Тени возрождаются лишь в избранных

Они шли молча. Под ногами всё время попадались камни: стоило наступить неаккуратно, и те с грохотом отлетали в сторону, делая шаги слишком громкими. Эмбер нравился этот шум гораздо больше, чем гробовая тишина леса. Лучше уж грохот: он хоть немного заглушал назойливые мысли, которые крутились в голове и не давали покоя. Ремус молчал, шёл рядом, время от времени бросая на неё быстрые, осторожные взгляды, будто пытался понять, не развалится ли она прямо сейчас. Эмбер делала вид, что ничего не замечает. Смотрела куда-то вперёд, сквозь деревья, сквозь туман. Мысли всё равно прорывались: может, всё и к лучшему. Пусть узнают. Пусть раскроют. А что ещё остаётся? — Не переживай так, — вдруг сказал он мягко. Эмбер не сразу поняла, что это было адресовано ей. — Профессор Дамблдор не даст тебя в обиду. Она чуть дёрнулась, словно искала ответ или оправдание прямо в земле под ногами. — Мне плевать, — выдохнула она тихо. — Что? — Ремус прищурился. — Ничего, — слишком быстро ответила она, испугавшись собственных слов. В горле жгло, будто туда насыпали пепла. Хотелось и кашлять, и плакать одновременно, но она молчала. Просто грызла губу, смотрела в сторону, цеплялась взглядом за кочку, за пожухлый пень, за грязь, что хлюпала под ногами. Один из пней был облеплен грибами — старыми, почерневшими. Казалось, если попробовать их сорвать, кора пойдёт вместе с ними. Всё вокруг выглядело таким же хрупким и нереальным, как и она сама. — Эмбер, — снова начал Ремус, осторожно, будто боялся сделать неверный шаг. — Я понимаю, тебе страшно, — сказал он тихо. — Иногда… молчать тяжелее, чем сказать хоть что-то. Она посмотрела на него и впервые почувствовала странный, опасный призыв — открыть хоть щёлочку. Внутри тут же вспыхнул крик: «Нет. Нельзя. Никому». — Я не знаю, о чём говорить, — сказала она тихо, прячась за спутанными волосами, в которых цеплялись ветки и листья. Ремус положил руку ей на плечо. Эмбер едва не отшатнулась. Слишком просто. Слишком близко. Она уставилась на его мантию — изношенную, мокрую, испачканную землёй. Скрип Гремучей ивы за спиной тянулся тяжёлым, жалобным звуком, будто лес знал все её тайны и не считал нужным молчать. — Почему вы весь мокрый? — вдруг спросила она, лишь бы отвлечься. — Забыл себя высушить, — пожал плечами Ремус. — А раньше? Может, умеете водоотталкивающие чары? Она закрыла лицо руками, пытаясь пригладить волосы. Те только сильнее путались, цеплялись за застрявшие в них ветки. Жест помог избавиться от ощущения его ладони. — Надо было, — задумчиво сказал он. — Но чары мешают некоторым навыкам. — Обонянию, — вспомнила Эмбер. Обувь чавкала в грязи, комья летели с каждым шагом. Она боялась оступиться. Боялась снова оказаться в воде. Снова почувствовать себя маленькой и беспомощной перед холодной смертью. Боялась даже думать об этом. Путь шёл в гору. Над тёмной гладью озера поднимались скалы. На вершине — замок. Огромный, давящий. Его силуэт сжимал что-то внутри, будто там рвалась натянутая нить. Страх становился живым, почти ощутимым. Хотелось сутулиться, смотреть в землю, казаться меньше. Чем хуже — тем сильнее обскур. Он шевелился внутри, как змея, напоминая: надеяться опасно. Эмбер нарочно отключала чувства, будто перерезала провода, ведущие тревогу. Мир размывался, но одна мысль держалась упрямо: этот Ремус… он растерян. Одежда вся в заплатках: человек, которого мир не спешит принимать, но и не выталкивает окончательно. Ей было жаль его — потому что он не притворялся сильным. И жаль себя — потому что она давно научилась прятать всё, что болит. «Не лезь со своей добротой», — подумала она. Почему-то казалось: потом отмываться будет больнее, чем терпеть сейчас. И всё же где-то глубоко жила другая часть — та, что мечтала о простом тепле. О доме без шипения и боли. О семье, как в книгах, где родители улыбаются, а не держат нож за спиной. Она никогда не поверит в это. Ни после того, как мать — холодная, как лёд — была готова убить её, лишь бы начать всё заново. В её теле. Эмбер знала: мама планировала ритуал. Помнила, как в девять лет прочла — тайком, ночью: «Ритуал возможен, если жертве тринадцать. Если она потеряет желание жить. Если тело — на грани безумия. Иначе тёмное деяние обернётся против затеявшего мага». Она поняла тогда: говорить нельзя. Нужно спасаться. Но верность оказалась сильнее страха. И она осталась. — Какое отношение имеет обоняние? — вернул её в реальность Ремус. Эмбер запрокинула голову к небу — тучному, с проблесками рассвета, будто отражающему её горечь. — Как скажете, — пожала плечами. Бежать она не хотела. Зачем? Можно сыграть в доверие. А потом поступить по-своему. Лучший план за все тринадцать лет. — Эмбер, — замялся он. — Я… прошу. Не распространяйся о… — Хорошо, — ответила она сразу. А внутри хотелось закричать: «Исчезни!» Упасть на мокрую траву. Почувствовать холод земли. Закрыть глаза и не думать. Но она остановилась и встретила его взгляд. Янтарные глаза ловили рассвет, становясь глубже, с лёгкой тенью недоверия. — Я обещаю, — сказала она твёрдо. — Почему ты не боишься? — выдохнул он, высушивая одежду чарами и предлагая помощь. Она покачала головой. Не доверяла. — Вы выглядите вполне нормальным, — пробормотала она. Почти шуткой. Мысль о том, что кто-то узнает её тайну, заставила её тихо рассмеяться. Хуже разве что услышать: «Мне жаль». Ветер усиливался, когда они поднимались к замку, резал пальцы. — Ну… — прокашлялась Эмбер. — Мы идём? — Да, — устало усмехнулся Ремус. — Я Ремус Люпин. Буду вести защиту от тёмных искусств. Можешь звать меня мистер Люпин. Пока что. Эмбер чуть расслабила голос, стараясь скрыть нервозность. Всматривалась в тёмный силуэт у ворот, пытаясь понять, надёжен ли этот преподаватель. — Чудно. Очень приятно, мистер-профессор Люпин. Он улыбнулся. С той осторожной теплотой, будто боялся спугнуть момент. Но договорить они не успели. Тень у входа отделилась от стены. Высокая фигура в чёрной мантии стояла так, словно никуда и не уходила. Ткань не развевалась, она просто висела, подчёркивая резкость силуэта. Лицо бледное, резкое, с застывшим выражением холодного недовольства. Взгляд мужчины прошёлся по Люпину — быстро, цепко. Затем задержался на Эмбер. Не как на человеке, как на факторе, который не должен был здесь появиться. — Люпин, — произнёс он негромко. — Я полагал, вы прибудете один. Эмбер почувствовала, как в животе что-то неприятно сжалось. Не страх — ощущение, будто её уже внесли в список ошибок и забыли сообщить, когда она успела ею стать. — Обстоятельства изменились, — спокойно ответил Люпин. — Альбус попросил сопроводить ученицу. — В таком виде? — последовало сразу. Его взгляд задержался ровно на секунду дольше, чем требовалось. Не грубо. Хуже. Как если бы дождь на её одежде был личным оскорблением. Эмбер машинально опустила взгляд на платье — мокрое, в грязных разводах. Потом снова посмотрела на мужчину. Она старалась прочесть его лицо — привычка, выработанная годами. Не получилось. Ни одной зацепки. Словно он заранее решил ничего не оставлять на поверхности. — Она отказалась от помощи, — сказал Люпин чуть тише, но твёрдо. — Разумеется. Некоторые путают упрямство с мышлением, — отозвался он холодно. Люпин выпрямился. Улыбка исчезла. — Я бы предпочёл, чтобы вы выбирали выражения, Северус. — А я бы предпочёл, чтобы вы не приводили в замок неподготовленных детей, — отрезал Снейп. — Но, как вижу, сегодня никто не интересуется моими предпочтениями. Он развернулся и направился внутрь, не оглядываясь. Это было не приглашение, а приказ, выраженный движением. Внутри замка стало холоднее. Камень давил. Портреты на стенах притворялись спящими, и Эмбер чувствовала это кожей. — Альбус предупреждал, что задержится, — сказал Люпин, когда они пошли следом. — День выдался… напряжённый. — Мне это известно, — сухо ответил Снейп. — В отличие от некоторых, я читаю отчёты. Он остановился резко. Повернулся к Люпину, почти полностью заслонив собой коридор. — И всё же мне не сообщили, что вы сочтёте нужным взять с собой… компанию. — Она под защитой школы, — ответил Люпин. — И под моей ответственностью. — Как и в прошлый раз? — тихо спросил Снейп. Пауза повисла тяжёлая, вязкая. Эмбер не понимала смысла, но чувствовала — это не пустые слова. Это старое. Глубокое. Болезненное. — Я здесь не для того, чтобы спорить с тобой, — сказал Люпин наконец. — И уж точно не для того, чтобы оправдываться. Снейп посмотрел на него долгим, неприятным взглядом. — Тогда советую не усложнять мне работу, — произнёс он и снова двинулся вперёд. Эмбер поймала себя на странной мысли: этот человек пугал. Очень. Но в нём не было фальши. Ни капли. Он не старался казаться лучше. И, к собственному раздражению, Эмбер это заметила. Снейп остановился у подножия лестницы. Камень под его ногами был сухим — будто замок сам подстраивался под его присутствие. — Кабинет директора вы найдёте сами, — бросил он через плечо. — Вам не привыкать блуждать по этим коридорам без приглашения. Особенно по дороге к директору. Люпин едва заметно выдохнул. — Всё ещё держишь на меня зла за школьные годы? — спокойно спросил он. — Я полагал, ты давно перестал считать прошлое удобным аргументом. Снейп медленно обернулся. Взгляд острый, почти ленивый. — Некоторые привычки, Люпин, не лечатся временем. — Он скользнул взглядом по Эмбер. — Особенно когда последствия приходится разгребать другим. Он задержался ещё на мгновение, резко взмахнул палочкой — воздух в коридоре дрогнул. — В следующий раз, — бросил он, не глядя, — объясняйтесь прежде, чем пачкать замок. И, не дожидаясь ответа, исчез за поворотом лестницы. Его шаги не эхом, а тенью растворились в камне. Тишина после него была странной. Не облегчённой. Напряжённой, как воздух после грозы. Эмбер поняла, что всё это время держала плечи слишком высоко. — Он всегда такой? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Чаще всего, — кивнул Люпин. — Но не всегда без причины. Они пошли дальше. Коридор сужался, потолки опускались ниже, портреты становились старше и мрачнее. Здесь даже воздух казался плотнее. — Профессор Снейп ведёт зелья, — добавил Люпин после паузы. — Предмет сложный. И… требовательный. — Это вы сейчас меня утешаете? — тихо спросила Эмбер. Он усмехнулся — мягко, без насмешки. — Скорее предупреждаю. Он не терпит небрежности. И слабости. — А если и то и другое? — она бросила взгляд вперёд, на закручивающуюся лестницу. — Тогда будет трудно, — честно ответил Люпин. — Но полезно. Эмбер хмыкнула. Полезно — слово, которым взрослые оправдывают почти всё. Они остановились у горгульи. Та была чёрной, холодной, с трещинами по крыльям, будто её уже пытались сломать — и не смогли. Каменные глаза смотрели вниз с ленивым презрением. Эмбер машинально протянула руку и коснулась её поверхности. Холод пробрал до пальцев. Горгулья резко взмахнула крыльями. — Осторожно, — Люпин придержал её за локоть. — Она любит пугать. — Пароль? — скрипуче спросила горгулья. — Ореховые тянучки, — сказал Люпин и чуть улыбнулся. — Не самый грозный выбор, знаю. Камень сдвинулся. Лестница медленно начала открываться. Эмбер сделала шаг назад, и только сейчас поняла, что всё это время не думала о том человеке в чёрной мантии. Но ощущение его присутствия никуда не делось. Будто он остался где-то в стенах. Слушает. Запоминает. И, почему-то, это пугало больше всего. Она поспешила за Люпином, поймав себя на том, что больше всего на свете не хочет, чтобы профессор Снейп запомнил её именно такой. Люпин задержался у двери, будто прислушиваясь: не вернётся ли эхо шагов. Только потом обернулся. — Подожди в кабинете, — сказал он, усаживая её в кресло. — Боюсь, сейчас мне придётся оставить тебя одну. Эмбер кивнула. Слишком быстро. «Да. Пожалуйста. Только оставь меня». Она удержалась, чтобы не выдохнуть вслух. Люпин заметил это — не удивился. — Можешь взять угощения, — добавил он, указывая на столик у лестницы. — Альбус не возражает. — Спасибо, — ответила Эмбер. Дверь закрылась мягко. Почти заботливо. Тишина в кабинете была другой — не пустой, а внимательной. Здесь что-то жужжало, позвякивало, шуршало: приборы на вращающихся столах жили своей жизнью, словно замок никогда не оставался без хозяина. Эмбер позволила себе вдохнуть глубже. Сердце всё ещё билось быстро, но не так отчаянно. Она медленно осматривалась: куполообразный потолок, стены, заставленные портретами, большинство из которых спали слишком уж убедительно, и столик с конфетами. Она подошла ближе. Лакричные палочки выглядели подозрительно: твёрдые, глянцевые, словно могли укусить в ответ. Эмбер взяла лимонную дольку, присыпанную сахаром, положила в рот, и тут же скривилась. — Фу… — Вы несправедливы, мисс, — отозвался голос. Эмбер резко обернулась. Один из портретов смотрел на неё с откровенным интересом. Мужчина в старомодном костюме, с насмешливым прищуром. Подпись под рамой гласила: «Бэзил Фронсак». — Странные у вас вкусы, — буркнула она, надеясь, что портреты всё-таки не обязаны поддерживать разговор. — Это не вкусы, — отозвался портрет. — Это проверка. Альбус любит наблюдать, кто морщится, а кто терпит. Эмбер хмыкнула и отошла. Пусть смотрит. Она не собиралась играть. Она выбрала кресло в углу: большое, слишком мягкое, обитое алой тканью с узором, подозрительно напоминающим герб Гриффиндора. Иронично. Храбрость здесь выглядела как мебель. Скинув обувь, она подтянула ноги и помассировала ступни. Тело ныло — тупо, глубоко, словно усталость сидела не в мышцах, а в костях. За окном рассвет осторожно касался стола с резными когтистыми ножками. Тени от них ложились на пол так, будто когти были настоящими. Эмбер задержала взгляд. На мгновение воображение подкинуло картину, от которой стало не по себе. — Не сейчас, — прошептала она. Полки с книгами молчали. Не враждебно — выжидающе. Сон подкрадывался незаметно, тёплый и тяжёлый. Она сопротивлялась, но мысли начали путаться, замедляться. В памяти всплыл пирог. Слишком сладкий. Слишком заботливо поданный. Горло сжалось. Слабость всё ещё была здесь — не острой, а глухой, как эхо. Эмбер позволила себе закрыть глаза. Ненадолго. Совсем чуть-чуть. «Ты здесь не случайно», — подумала она, не зная, успокаивает это или пугает больше. Хлоп. Дверь закрылась резко, почти зло. Эмбер дёрнулась и вскочила, будто её застали врасплох. Сердце стукнуло тяжело и не сразу успокоилось. Свет за окном стал ярче, а это значит, прошло больше времени, чем она позволила себе заметить. Кабинет был прежним. Но ощущение — нет. Как будто пространство успело к ней присмотреться. Она медленно выпрямилась, чувствуя холод между лопаток. Не страх, а настороженность. Ту самую, что появляется, когда понимаешь: здесь не спрашивают, готова ли ты. — Прошу прощения, — раздался голос из-за двери. Дверь открылась, и в кабинет вошёл Альбус Дамблдор — с той самой спокойной улыбкой, которая могла означать что угодно. — Я не хотел тебя пугать, — добавил он мягко. — Привычка входить без предупреждения. Кабинет обычно… не возражает. Он прошёл к шкафу, достал корм для феникса и поднялся по винтовой лестнице. Фоукс отозвался негромким курлыканьем, расправил крылья, и на мгновение кабинет наполнился тёплым светом. Эмбер смотрела, не отрываясь. Не потому что было красиво, а потому что это было живое. Настоящее. — Удивительная птица, — заметил Дамблдор, поглаживая феникса. — Напоминает, что даже из пепла возможно восстать. Он спустился и сел за стол. — Не хочешь конфету? — спросил он между делом, указывая на вазочку. Эмбер напряглась. — Нет, — отрезала она. И только потом добавила, уже понимая, что сказала слишком резко: — Спасибо. Дамблдор не обиделся. Даже не удивился. — Значит, ты уже попробовала, — произнёс он задумчиво. — Обычно это сразу видно. — Они отвратительные, — буркнула Эмбер, не подумав. Тишина. Потом он тихо рассмеялся. — Большинство гостей говорят то же самое. Но продолжают есть. Ты — нет. Это… примечательно. Она нахмурилась. — Это плохо? — Это честно, — ответил он. — А честность иногда важнее вежливости. Он посмотрел на неё внимательнее. Не оценивающе, а изучающе. — Эмбер, — сказал он медленно, — я не стану сегодня задавать тебе много вопросов. Но один всё же задам. Ты можешь не отвечать. Она сжала пальцы. — Почему ты всё время готовишься защищаться? Вопрос ударил точнее, чем хотелось бы. — Потому что никто не предупреждает, — ответила она после паузы. — Все сначала улыбаются. А потом решают за тебя. Дамблдор кивнул, словно услышал подтверждение собственных мыслей. — Магический фон возле твоего дома был… напряжённым, — сказал он осторожно. — Такое бывает, когда человек долго живёт в состоянии подавленного выбора. Я не обвиняю тебя. Но я ощутил след темного ритуала. Эмбер почувствовала, как внутри что-то шевельнулось. Тихо. Недовольно. — Вы думаете, я опасна? — спросила она прямо. Он не ответил сразу. — Я думаю, — сказал Дамблдор наконец, — что ты привыкла выживать там, где другие ломаются. И это требует внимания. Дамблдор устало вздохнул. Будто весь мир упал на его плечи. Он в упор посмотрел на Эмбер и сказал серьёзно: — Именно поэтому я беру над тобой опеку, — продолжил он, — не как над проблемой, как над человеком, который нуждается в защите. — Я не просила, — сказала Эмбер. — Нет, — согласился он. — Но ты и не должна была. Дамблдор посмотрел на часы — коротко, почти рассеянно. Но этого движения хватило, чтобы воздух в кабинете изменился. Не стал легче — стал собраннее. — Время, — сказал он негромко. — Но прежде чем мы продолжим, есть ещё один вопрос, который нельзя отложить. Эмбер мгновенно напряглась. Это было видно не по жестам — по тому, как выпрямилась спина, как пальцы чуть сильнее впились в ткань подлокотников. — Если вы опять про «выбор», — резко бросила она, — можете не начинать. Он всё равно не настоящий. В воздухе что-то дрогнуло. Тёплая, неприятная, знакомая волна возле солнечного сплетения. Эмбер сжала пальцы, заставляя себя дышать ровно. Дамблдор не повысил голос. И не стал её одёргивать. — Ты имеешь право так думать, — сказал он спокойно. — Особенно сейчас. Он сделал паузу — не для эффекта. Скорее, чтобы не давить. — Хогвартс принимает учеников первого сентября, — продолжил он. — Но сегодня для тебя это не единственное, что происходит. Он обошёл стол, остановился у шкафа, будто выбирая слова так же тщательно, как предметы. — После войны было слишком много детей, оставшихся без защиты, — сказал он. — Слишком много магии, о которой некому было позаботиться. Эмбер насторожилась. — Поэтому был введён ритуал родства, — продолжил Дамблдор, уже глядя на неё. — Он проводится не сразу. Гоблины не торопятся. Результаты приходят позже — иногда через месяцы, иногда годы. — И? — резко спросила она. — Вы хотите сказать, что меня кому-то отдадут? Вопрос был грубым. Защитным. Почти детским. Дамблдор не уклонился. — Я хочу сказать, что до завершения ритуала ответственность лежит на школе. И на мне. Он чуть наклонил голову — жест почти незаметный, но внимательный. — И я не собираюсь отправлять тебя туда, где тебе будет тесно, — добавил он. — Или скучно. Эмбер фыркнула — коротко, зло. — Вы меня даже не знаете. — Верно, — согласился он сразу. — Но я знаю, как выглядят дети, которым слишком долго приходилось быть взрослыми. Он вернулся к столу и положил на него потёртую шляпу. — Сегодня ты станешь ученицей Хогвартса, — сказал он ровно. — Не первого курса. Эмбер замерла. — Мы начнём сразу с третьего. Это прозвучало не как привилегия. Как решение, за которое он готов отвечать. — Если сочтёшь это несправедливым — мы поговорим, — продолжил Дамблдор. — Если сложным — я помогу. Но возвращаться назад мы не будем. Он не повышал голос. Не смягчал. Не оправдывался. Просто обозначал границу. — Когда ритуал завершится, — добавил он, — у тебя будет выбор. Настоящий. Я не обещаю, что он окажется лёгким. Но обещаю, что он будет твоим. Дамблдор посмотрел в окно, откуда доносились крики птиц. Одна из них села на подоконник и начала стучать по стеклу. Скрежет был невыносим, и Эмбер содрагнулась. — А сейчас, — мягко закончил он, — важно, чтобы ты оказалась там, где сможешь удержаться. Он отступил на шаг, оставляя между ними стол. И шляпу. — Иногда лучший шанс, — сказал Дамблдор тихо, — это не тот, где проще. А тот, где у тебя есть время не сломаться. Он замолчал. И впервые за весь разговор не смотрел на неё пристально — давал пространство. — Сядь, пожалуйста, — сказал он после паузы и указал на стул. Эмбер подчинилась медленно, будто опасаясь, что резкое движение нарушит хрупкое равновесие внутри. Дамблдор осторожно надел шляпу ей на голову. Шляпа зашевелилась, и Эмбер вздрогнула. Усталость плотно обвивала тело. Вязкое тяжелое отчаяние жгло изнутри, будто тень, которой слишком долго не давали выйти. Ей отчаянно хотелось, чтобы маггловские верования были чем-то большим, чем набор слов. Чтобы молитвы действительно доходили куда-то дальше воздуха. Но Бога не было. И дьявола тоже. Был только мир ошибок, которые рано или поздно возвращаются. Как хищник, терпеливо идущий по следу. — Давно таких, как ты, не было, — пробормотала Шляпа. «Каких именно?» — устало мелькнуло в голове. Мысль пришла сама собой, с горькой иронией: Шляпу не проведёшь. Она видит суть. Но признаться даже себе в страхе перед тем, что жило внутри, Эмбер не могла. — Не про него, — словно усмехнулась Шляпа. — Но и таких тоже. Я про возраст. Эмбер попыталась отвлечься, сосредоточившись на руках Дамблдора. Тонкие пальцы мелькали рядом. Шрамы на запястьях, скрытые под мантией, отбрасывали тени — следы другой, бурной жизни. Теперь он управлял людьми спокойно, почти незаметно. Как шахматист, не нуждающийся в резких ходах. — В тебе много обиды, — продолжала Шляпа, будто разворачивая старый свиток. — Ядовитой, тяжёлой. Но именно она стала твоим топливом. Челюсти Эмбер сжались. — Жадность к знаниям. Стремление быть сильной. Желание оказаться нужной, — перечисляла Шляпа. — Всё это выросло из неё. Эмбер хотела возразить, но Шляпа тихо сказала: — Тсс. Со мной не спорят. — Ты упряма. Решительна. Не отступишь, даже если будет больно. Когтевран — слишком любит порядок мыслей. Гриффиндор — вспыхнешь при первом же давлении. Хаффлпафф… добр. Но тебе сейчас не до доброты. Пауза. — Твой дом — Слизерин. Слова легли тяжело. Не как приговор, а как напоминание. — Неплохой выбор, — произнёс Дамблдор, когда Шляпа была снята. — Хотя я предполагал, что ты могла бы оказаться и на Когтевране. — Я тоже… — выдохнула Эмбер, протягивая шляпу. Голос дрогнул — от тревоги и странной, пугающей надежды. Мысль о Слизерине резанула. Мать закончила его. Говорила о факультете почти с благоговением — как о времени, когда магия была с ней заодно. Эмбер когда-то думала, что если попадёт туда, мать наконец посмотрит на неё иначе. Но оказалось — просто быть хорошей недостаточно. — Не хочешь отдохнуть? — спросил Дамблдор, убирая шляпу. — Нет, — ответила она резко. Слишком быстро. Не подумав. Он лишь кивнул. Не настаивая, но запоминая. Небольшая пауза — не неловкая, а выжидательная. Дамблдор посмотрел на часы, словно сверяясь не столько со временем, сколько с собственными мыслями. — Тогда после обеда мы отправимся на Косую аллею, — сказал он легко, почти буднично. — Нужно подготовиться к учебному году. Эмбер подняла брови. — Зачем? — в голосе проскользнуло недоумение. — Всё можно заказать почтой. У меня уже есть палочка. Она вытащила её из кармана. Жест вышел резким, защитным, будто аргумент нужно было предъявить немедленно. Палочка дрогнула в пальцах. По комнате рассыпались искры: не фейерверк, а короткий, плотный сноп света, похожий на электрический разряд. Воздух потеплел, стал вязким, будто кто-то натянул невидимую ткань между стенами. Эмбер выдохнула. Плечи на мгновение опустились. Монстр внутри притих, но не исчез, затаился, насытившись. Судорога всё равно прошла по телу — та странная, знакомая боль, которую она предпочитала чувствовать. Пока болит — значит, контролирует. Дамблдор смотрел не на искры. На палочку. Тёмно-зелёная, почти чёрная. Старая. С рунами, слишком сложными и нехарактерными для детских покупок. Не школьный вариант, а вещь с историей. Он не стал задавать вопросов. — Почтой, — повторил он спокойно. — Можно. Но я всё же настаиваю на Косой аллее. Эмбер нахмурилась. — Я могу сходить в Хогсмид, — добавила она. — Или заказать всё сразу. Это ей даже понравилось: без лишних маршрутов, без чужих глаз, без необходимости держать в голове план побега. — Нет, — мягко, но твёрдо ответил Дамблдор. — Сегодня — Косая аллея. Она уже открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, не повышая голоса: — Это часть начала новой истории, — тихо сказал он. — Иногда мелочи решают больше, чем кажется. Искры погасли сами собой, осыпавшись лёгким пеплом, который странно диссонировал с аккуратным кабинетом. Как и многое здесь. По правде говоря, все в этом месте было не из мира Эмбер. Дамблдор на секунду задумался, затем неожиданно принялся заплетать бороду в косу — жест рассеянный, почти автоматический. Он делал это не ради эффекта, и от этого становилось ещё страннее. — Обед, — сказал он и хлопнул в ладоши. Эмбер вздрогнула. Локтем задела полку — фарфоровая курица-статуэтка с глухим звоном сорвалась вниз, потеряв клюв. — Мне она никогда не нравилась, — заметил Дамблдор равнодушно, даже не посмотрев в ту сторону. Он что-то прошептал, и на столе появился обед. Запах ударил сразу. Тёплый, домашний. Слишком. Эмбер замерла. Ложка осталась нетронутой. Перед глазами всплыл вчерашний вишнёвый пирог. Дрожащие руки матери. Та самая улыбка — напряжённая, вымученная, неискренняя. Неловкие объятия, и предложение начать все сначала. Вот только начало было предначертано Эмбер. Тогда как Моргана будет навеки погребена в сырой холодной земле, съедаемая червями и забытая миром. Когда Дамблдор отрезал себе кусок пирога и наливал чай, для неё это ощущалось почти как издёвка. Не нарочно — и от этого только хуже. Она взяла чашку лишь после того, как поймала его внимательный, настороженный взгляд. Медленно сделала глоток. Он не станет травить меня, — подумала она. — Пока. Страха показывать было нельзя. Страх привлекает внимание. А внимание — опасно. Она опустила глаза, делая вид, что сосредоточена на чае, и мысленно приготовилась к следующему шагу. Что бы он ни задумал, но просто так её не отпустят.