из праха

Время разбрасывать камни, и время собирать камни;

время обнимать, и время уклоняться от объятий.

Книга Екклесиаста 3:5

27 августа 2006 года Бостон, Массачусетс — На сегодня все, — Ханна опёрлась устало руками о старый деревянный стол и выдавила из себя улыбку. Первый день всегда самый трудный. В школьном коридоре пронзительно прозвенел звонок. — Учебники можете оставить в шкафу. И, да, поздравляю вас с началом нового учебного года! Среди старшеклассников, шумно собиравших свои вещи, прокатился сдержанный смешок: нашла с чем поздравлять. — До свидания, мисс Купер! — Пока, Бен, пока, Лили, пока… фух, — она наигранно утёрла лоб, изображая усталость. Маска беззаботной учительницы. — Всем пока! Когда, как ей показалось, все ушли, и класс погрузился в тишину, она села за учительский стол и открыла ежедневник, чтобы записать, на какой теме они сегодня остановились. Рутина успокаивала. На время. — Мисс Купер, — тихий, неуверенный мальчишечий голос заставил ее вздрогнуть. Она все еще вздрагивала от резких звуков. — Извините! — Парень тут же поспешил добавить. — Не хотел вас пугать. — Все в порядке, Скотт. — Сердце на мгновение замерло. Перед Ханной стоял один из самых неприметных учеников ее класса — Скотт Браун. Внутри все непроизвольно сжалось, как от удара под дых, когда она произнесла это имя. Скотт. Риттер и его страшная смерть все ещё достаточно живо вспоминались ей, всплывали в кошмарах, несмотря на то, что прошло уже три года. — Что ты хотел, Скотти? — она постаралась улыбнуться, но получилось как-то жалко, вымученно. Скотт-школьник до пугающей невозможности был похож на Скотта-морпеха, навсегда оставшегося в Ираке. Такие же светлые волосы, серо-голубые глаза, та же немного наглая серьга в ухе. Наваждение, не иначе, или же это она подсознательно ищет знаки там, где их нет и быть не может. Ищет призраков. — Мисс Купер, я очень рад, что именно вы будете вести у нас в этом году новую и новейшую историю. Ваши уроки обещают быть интересными. — Мне приятно это слышать, Скотт. — Я… — парень смущенно замялся. — Я слышал, вы были в Ираке, и решил, что, может быть, вы на День ветеранов согласитесь для нас провести вечер? Это было бы так здорово! Можно пригласить кого-то из ваших сослуживцев, например. Вы расскажете нам, каково это на войне… Как там все было на самом деле? Ханна замерла. Воздух застрял в легких. Сложно сказать, что она чувствовала в этот момент: ледяной страх, тупой ужас, ноющую боль, полное замешательство. Прошлое накрыло с головой. Что ответить наивному подростку? Сказать правду? О грязи, крови, смерти, предательстве, о том, как война ломает и калечит? Исключено. Всех ее сослуживцев (Ника, Джоуи, Нейтана… Джейсона) вывезли в неизвестном направлении ЦРУ (или кто там был?) и с тех пор она ничего о них не слышала. Ни единого слова. В том числе и о Джейсоне. Он просто исчез, растворился. Горло болезненно сжалось. — Слушай, Скотти, — голос подкачал, стал сиплым, и слова хрипло вырвались из глотки. — Давай поговорим об этом позже, ладно? Мне нужно… подумать. Браун тут же испугался и моментально стушевался. — Да, мисс Купер, извините, я не думал… наверное, это слишком личное. — Поговорим позже, — с неожиданным нажимом произнесла она и не слишком вежливо указала пареньку на дверь. Нужно было остаться одной. — Всего хорошего, Скотт. — Д-д-до свидания, мисс Купер. Закрыв за парнем дверь, она подошла и открыла настежь окно, впуская в тихий класс горячий августовский воздух с запахом пыли и бензина, и дрожащими пальцами закурила. Никотин немного успокаивал. На время. Едва истек ее контракт в 2004 году, она вернулась в Нью-Йорк, пытаясь найти свое место, но так и не смогла там жить. Полицейский участок, безмолвный мемориал в центре города — зияющая чёрная дыра в земле, почти такая же, как и в ее сердце, которая никогда и ничем не залечится. Все напоминало о той войне. О ее провалах, о ее потерях. А вместе с Ираком приходили неотвязные воспоминания и о Колчеке, который как сквозь землю провалился. Забрал с собой часть ее души. — Купер, ты не можешь вот так просто уволиться, — пытался уговорить ее Харт, с тревогой глядя ей в глаза. — Хокинс вот-вот даст тебе майора. С твоим-то опытом… ты быстро пойдёшь вверх по карьерной лестнице. Не губи свою карьеру! — Нет, не могу я, сэр. Правда, — она упрямо поджала губы. Не было больше сил. Хватит, навоевалась. — Как знаешь, Купер, как знаешь. Береги себя. В середине лета прошлого года она вернулась в Бостон, к последнему своему якорю, где ее настигли новости о неизлечимой болезни матери. Еще один удар. Бесконечные больницы, угнетающие своим видом и запахом, обследования, анализы перемежались с безнадежными собеседованиями на должность учителя истории. И вот, когда ее кандидатуру наконец утвердили, а это случилось накануне сентября, страшные события хлынули на их маленькую семью чередой — приступ матери, реанимация, кома, долгие и мучительные месяцы, проведённые на ИВЛ, когда каждый день был пыткой ожиданием конца, а потом — смерть. Слава богу, быстрая. Избавление. Она умерла, не приходя в сознание. Похороны были месяц назад. Так она осталась совсем одна в их маленькой квартире в самом сердце Бостона на Халл-стрит. Квартире, полной воспоминаний. Окна, как назло, выходили на городское похоронное бюро, постоянное напоминание о бренности всего сущего, но избавится от квартиры у Ханны не хватало духа. Это было все, что осталось от прежней жизни. Сегодня она вернулась домой позже обычного — весь вечер ее преследовали странные знаки. Намеки судьбы? Или просто ее разыгравшееся воображение? Стоя в супермаркете на кассе с дешевой бутылкой пино гриджио, она краем уха уловила голос диктора из дребезжащего телека: «… и сегодня нам посчастливилось взять интервью у некоего майора Корпуса морской пехоты США. Он пару недель назад вернулся домой из зловещей пустыни на Востоке, каждый сантиметр которой окропился кровью американцев, память о которых будет жить вечно». Ханна замерла, бездумно таращась на экран, где мужчина средних лет, лицо которого наполовину было скрыто черной тактической маской (прятал шрамы? или просто избегал публичности?), что-то пафосно говорил о долге, о справедливости, о том, что победа близко. Лгал? Или сам верил в это? Вернувшись домой из Ирака, она старалась не смотреть новости. И без того плохо спалось по ночам. Ее преследовали бесконечные кошмары. Пару раз в неделю она встречалась с психологом, пытаясь собрать себя по кусочкам. — Мисс! Мисс, вы меня слышите вообще? — кассирша, молодая уставшая чернокожая женщина, почти кричала и даже несколько раз щелкнула пальцами перед лицом у Ханны. — Извините, я… задумалась. — Ваша сдача, мисс, — женщина грубо сунула ей в руку горстку монет и принялась пробивать товары следующего покупателя. Ханна совершенно разбитая и опустошенная поплелась домой. Еле передвигая ноги. Не слишком ли много воспоминаний об Ираке, о Нем на сегодня? Дома она разогрела в микроволновке вчерашний ужин — остывшая паста карбонара из супермаркета за углом. Распахнула балкон, впуская ночную прохладу, накрыла скромный ужин на журнальном столике и включила телевизор. Какая-то глупая романтическая комедия с плоскими штуками и с жутко знаменитой актрисой в главной роли. Контраст с ее реальностью был болезненным. Она глянула на старенькие Casio, когда-то принадлежавшие ее отцу-археологу. Связь с прошлым. Половина девятого вечера. Часы покойного отца, на шее — кулон уже умершей матери, одета в выцветшую, пахнущую им футболку Джейсона, которую чудом удалось стащить из его рундука перед тем, как их эвакуировали из Кэмп-Слэйер в Ар-Рамади. Реликвии. За окном — тихое, мрачное похоронное бюро. Так она и жила, со всех сторон окружённая смертью, которая, по ее опыту, так быстро становится обыденностью. Или так и не стала? Строго говоря, Колчек, вероятно, и не был мёртв. Наверно. Надежда умирала последней. Ханна несколько раз писала запросы в министерство обороны и в ЦКВС, и в розыскное бюро при корпусе морской пехоты. Ответ всегда приходил один: «Данные о лейтенанте Джейсоне Колчеке засекречены». Стена молчания. Спустя полгода она почти смирилась. Несколько футболок, старый складной телефон с пустым списком контактов и тетрадка с зарисовками и хаотичными записями, которые были, в том числе и о Ханне, — все, что осталось ей на память о нем. Осколки прошлого. Комедия закончилась, и следом запустилась заставка новостей. Ханна на автомате нажала «Выкл.» на пульте. Нет, на сегодня с неё точно хватит. На часах 22:30. Учебный план подождет до утра. Завтра снова — маска бодрой, увлеченной мисс Купер. А сейчас… сейчас можно снять ее. Она зевнула, долила вина в бокал. Забыться. Хоть на час. На два. Рука сама потянулась к нижней полке. К его тетради. Потертая обложка, но крепкий переплет на кольцах — он всегда выбирал надежные вещи. Она взяла ее бережно, почти как реликвию. Вес бумаги, знакомый запах графита и чего-то неуловимо его. Она открыла ее. Это был их молчаливый разговор, ее ритуал почти каждый вечер. Погружение в его мир, в его способ видеть. Он рисовал всегда, она знала это по обрывкам его фраз, по тому, как цепко его взгляд иногда выхватывал детали — линию горизонта, выражение лица, игру света и тени. Он говорил, что это «дурь», баловство. Но она видела другое. Листы времен Уэверли. Лица — вытянутые, почти прозрачные, линии — ломкие, нервные. Но какой свет он находил в этих потухших глазах! Какое тихое достоинство видел в этих осунувшихся фигурах. Он не осуждал. Он сострадал. Его карандаш был беспощаден в правде, но не жесток. Потом — Кэмп-Лежен. Линии стали тверже, увереннее. Энергия, дисциплина, армейская четкость. Портреты сослуживцев. Никки — скупыми, сильными штрихами схвачена его скальная надежность. Джоуи — вихрь быстрых, комичных линий, полных движения. Мёрвин — пара презрительных, точных росчерков. А вот Скотт… Ханна задержала дыхание. Он поймал его улыбку — ту самую, озорную, живую. Свет и тень играли на его лице так, будто он сейчас подмигнет со страницы. Боль снова сжала ей сердце. Как он мог ТАК видеть людей? Так точно? Так… глубоко? И между всем этим — она. Ее портреты. Разные. Вот — в хамви, на закате. Линии мягкие, почти размытые, словно он рисовал не ее лицо, а то чувство покоя, которое она испытала тогда. Вот — над картой. Резкие, собранные штрихи, складскладка между бровей передана с почти болезненной точностью. Он видел ее силу, ее сосредоточенность. А вот — то утро в госпитале. Линии нежные, почти невесомые. Ее спящее лицо. Он не упустил ни одной ресницы, ни одной веснушки на носу — тех самых, что она сама не любила, но которые он нарисовал с такой… бережностью? Любованием? А слова на полях. Написанные его рваным, угловатым почерком, иногда поверх эскизов оружия или карт. Короткие. Обрывочные. Но от них у нее замирало сердце. «Глаза — штормовое небо». «Упрямый подбородок. Не сломается». «Когда смеется — солнце». «Запах… как дом». И просто — «Ханна». Написанное иначе, чем другие слова. С нажимом, который выдавал больше, чем он хотел. Этот контраст. Между солдатом Колчеком, резким, циничным, закрытым — и этим художником, который видел свет в самых темных лицах, подмечал каждую мелочь в ней, писал эти неловкие, нежные строчки. Вот он. Настоящий? Тот, кто прятался за стеной? Тот, кого она почувствовала интуитивно еще тогда, на той лавке? Тот, кто прорвался на мгновение в их патио, когда держал ее руку? Она осторожно провела пальцем по карандашной линии ее собственного профиля. Словно прикасалась к его взгляду, застывшему на бумаге. К его душе, такой сложной, израненной, но живой. Он был здесь, в этих линиях, в этих словах. И пока эта тетрадь была с ней, он не исчезал полностью. Она листала страницы, снова и снова, думая — где он? Жив ли? Сломлен окончательно? Или… он все еще рисует? Видит ли он этот свет в других? Помнит ли тот закат? Ее улыбку? Их молчаливое обещание в патио? Эта мысль — тонкая, как паутинка надежды — была единственным, что согревало ее в этой бесконечной зиме ожидания. Она закрыла тетрадь. Благоговейно, словно священную книгу. Прижала ее к груди. Частичка его. Частичка тепла посреди ледяной пустыни ее жизни. Она глубоко вздохнула, пытаясь собрать себя, вернуться из мира воспоминаний и надежд в серую реальность пустой квартиры. Завтра снова вставать. Снова надевать маску мисс Купер. Снова жить… без него. И тут — стук. Тихий. Почти нерешительный. Совсем не похожий на обычный стук соседей или доставщика. Она замерла. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось часто-часто, как пойманная птица. Кто это мог быть? Так поздно. В дверь ее квартиры никто не стучал так уже… вечность. Может, показалось? Нервы. Усталость. Вино. Снова стук. Чуть настойчивее. Но все так же осторожно. Неуверенно. Холодок пробежал по спине. Не страх. Что-то другое. Иррациональное предчувствие, которое витало в воздухе весь этот странный день — мальчишка Скотт, майор в маске по телевизору, ее собственные мысли о нем… Нет. Бред. Она сошла с ума от одиночества и ожидания. Наверное, соседка снизу опять забыла ключи. Она не хотела вставать. Не хотела разбивать эту тишину, это хрупкое равновесие вечера. Может, сделать вид, что никого нет дома? Что она спит? Она плотнее сжала тетрадь в руках. Третий стук. Теперь увереннее. Кто-то ждал. Кто-то знал, что она здесь? Черт. Она поднялась с дивана. Ноги слегка дрожали. Бокал с недопитым вином остался на столике. Она медленно пошла к двери, прислушиваясь. За дверью — тишина. Только стук ее собственного сердца в ушах. Что-то внутри — инстинкт копа? Женская интуиция? Или просто отчаянное, безумное желание, чтобы этот стук означал… невозможное? — заставило ее пренебречь всеми правилами осторожности. Забыть про глазок. Она просто… повернула замок. Щелчок показался оглушительным. Потянула дверь на себя. Время застыло. Он. — Привет, Ханна. Его голос. Хриплый. Чуть надтреснутый. Но его. Голос, который она слышала во снах. Голос, который она думала, что никогда больше не услышит.