Твой щит и меч

      Вымотанный новобранец выронил меч из ослабевшей руки и упал на одно колено, признавая поражение и переводя дух. Он стянул с головы шлем: волосы лежали жидковатыми мокрыми прядками, с красного лица ручьями на каменный пол тек и капал пот.       – Ты молодец, Райнер, – Курт похлопал парня по плечу и помог ему встать. – Хорошо держишься. Даже очень. Я буду идиотом, если не возьму тебя к себе.       – Спасибо, капитан! – ему едва хватило сил на улыбку, а благодарность он произнес на таком тяжелом выдохе, будто был в шаге от того, чтобы выплюнуть легкие.       Райнер больше потерял сил от того, что дергался в бою лишний раз, бездумно, но отчаянно бил мечом наотмашь, когда не знал, что делать дальше. Для его нового учителя движения с годами стали уже естественными, легкими даже с увесистым клеймором в руках. Во многом Курту помогал и сам ученик: следующий удар легко предугадывался, а выставлять защиту забывают почти все. Но как бы то ни было, он стоял до конца. Стоял, удерживаемый настырностью, самоотдачей, принципами.       В казарму вошла де Сарде. Курт выпил воды и стер мелкие капли пота, неприятно осевшие на почти черной мелкой щетине. Он не смотрел на нее, но ощущал кожей, как она внимательно смотрит на него, молча изучает настроение.       – Чего тебе, Зеленокровная? – спросил он и переместил вес на отставленную назад ногу.       Она напряглась.       – Тренировку. Константин с отцом уехал в Перен.       Невольно Курт признал, что хотел бы услышать эти слова. Но сейчас они окольцовывали шею, сдавливали горло и отвлекали от того, что он должен делать. Для гармонии ему не хватало теперь только одного: обязанности быть с княжеским наследником, который все больше отдалялся от него со своими новыми обязанностями. Раз вместе с ним за границу едет целый эскорт, князь снова оставил наемника приглядывать за племянницей. И не в первый раз Курт об этом узнал не из первых рук.       – Отлично. Тогда получишь сегодня за двоих.       Де Сарде и Курт обнажили клинки. Зазвенела сталь. Мечи скрещивались и ударялись друг о друга, противно скрежетали от трения, но еще не дотрагивались до тел. Время от времени соперники отступали друг от друга на шаг и выжидательно кружили, всматриваясь в мельчайшие подрагивания тела, любой намек на приближающуюся атаку.       Вскоре бой пробудил в них злость, жажду победы, граничащую с жаждой абсолютной власти друг над другом, от которой кипит кровь в ушах и обостряется нюх на запах страха одного перед другим. Курт с воинственным рыком взмахнул клеймором так, что его подопечной почти порезало лицо. Поняв новые правила, де Сарде стиснула зубы, дождалась очередного выпада, увернулась, а затем сама бросилась вихрем на Курта и, спустя череду звонких лязгов клинка о клинок, ударила наемника по ноге плашмя.       “Живее!” – рявкнул он и оттеснил девушку назад.       Отступая, де Сарде едва не снесла канделябр, и беспокойство за то, упадут ли свечи на что-то горючее, стоило ей удара по плечу. Если бы боль можно было нарисовать, она разрослась бы молнией от локтя к плечу и раскидала бы свои искры по лопатке. Она привыкла, что тренировка - это всегда боль, но сегодня Курт неосознанно вложил душу.       Ее попытки блокировать ослабевали, а болезненные стоны вырывались чаще, но Курт продолжал атаковать. Как и во всей его жизни, каждый удар, каждый синяк выбивал из него лишние чувства, лишние мысли. Есть только бой, а люди в нем теряют все светские привилегии: титул не встанет непробиваемой защитой между кожей и мечом, а погоны не спасут от шальной пули. И сейчас он выбивал, как мог, всю свою доброту и желание, все мечты о несбыточном, делал больно, чтобы отбросить мысли о ней от себя как можно дальше; как о чем-то, чего он больше не достоин.       За каждым ударом крылась бессмысленная в его глазах надежда, что он позволит себе накрутить ее светлый локон на палец и коснуться его носом, что она позволит ему остаться с ней на ночь и держать ее у груди сколько душе угодно, что они позволят себе нарушить дворцовый протокол и выйдут к гостям под руку. Де Сарде отбивалась, смотря на своего наставника уже со страхом, но держать меч под натиском становилось все тяжелее. Собрав последние силы, она занесла меч перед ударом, озлобленно целясь мужчине в шею.       – Открываешься, – сказал Курт и ногой отбросил противницу назад.       Де Сарде упала на пол у подножия колонны, ударившись об нее спиной, и привстала, держась за ребра. От усталости хотелось вдыхать как можно глубже, но каждый вдох превратился в пытку. Курт пнул носком выпавший из руки меч и приложил конец клеймора на пятно под челюстью.       – Мы закончили, – сухо сказал он и легонько толкнул мечом голову де Сарде.       Смотря на нее, полусидящую у колонны с гримасой боли, в ее глаза, полные злости, недоумения и смятения, Курт сжал рукоять клеймора, борясь со стыдом. Он хотел разрушить хрустальный дворец из своих глупых фантазий, стереть его в пыль и пустить по ветру, чтобы дышать свободнее, но по глупости разнес лишь навесной мост, да еще и оставшись без пути назад через ров.       – Курт… помоги, – глухо сказала де Сарде.       Показания доктора и собственные ощущения вычеркнули из жизни де Сарде на добрые несколько недель то, что она так любила: поездки, уроки фехтования и стрельбы, конные прогулки. Он назначил ей мази, которые пекли под тугими повязками, диету с творогом и ненавистным изюмом, посоветовал оставить на время ребячество и посидеть за книгами. Одно приятно – больше не нужно затягивать корсажи на платьях. Но и сидеть было не очень приятно: движение рук и ног замедляла ноющая боль в мышцах, на коже под одеждой леопардовыми пятнами рассыпались синяки.       Обед Ливи приказала подать дочери в комнату и разделила его с ней, прикусив свежую бриошь со сливочным маслом.       – Как же я рада, что не она на тебя упала, – сказала она, держа де Сарде за руку, но не отвлекая от еды. Та без особого аппетита накалывала на вилку кусочки рыбного филе.       – Я тоже, матушка, – сказала де Сарде и улыбнулась. – Даже не знаю, что ее так испугало.       С тренировочного зала Курт вел ее медленно, держал под руку и напоминал дышать осторожнее. Когда доктор поднял глаза от ящичка с мазями и спросил, что случилось, они, не сговариваясь, в унисон ответили “упала с лошади”. Курт ждал, когда все закончится, за закрытыми дверями, и сердце его сжималось, когда он слышал сдержанное шипение девушки, которой намазывали слой желеобразной субстанции на огромный кровоподтек. Он же, получив от доктора облегчающую новость, что его подопечная получила лишь трещины в ребрах, бережно довел де Сарде до покоев, не проронив ни слова, и также молча оставил ее.       – Почему ты отказалась от зелий? – спросила Ливи. – С ними ты бы наверняка поправилась за пару дней.       Де Сарде поморщилась.       – Мне проще пить их, когда передо мной что-то пострашнее книжных полок.       Лечащие настойки де Сарде и сама умела делать, но отличались они от алхимических лекарств только силой: на вкус они были одинаково тошнотворны и горьки, ударяли в нос запахом полыни и оседали в желудке, просились наружу с первого глотка, но оставались внутри, придавливаемые страхом перед поражением в драке или бою. Вытерпеть и подождать, пока зелье разойдется по телу, или помереть от кровопотери – выбор легкий, но менять комфорт выздоровления на скорость и на попытки не согнуться пополам в уборной де Сарде не собиралась ни с доктором, ни с матерью.       В комнату вошла служанка, оставила на столике стакан с натыканными в него колокольчиками, и забрала тарелки.       – Но я уже прочитала здесь всё, – скучающе произнесла де Сарде, обводя взглядом библиотечные шкафы, и не обращая внимания на цветы. – Ты могла бы прочитать мне что-нибудь новое?       – А я думала, что ты уже слишком серьезная для того, что читаю я, – госпожа княжна тепло улыбнулась.       Она встала, пообещав скоро вернуться, и, взглянув на стакан, отбрасывающий радужные круги на стол, поспешила уйти.       Княжна де Сарде подошла к разноцветным рядам книжных корешков и стала проводить по ним пальцем, сосредоточенно бормоча под нос их названия. Стеллаж с ее собраниями не отличался тем педантичным порядком, который насаждал ее брат, и Ливи расставляла книги в той последовательности, какую считала необходимой. Полтора десятка лет назад внизу были сказки, затем приключенческие и любовные романы, ближе к потолку – учебники по дворцовому этикету, философия, дипломатические заметки и другая серьезная для взрослых и скучная для детей литература. Чем старше становилась дочь, тем быстрее книги с нижней полки менялись местами с теми, что стояли на верху.       Ливи взяла "Легенды о Черных парусах", "Сборник сонетов и лирики" и, прижав их к груди, посмотрела наверх, на возвышающийся над ней исполинский шкаф. Ливи подумала об огромных мачтах кораблей с марсовыми площадками в облаках. Ее лицо омрачило понимание, осознание, как много прошло времени с тех пор, как в Серене пришвартовались навты с "того" последнего экспедиционного рейса, прежде чем про далекий остров все забыли, как по щелчку пальцев.       Этот корабль пришел в город также, как и пришли в ее укрытые трауром по мужу будни какие-то проблески надежды на новый смысл жизни. И вскоре появился этот смысл, завернутый в льняное полотно, плачущий от голода и отсутствия тепла чьего-то тела. Мать ребенка, дикарка с тянущимися из-под копны грязных волос ростками, похожими на молодые ветки, умерла в застенках холодного каменного подземелья, съедаемая тоской по мягкой траве.       Тот год был тяжелым для всех придворных, кроме тех, кто не мог его запомнить. Едва Константину исполнился первый год, а двору представили новорожденную леди де Сарде, праздничный и радостный город содрогнулся: как гром среди ясного неба, из уст в уста, а затем через печать передалась весть, что княжеский первенец скончался во сне. А вместе с ним скончалось то, что представлял себе семьей князь. Закрытый суд не нашел достаточно веских доказательств вины его второй жены, а Константин стал наследником.       Почти каждый вечер Ливи приходила к брату, отрывала его от дел, которыми от нагружал себя с утра до позднего вечера, иногда засыпая на рабочем столе, лишь бы меньше времени проводить в одной постели с женой. Княжна обнимала его, сидящего за столом, за плечи и держала так вопреки всем возражениям и просьбам оставить его одного.       – Ты ведь уже ощущаешь себя так, что ты один, – говорила Ливи, лаская его и согревая. – Клод, мне больно смотреть на тебя, пойми.       – Удивительно получается, – тянул он устало, уставившись в извивающуюся в буквы очередную линию чернил на бумаге, смысл которой он уже не улавливал: – ты лелеешь ребенка чужеземки, а я не вижу ничего в крови от крови своей.       – Потому что смотришь не на него, а на его мать, – понимающе кивнула княжна, не отпуская брата из объятий. – Прошу, не забывай, что не он виноват в случившемся. Сейчас он бесформенная глыба, в твоих силах создать из него монумент.       Князь тяжело вздохнул и коротко поцеловал хрупкую руку с вдовьим обручальным кольцом.       За двадцать лет рука потеряла молодую эластичность, складки на фалангах стали резкими, а обручальное кольцо потерлось и оцарапалось. Ливи сжала в пальцах обложки книг и зажмурилась, не сдержав слез, пробежавших по ее лицу, покрытых легкими морщинками, но, прижав кулак к тонким губам и сглотнув, она заставила себя успокоиться.       Пригладив серые волосы, она почти развернулась, но заметила краем глаза еще одну обложку. Тонкая красная полоска, спрятавшаяся меж толстых кожаных переплетов, блеснула золотистым тиснением, и княжна, посмотрев на название, невольно улыбнулась и взяла ее с собой.       Боль, то утихающая, то напоминающая о себе опять, нагоняла на де Сарде тоску. Матери она не дождалась и провалилась в сон, а вечером, когда проснулась, увидела на стуле, где она сидела, новые книги. Де Сарде зажгла свечи в медном подсвечнике и взяла сборник поэзии. С возрастом ее любовь к рифмам и ритмам остыла, но некоторые произведения она все же переписывала, а позже запоминала наизусть. Страниц в журнале со стихами было мало, но и их она хранила. И сейчас, листая книгу, она разгладила ладонью внутреннюю часть страниц, и взяла в руку перо.

“Тот, кто в душу свою не впускает любовь Безмятежно живет на своих берегах И не ведает горя, не знает штормов.”

      Глаза бегали справа налево по строкам, не отвлекаясь на задумчиво скользящий по носу кончик пера, перепрыгивали обратно в тетрадь, куда копировались слова. Внимание сильно перетягивали на себя напитавшиеся водой и поднявшие сине-фиолетовые головки колокольчики. Осторожно раздвинув пару стебельков пальцами, девушка улыбнулась, когда увидела спрятавшиеся в глубине крохотные незабудки.       Перо оставило последнее черное пятнышко и вернулось на свое место на подставке у чернильницы. Де Сарде закрыла журнал, как только страница высохла, и продолжила читать, время от времени отвлекаясь то на пролетающих за окном летучих мышей и мерцающие огни фонарных столбов, то на тихое потрескивание фитилей свеч, источавших аромат медовой пыльцы.       Но высокопарные восхваления прекрасных дам вскоре перестали цеплять, и девушка закрыла сборник и взяла роман. Повернуться оказалось тяжелее, чем раньше, тело будто закрыли в корсет из дерева. Ее взгляд уцепился за тонкую красную книжку, вжатую под “Легендами” в сиденье стула. Всю в завитушках из золотых нитей, с крупной розой в середине.       “Пф! – де Сарде усмехнулась от книги и отвернулась обратно к столу. – Матушка, ты же не серьезно…”       Если и были в мире какие-то языки, которые де Сарде хотела бы изучить хотя бы поверхностно, то только те, на которых можно разговаривать или переписываться с людьми, но не лежащий на стуле “Язык цветов”. Нацепить на себя можно любой символ, вот только понимали его в большинстве своем только придворные дамы, с которыми де Сарде общалась по долгу положения. Они додумывали за дарителей, почему тюльпаны желтые, спорили о цвете кружева на платье, крутили веерами на светских мероприятиях, как глухонемые, при этом обменивались ревнивыми взглядами, когда какой-нибудь интересный мужчина обращал на них внимание, но смотрел с непониманием, к чему все эти ритуалы с веерами. Де Сарде ради шутки показала веером несколько пошлых жестов, которые обычно перебрасывала Монетная стража, и неизвестный ей молодой дворянин понял, краснея и смущенно сдавливая улыбку, в отличие от стоящих рядом с ней фрейлин княгини. Все их движения она “переводила” стоящему рядом Курту, но тот лишь смеялся: “Никогда не понимал, почему нельзя подойти и сказать все напрямую”. И она с ним соглашалась.       Время от времени в тишине шелестели страницы с романом о пиратах. Их корабли летели над волнами, окружали торговые галеоны, разбивали пушечными ядрами борта в щепки и обирали трюмы до последней монетки, прежде чем взорвать под веселый смех бочки с порохом и отправить суда на дно. Интересная книга, но и она не могла совладать с суеверным любопытством. Де Сарде поднимала глаза от книги, смотрела на цветы в стакане. Не выдержав душевных метаний, она со злостью закрыла книгу, положила ее поближе к постели, и взяла в руки “Язык цветов”.       “Забьешь ты мне голову глупостями, матушка", – ворчала де Сарде, быстро листая в поисках нужной буквы из алфавитного указателя.       Оставшаяся половина ночи прошла в ворочании в постели, злости на новые знания, которые не были даже достоверными, на книгу с заморочками для тех, кто лихорадочно и эгоцентрично наполняет смыслом даже явления природы, на несчастные колокольчики, почти оказавшиеся за окном вместе со стаканом, на саму себя за то, что дала себе слабину.       Служанка получила отказ от завтрака. Встать самой и одеться оказалось для де Сарде сложно, но возможно, если стиснуть зубы. Широкий пояс отяжелился мечом и пистолетом: в последние годы из-за наплыва новых жителей ходить по улицам города стало все менее безопасно, и особо удачливые разбойники могли поживиться даже в Парчовом районе. В большинстве случаев по ночам, но осторожность не помешает никогда.       Понимая, что выходить на улицы больной - все равно, что полумертвой, де Сарде взяла у доктора пару флаконов с зельями лечения. Все такие же омерзительные на вкус, но еще и концентрированнее.       – Быстро же ты передумала, – удивилась княжна, с обеспокоенным подозрением смотря на дочь, залпом осушившую бутылочку с магической травяной настойкой. – Что тебя сподвигло?       Та едва усмирила рвотный позыв.       – Мне было страшно оставаться с теми книгами, которые ты принесла, – отшутилась девушка, стирая со лба испарину. – Они хорошие, не обижайся, матушка. Я прочту их потом, по настроению.       – Конечно, – Ливи посмотрела с легким укором, понимающе погладила де Сарде по плечам, но даже теплые прикосновения не расслабили ее.       – Я читала сборник стихов, один даже себе переписала, правда! – она положила ладони на плечи в ответ и слегка сжала их. – Страшно было лежать, когда воображаешь себе насыщенную жизнь.       Ее лба коснулись заботливые материнские губы.       – Успокойся, дитя мое, – сказала Ливи с нежностью. – Неужто я в твоем возрасте не была? Только не навреди себе еще больше.       Де Сарде обняла мать, несмотря на ощущение просящейся наружу лавы внутри себя, и направилась дальше, к выходу. На полпути она остановилась и обернулась.       – И, матушка? – произнесла она напряженно. – Кто бы меня ни спросил, пусть не беспокоят, хорошо?       Получив согласие матери, де Сарде твердым шагом покинула дворец. Ее тем временем не покидало желание вывернуться наизнанку и затоптать желудок, который непривычно быстро всасывал составляющие противного зелья и позволял магическим субстанциям растечься вместе с кровью по всему телу. Стук сердца отдавался в висках. На свежем воздухе стало чуть легче, но де Сарде прекрасно понимала, что эти мучения продлятся еще как минимум час в состоянии покоя.       Она накинула неприметный дорожный плащ и сначала зашла к интенданту Монетной стражи. Слова “Капитан Курт и его полк дислоцированы по личному распоряжению генерала” раскачивались в ее разуме, как на маятнике, от “это безумие” к “это полнейшая наглость”, и де Сарде, вытряся из интенданта всю информацию угрозами и взятками, с новой силой, пробужденной решительной злостью, со всех ног бросилась на конюшню.       Сожалея, что силы лошади не бесконечны, девушка держала ее в медленном галопе, направляя ее в сторону сгущающихся серых облаков. Ветер сдул с головы шляпу, за которой де Сарде и не подумала возвращаться. Мысли о выпитом зелье ушли, тревога разогнала кровь по телу, а вместе с ней и лекарство, рассосавшее синяки и ускорившее заживление ребер. Тошнота прошла, осталось сосущее под ложечкой чувство, напоминающее голод.       Облака, плывшие навстречу наезднице, бросили ей на лицо и на шкуру коня мелкие капли дождя. На холме показались темно-серые палатки. Лошадь заржала от легкого стука пятками под бока и пустилась стрелой в сторону пригорка, фырча и разбивая дорогу в комья влажной земли с корнями помятых сорняков. На размягченной почве лошадь почти оступилась, и де Сарде, чудом удержавшись в седле и не пустив свои страдания с лекарством насмарку, все же остановилась и спустилась на землю. Уже слышался звон мечей.       Дождь не усиливался, но разводил вязкую грязь, в которой чавкали тяжелые солдатские ботинки. То один, то другой наемник издавал яростный боевой клич, прежде чем взмахом оружия рассечь воздух. У кого-то доспехи уже были забрызганы кровью или пропитаны ей. В гуле боя де Сарде узнала голос Курта и бросилась в его сторону.       Тот ловко крутил клеймором, отбиваясь сразу от двух мужчин в потрепанной и залатанной разбойничьей одежде, изматывал их. Поскользнувшись на растоптанной земле, Курт повернулся к одному из противников спиной.       Выстрел. Второго врага Курт выбил из равновесия и добил. Он обернулся туда, откуда прилетела пуля.       – Зеленокровная, – удивился наемник, подбежав к ней, – какого дьявола?!       Де Сарде бросила пистолет на землю – порох все равно отсыреет, если вытащить, – и обнажила меч, тут же встав плечом к плечу к Курту.       – Потом полюбезничаем! – выпалила она и отбила удар, почти пришедшийся ей по голове.       От страха и ярости лучше слышалось собственное дыхание, чем окружающие звуки. Все происходящее в ее глазах чуть замедлилось, исчезла периферия. Рассвирепевшая де Сарде оттесняла уже подуставших от сражения бандитов, обрушивала на них удар за ударом. Клинки соприкасались с громким лязгом, испуская искры. Сама того не заметив, она заперла себя в кольце.       Курт вклинился в окружение, перетянул часть сил на себя и встал со своей подопечной спиной к спине. Тех, кто имел глупость стоять перед ним, одним взмахом сражал клеймор. Его тяжелый меч, запятнанный в крови и дождевых каплях, подрезал ноги и рубил сверху вниз, как неизбежность, предначертанная судьбой.       Де Сарде отшвырнули в сторону. Над ней сверкнула мокрая сталь. Человек, занесший оружие над лежащей девушкой, сам упал наземь, расставшись с головой.       Уставший Курт неожиданно получил удар по лицу и упал на одно колено. Оставшийся разбойник собрался с силами, поднял чей-то клинок и медленно направился к нему, удерживаясь в головокружении. Скалясь от боли и вкуса собственной крови, Курт попытался встать, как вдруг быстрые шаги сзади приблизились к нему и ступня девушки на его плече придавила его обратно к колену. Воспользовавшись им, как трамплином, де Сарде с наскока повалила мужчину на землю и с воплем пришпилила к ней его же оружием.       Позади отряд Монетной стражи добивал тех, кто отказался сдаваться. Тяжело дыша, де Сарде слезла с тела и села на колени рядом с ним. Глаза зацепились на светло-зеленую травинку среди множества таких же травинок, контрастирующих с мокрым черноземом. На руках осталась забившаяся в текстуру кожи кровь, которая медленно размылась от капающего с носа пота. Под камзолом рубашка прилипла к телу.       Курт медленно вытер лицо рукавом, морщась от раздражения в ранах. На серо-голубой грубой ткани остались темно-красные сгустки. Он убрал меч за спину. Из беспамятства де Сарде вывело осторожное прикосновение ко лбу мягкой хлопковой ткани.       – Все уже закончилось, – произнес Курт, сидя перед ней на корточках и промакивая нос и щеки. – Ты в порядке?       – Да-да, – она покачала головой и обхватила голову ладонями. – Все в порядке. Да.       Взяв себя в руки, она посмотрела ему в лицо: верхнюю губу наискось пересекала рваная царапина, от разбитой переносицы к скуле тянулся темнеющий кровавый развод, бровь разодрана. Он был бледен, как в те первые дни, когда дядя только-только нанял его.       – Тогда пойдем, – сказал он и убрал платок от ее щеки.       Уперевшись руками в испачканное грязью колено, де Сарде поднялась и принялась обходить поле, переступая на ватных ногах, в поисках своего пистолета.       Курт выпрямился и аккуратно сложил в ладони квадратный кусочек белой ткани с вышитыми в уголке инициалами. Ткань истрепалась по краям, ниточки на буквах местами порвались, но все еще хранили теплые воспоминания. Он спрятал платочек за пазуху и собрал выживших соратников, чтобы вернуться в Серену.