в крови. Вспомнились слова Ника: «Сделай что-нибудь… Для нее.» Он увидел кольцо — простое, тонкое — и рука сама потянулась. Он хотел. Хотел перекинуть мост через ту пропасть, что сам же и вырыл. Хотел показать… что? Он не думал о предложении. Это было смешно. Не для него. Не сейчас. Но кольцо… оно было как обещание. Не ей — себе. Обещание вернуться. Обещание попытаться. Стать… достойным? Или это был просто нелепый, тайный символ той необъяснимой надежды, которую она зажгла в нем? Той причины жить, которая вытеснила его старое желание умереть? Он не знал. Он просто купил его. И спрятал здесь, у сердца. Его отчаянная, почти безумная тайна. Доказательство того, что внутри еще теплится искра. Он зажал колечко между большим и указательным пальцем. Оно было теплым от его тела. Показал Салиму. Не хвастаясь. Не жалуясь. Просто… вот. Вот ответ на его вопрос. Его уязвимость, его надежда, его страх — все в этом маленьком кусочке серебра. — Я не позволил ей пойти, — сказал он глухо, глядя вниз, в зеленую пустоту. — Потому что… — слова царапали горло. — Испугался. Как сука испугался. Что потеряю. Увижу, как… ее не станет. И все. Мне конец. — Он поднял взгляд на Салима. Честно. Без защиты. — Я бы не выдержал. — Потерять того, кто важен — главный страх, — тихо ответил Салим. Его рука коротко коснулась плеча Джейсона. Простое понимание. И это простое понимание прорвало что-то внутри. Он поднял голову, посмотрел прямо на иракца. — Дело не только в страхе, Салим, — голос его был хриплым, слова выходили с трудом. — Дело в ней. Она… — он запнулся. — Она другая. Совсем не такая. Она… хуй знает… Она просто есть. И этим все меняет. Он глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Она… заставила меня хотеть жить, прикинь? — Горькая ирония в голосе. — Я приехал сюда сдохнуть. Серьезно. Заплатить… за все дерьмо. Я был готов, Салим. Почти дошел. — Он уставился в пропасть. — А потом — она. Со своим этим… взглядом. И верой своей, что даже здесь, во всем этом говне, есть что-то… нормальное. Чистое. У нее сила… тихая. Просто… держит. Голос прервался. Ком в горле. Он впервые говорил это. Вслух. Эту перемену, что сломала все его планы на смерть. — Она… то ли разбудила что-то во мне, то ли… просто показала, что я еще не совсем мертвец. Что можно, блядь, жить. Не просто ползти к могиле. А… жить. — Он посмотрел на Салима, в глазах — отчаяние и какая-то новая, злая решимость. — И именно поэтому. Поэтому я не мог ее сюда взять. Я не могу ее потерять. Не сейчас. Когда я только… понял, что хочу выбраться. Хочу вернуться. — Он почти прошептал последнее слово, глядя в темноту, туда, где, как ему казалось, была она. — К ней. Салим слушал молча. Серьезно. Внимательно. В его глазах — печаль и уважение. Он видел человека, борющегося со своими демонами. — Она бы справилась, — тихо добавил Джейсон. — Сильнее меня. Но я… не смог рискнуть. Салим слушал молча, лицо его было серьезным, полным глубокой печали и… понимания. — Любовь делает нас эгоистами, — тихо сказал он, медленно поднимаясь с холодного камня. В его голосе не было осуждения, только горькая мудрость человека, знающего цену этой правде. — Мы хотим защитить тех, кого любим. Даже от них самих. От их силы. От их выбора. Я понимаю тебя. — Он протянул руку Джейсону. — Амани… Моя жена… Она тоже была очень сильной. Упрямой. Как твоя… Ханна. Слова Салима ударили в самую точку. Эгоизм. Да. Его желание защитить ее — это был и эгоизм тоже. Страх его боли, если с ней что-то случится. Он принял руку Салима. Ладонь иракца была сухой, сильной. Он поднялся, чувствуя себя странно — опустошенным после этого признания, но одновременно… легким? Словно скинул невидимый груз, который тащил в себе годами. Целым? Может быть. — Она дает тебе силы, — продолжил Салим, не отпуская его руки, глядя ему прямо в глаза — взгляд пронзительный, видящий насквозь. — Ты думаешь, это слабость? Нет. Это сила. Огромная. Не та, что в оружии. А та, что заставляет цепляться за жизнь. Чтобы выжить. Чтобы вернуться. — Он чуть сжал руку Джейсона. — Помни об этом, когда будет совсем хреново. Когда демоны полезут. Ради нее. Они… они боятся этого. Этого света. Свет. Слово отозвалось теплом где-то глубоко внутри. Ее свет. Тот, который он увидел в ее глазах, почувствовал в ее прикосновении. Он кивнул. Молча. Горло снова перехватило. Но теперь — не от боли. От зарождающейся, почти болезненной надежды. И твердой, холодной решимости. Он вернется. Он должен. — А… — он заставил себя спросить, голос был еще хриплым. — Твоя… Амани? — Убили. — Слово упало тяжело, глухо. — В девяносто первом. Ваши. Тишина. Только капающая где-то вода да шум крови в ушах Джейсона. Ваши. Не абстрактные враги. А его страна. Его армия. Такие же парни, как Ник, Джоуи, Мервин. Как он сам. Он увидел перед глазами не лицо Амани, а лица иракцев, мимо которых он проходил, которых ненавидел, в которых видел только угрозу. Лица женщин, стариков, детей. Жизни, сломанные этой войной. Этой его войной. Чувство вины — огромное, удушающее — навалилось с новой силой, но теперь оно было другим. Не только личным. Оно стало частью чего-то большего, страшного. — Салим… Прости. Черт… — выдохнул он. Слова казались жалкими, пустыми. Что значат извинения перед такой потерей? — Не извиняйся. Ты ни при чем. — Салим устало, но мягко улыбнулся. — Это война. Она не выбирает. Я… научился жить. — Он вздохнул. — У меня сын. Зейн. Но… ему тяжело сейчас. Сбился с пути. Война ломает молодых особенно сильно. Джейсон посмотрел на него. Отец. Такой же, как его собственный… Нет. Другой. Готовый понять, простить. — Вернешься — помоги ему, — сказал он твердо, почти настойчиво. Это он мог сделать. Поделиться своим горьким опытом. — Не отталкивай. Что бы он там ни натворил. Просто будь рядом. Вытащи. По себе знаю… как это важно. Когда есть хоть кто-то. — Пора, Джейсон, — сказал Салим, возвращая его к реальности. — Вниз. — В зеленую херню, — прошептал Колчек. Усмешка — кривая, мрачная, но без прежнего отчаяния. Теперь был путь. Был смысл. — Посмотрим, что там. Вместе. — А, хер с тобой, Салим. Веди. — Он хлопнул иракца по плечу. Крепко. Не как врага. Не как союзника поневоле. Как… человека. — Терять нехер.

31 мая 2003 года 6:30 утра Кэмп-Слэйер, Ирак Грохот. Низкий, вибрирующий гул вертолетных лопастей прямо над головой. Резкие крики, лязг металла, слепящий холодный свет прожекторов, бьющий сквозь тонкий брезент палатки. Все это вырвало Ханну из тяжелого, беспокойного забытья одним жестоким рывком. Она вскочила с койки, сердце бешено заколотилось, как пойманная птица. Инстинкт мгновенно кричал: Тревога? Атака? Что, черт возьми, происходит?! — Питтерсон! Эндрю! — она вылетела из палатки, не разбирая дороги, в чем спала — армейская футболка и штаны. — Эндрю, мать твою! Где все?! Коридоры базы, еще недавно полупустые, теперь кишели людьми. Но не солдатами из их подразделения. Люди в белых, герметичных костюмах химзащиты, похожих на саваны. Медики в масках, с напряженными, испуганными глазами. Воздух был другим — тяжелым, с едким, химическим привкусом, перебивающим привычный запах пыли и гари. Паника сжала горло холодными пальцами. Она ворвалась в главный зал, переоборудованный под штаб, растрепанная, задыхающаяся, с дико бьющимся сердцем. И тут же налетела на одного из людей в белом. Жесткие руки в толстых резиновых перчатках схватили ее, мягко, но непреклонно оттесняя от прохода. — Эй, мисс! Вам сюда нельзя. Опасная зона! — приглушенный, механический голос из-под маски. Лица не видно. Безликая угроза. — Я… я служу здесь! Я сержант Купер, из разведгруппы лейтенанта Колчека! Где мои люди?! — кричала она, пытаясь вырваться. — Сожалею, посторонним вход воспрещен. — Бесстрастный тон. Ее аккуратно, но настойчиво подталкивали назад, к выходу. — Я не посторонняя! Где… где Питтерсон?! Эндрю Питтерсон! Он был на связи! Где лейтенант Колчек?! Что с ними?! — Отчаяние придало ей сил, она почти вырвалась. — Капрал Питтерсон ожидает допроса в соседнем помещении. Он изолирован. — Голос оставался ледяным. — Вам, сержант, тоже следует пройти с нами. Для беседы. — Д-допрос?! Изолирован?! Какой еще допрос?! Что… что это значит?! Что случилось там?! — Ханна обмякла, сопротивление исчезло. Ноги подкосились, стали ватными. Мир поплыл. Хаос. Сотни вопросов без ответов. Только этот холодный, безличный голос и непроницаемая маска перед ней. Человек в белом молча указал на боковую дверь, охраняемую двумя морпехами в полной выкладке. Потом развернулся и скрылся в суете, оставив ее одну, ошарашенную, разбитую. Она огляделась, словно видя все впервые. Территория вокруг штаба — оцеплена красно-белыми лентами. Вооруженные патрули. Яркие прожекторы резали глаза. Люди в белых халатах и химзащите суетились у больших, герметичных тентов, установленных прямо на плацу. На одном из них — красная надпись «КАРАНТИН». Карантин? Господи… что они там нашли? Или… принесли с собой? Предчувствие беды — уже не предчувствие, а ледяная уверенность — заставило ее подойти ближе к одному из тентов. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. За мутной, запотевшей пленкой — мелькание белых фигур, неясные тени. Она всматривалась, глаза болели от напряжения. И вдруг — увидела. Он. Шел, точнее — его тащили. Два безликих скафандра. А он… Сломанный. Сгорбленный. Голова опущена. Весь в грязи и запекшейся крови. Ноги подкашивались. Он еле передвигал их. Это был ад — видеть его таким. Ее Джейсона. Сильного. Непробиваемого. А сейчас — тень. Призрак из ее кошмаров. Но он был жив. Двигался. Дышал. — ДЖЕЙСОН!!! — Крик — нечеловеческий, полный всего сразу: ужаса от его вида, безумного облегчения, что он дышит, ярости на тех, кто довел его до такого состояния, и всепоглощающей, отчаянной любви, которая взорвалась внутри нее, сметая все преграды. — Джейсон, ЭТО Я! Я ЗДЕСЬ!!! Она бросилась к тенту, впечаталась в холодную, липкую пленку, забарабанила по ней кулаками, не чувствуя боли. Наплевать на охрану, на их крики! Наплевать на весь мир! Есть только он! Чья-то рука — жесткая, властная — легла ей на плечо. — Сержант! Отойдите! — Ледяной голос рядом. Безэмоциональный. Она не слышала. Она видела, как он вздрогнул от ее крика. Как он поднял голову. Медленно. Тяжело. Глаза — запавшие, темные, полные невыносимой боли — нашли ее. Узнали. И в них вспыхнуло что-то. Пламя. Дикое, неистовое пламя жизни, радости, неверия. Она. Она здесь. Он зарычал — нечленораздельный звук, полный боли и ярости — и с силой, которой в нем, казалось, не могло быть, отшвырнул конвоиров. Рванулся к ней, к пленке. Шаг. Второй. Он ударился о пластик, прижался к нему всем телом. — СЕРЖАНТ КУПЕР!!! — голос рядом уже кричал. Рука больно сжала плечо. Но их руки уже встретились. Ладонь к ладони. Сквозь пленку. Ее — дрожащая, прижатая так, что пластик прогнулся. Его — широкая, грубая, покрытая кровью, но она чувствовала! Готова была покляться, она чувствовала его тепло! Его жизнь! Она впилась взглядом в его лицо — пытаясь прожечь эту преграду, коснуться его. — Живой… Ты живой… Джейсон… — она шептала, плакала, смеялась — все одновременно. Она дышала им. Он что-то кричал ей в ответ. Губы двигались — потрескавшиеся, темные. Голос — хриплый, сорванный, — почти не слышный. Но она читала по его глазам. По отчаянию, с которым он прижимался к пленке. Он пытался сказать. Что? Его мука была ее мукой. Скажи! Пожалуйста! — Конвой! Взять его! — приказ рядом, резкий. Рывок. Его оторвали от пленки. Грубо. Он вскрикнул от боли, согнулся. Скрутили. Потащили. Прочь. Он еще боролся, пытался обернуться. — КУПЕР!!! — его крик — отчаянный, надрывный, прорвался сквозь шум. — ОБЕЩАЛ!!! Я ВЕРНУСЬ!!! РАДИ…!!! Удар под дых. Кашель. Он исчез в белой мгле тента. Рука на ее плече не отпускала. Она стояла, шатаясь, глядя на пустое пространство за пленкой, на кровавый отпечаток его ладони. Его крик звенел в ушах. «Обещал… Вернусь…». Он жив. Он помнит. Боль, страх, облегчение, ярость — все смешалось в тугой, вибрирующий узел. Она выпрямилась. Стерла слезы рукавом. — Теперь, когда представление окончено, сержант, — произнес тот же стальной голос. Ханна медленно обернулась. Женщина. Невысокая. Строгий костюм. Ледяные глаза — изучающие, без сочувствия. — Мое имя Джилл Брукс, специальный агент. Ханна Купер? Вам нужно ответить на несколько вопросов. Пойдемте. Она посмотрела на агента. На пленку. На оцепление. На безликие фигуры в химзащите. — Да. Агент Брукс. Я готова, — голос прозвучал ровно, удивив ее саму. Она позволила себя увести. Куда? Зачем? Неважно. Главное — он жив. А остальное… Остальное она выяснит. Или умрет, пытаясь. Ее вели по коридорам, мимо суетящихся людей в белом, мимо вооруженных охранников. В маленькую, душную комнату без окон. Стол. Два стула. И Джилл Брукс с ее ледяными глазами. «Несколько вопросов» растянулись на дни. Потом недели. Потом месяцы. Сначала была Брукс. Потом — угрюмые мужчины в костюмах из Лэнгли. Потом — военные из какого-то комитета по «чрезвычайным биологическим угрозам» (она так и не поняла, что это значило). Они менялись. Комнаты менялись. Базы менялись — ее переводили снова и снова, как бесполезную пешку, от одного следователя к другому. Всюду были нужны переводчики. А она… она была нужна им для чего-то еще. Вопросы были одни и те же. Снова и снова. Как пытка. «Полковник Кинг?.. Ее разработки?..» — Нет. «Операция ЦЕЛУС?.. Ее цели?..» — Впервые слышу. «Лейтенант Колчек?.. Ваша связь?..» — Да. Служили вместе. «Насколько близко?..» — Она молчала или отвечала уклончиво, чувствуя, как краска заливает щеки под их цепкими, оценивающими взглядами. «Сообщал ли он вам что-либо?.. О храме?.. О тварях?..» — Тварях?! Сердце ухало в пятки. Он что-то бормотал об этом тогда, сквозь пленку? Она снова и снова прокручивала его рваные слова, пытаясь понять. — Нет. Ничего. «Где он?! Что с ним?! Он жив?! Скажите хоть что-нибудь!!!» — Ее крик — сначала отчаянный, потом — усталый, потом — полный глухой, бессильной ярости — разбивался о непробиваемую стену. — Информация засекречена, сержант. Стена. Каждый раз — эта непробиваемая, ледяная стена вежливого отказа. Гладкая, без единой трещины, о которую разбивались вдребезги все ее вопросы, все ее мольбы. Они знали. Она видела это в их осторожных взглядах, в паузах перед стандартным ответом, в том, как они избегали ее прямого взгляда, когда она спрашивала о нем. Они знали — но не говорили. Месяцы превратились в размытое, серое пятно бесконечных допросов. Новые лица, новые кабинеты, та же душная атмосфера недоверия и одни и те же вопросы, как монотонные удары капель воды по камню. Ее терпение истончалось, превращалось в звенящую струну. Что им нужно от нее? Они думали, она что-то скрывает? Бред. Она говорила правду. Снова и снова. Но они не верили. Или делали вид, что не верят? Использовали ее? Как приманку? Как свидетеля против него, если он еще жив и в чем-то виноват? Или… они просто боялись? Мысль вспыхивала холодной искрой в ее мозгу. Боялись того, что он мог ей рассказать, если бы успел? Боялись правды о том, что случилось там, внизу, под этим проклятым храмом? Ощущение липкой, удушающей паутины секретности, окутывающей все, что связано с ним и той миссией, сводило ее с ума. Она билась головой об эту невидимую стену, чувствуя себя пойманной в ловушку, из которой нет выхода. Надежда. Она цеплялась за нее, как утопающий за соломинку. «Живой! Обещал! Вернусь!» Его последний крик звенел в ушах ночами. Она перебирала в памяти каждый их разговор, каждый взгляд, каждое случайное касание. Искала подтверждение. Искала знак. Она видела его живым. Он обещал. Это давало силы утром. Но к вечеру — снова накатывало отчаяние. «А вдруг они лгут? Вдруг его нет уже давно? Они спрятали его — или его могилу — навсегда? Почему молчат?» Отчаяние сменялось глухой, бессильной злостью. На них. На эту бездушную, лживую систему, которая перемалывала судьбы, как ненужный мусор, скрываясь за грифами «секретно». На весь этот гребаный мир. Она искала его. Одержимо. Как сумасшедшая. В официальных списках — безрезультатно. В госпиталях, куда ее пускали — спрашивала осторожно, делая вид, что интересуется другим бойцом из той же части. Имена, приметы… Натыкалась на пустые взгляды или испуганное молчание медсестер. Она задавала вопросы редким сослуживцам из других подразделений, которые могли что-то знать, но намеки были туманны, а разговоры быстро обрывались. Словно лейтенанта Джейсона Колчека никогда и не существовало. Словно все, что было между ними, — лишь плод ее воображения. Он исчез. Растворился в этой вязкой тайне, в этом оглушительном молчании системы. Оставив ее одну. Один на один с его последним криком, с образом его глаз, полных боли, и с кровавым отпечатком его руки, который она все еще видела на внутренней стороне своих век, когда закрывала глаза. Айн-аль-Асад. Название новой базы уже не имело значения. Еще одна пыльная, выжженная солнцем дыра посреди бесконечной, равнодушной пустыни. Еще одно временное пристанище в ее кочевой жизни, лишенной якоря. Дни сливались в серую, монотонную череду переводов, брифингов, одиноких вечеров в палатке. Надежда узнать о нем угасла окончательно. Осталась только тупая, ноющая боль и огромная усталость, въевшаяся в кости, в душу. Контракт подходил к концу. Срок ее службы, ее пребывания в этом аду, истекал. «Продлевать будете, сержант Купер?» — Голос кадровика — безликий, равнодушный, как и весь этот механизм армии. Будто речь шла о продлении подписки на журнал, а не о ее жизни, ее будущем. Она посмотрела в окно. Туда, где до самого горизонта простиралась пустыня. Желто-серая. Бескрайняя. Безжизненная. И бессмысленная. Такая же, как эта война. Такая же, как ее собственная душа сейчас. Выжженная. Почти два года. Почти два года она отдала этому месту, этой форме, этому долгу. Что она получила взамен? Потерянную подругу — Сару, с ее веселой болтовней и скрытым страхом. Похороненную где-то здесь, в этой чужой земле. Постоянный страх. Въевшийся под кожу запах смерти и гари. Бессонные ночи. Кошмары. Она нашла здесь… что-то. Хрупкое. Почти нереальное. Надежду на близость. Тепло его руки. Свет в его темных глазах. Ощущение, что она не одна. И потеряла. Снова. Он исчез. Его забрали. Растворили в секретности. Что она потеряла? Любовь? Она боялась назвать это слово даже про себя. Надежду? Да. Определенно. И, кажется, часть себя. Ту часть, что верила. В справедливость. В смысл. В то, что обещания можно сдержать. Она устала. Не просто физически. Она устала душой. Смертельно устала. От лжи — своей и чужой. От страха. От боли. От этой зияющей пустоты внутри, которую ничем было не заполнить. Ни работой до изнеможения. Ни другими людьми, которые казались тенями на фоне его отсутствующего силуэта. Преданная. Это слово всплыло из глубины, горькое, как полынь. Да. Она чувствовала себя именно так. Преданной им. Джейсоном. Потому что он обещал вернуться. Обещал! Пусть его исчезновение не было его виной, но факт оставался фактом — он ушел из ее жизни, как когда-то из жизни своей матери, оставив только боль и вопросы. Преданной системой — армией, разведкой, всей этой бездушной машиной, которая использовала их, их жизни, их судьбы, как разменные монеты в своих грязных играх, а потом выбросила, прикрывшись стеной молчания и секретности. Правда оказалась никому не нужна. Преданной войной — которая украла у нее покой, разбила ее мечты, отравила душу и отняла его. Отняла все. Хватит. Решение пришло — не как озарение, а как тихое, окончательное принятие. С нее достаточно. Она свое отвоевала. Она проиграла. Тем же вечером — рапорт. Короткий разговор с ничего не понимающим кадровиком. Сдача дел. Быстрые, почти лихорадочные сборы. Она швыряла вещи в сумку, не глядя. Хотелось оставить здесь все, связанное с этим временем. Но она забрала его тетрадь, его телефон. Последние осколки. Документы. Билет на первый же борт до Штатов. Куда — неважно. Лишь бы прочь отсюда. Навсегда. Сидя у иллюминатора, она бросила последний взгляд на уплывающие внизу огни базы, на темнеющую, враждебную пустыню. Ни капли сожаления. Только пустота и твердая, холодная решимость. Она клялась себе: Никогда. Больше никакой формы. Никакого оружия. Никакой лжи. Никакой войны. Никакой надежды на то, что уже потеряно.