Твой щит и меч

      Во влажном воздухе дыхание начало превращаться в слабо заметный пар, который лошадь развеивала в воздухе, когда мотала головой и позвякивала уздой. Де Сарде шла пешком и вела животное за поводья, оставаясь вровень с Куртом. Позади них, на небольшом отдалении, шел оставшийся полк, толкающий в спины нескольких раненых и связанных по рукам пленных.       – На тебе все, как на собаке, заживает, – Курт потер шею и скривил губы в усмешке. – Я тоже так хочу.       На шее де Сарде приподнялся и опустился едва заметный кадык, ноздри вздулись. Лошадь недовольно заржала, когда поводья ненароком натянулись.       – Могу устроить, – озлобленно ответила девушка, – но ты больше захочешь сдохнуть, чем терпеть.       Он хмуро сглотнул противное, как рыбий жир, понимание собственной неправоты.       – Курт, – де Сарде смягчила тон, ослабила хватку поводий, но не замедлила шаг, – мы поговорим. Но не сейчас.       Весь оставшийся путь до Серены они молчали, испуская полупрозрачные клубы пара на выдохе, вслушивались в ровный строевой ритм позади них. Шагам вторил звон кольчуг, заклепок и металлических пластин на наплечниках. Дождь закончился. На голове де Сарде торчали отдельные высохшие волоски, промокший камзол неприятно остывал на плечах и немного сжимался. И это было еще не худшим: в вышивку на рукавах впитались грязь и следы битвы, местами разошлись швы. Жабо порвалось. Колени испачкались в земле и травяном соке. “Прачка за голову схватится”, подумал Курт, когда мельком оглядел Зеленокровную.       Ему и самому досталось: боль от переносицы и брови лучами расходилась вглубь головы, плечи и руки отнимались от усталости, сапоги покрылись серо-коричневыми брызгами от подошвы до икр, а ноги в них стерлись в жгучие мозоли, если не хуже, не говоря уж о том, что его одежда местами насквозь пропиталась красным.       Курт так и не решился предложить ей все же сесть на лошадь.       Они договорились встретиться через час. Де Сарде удивилась, когда увидела стражника у своей комнаты. Он, впрочем, тоже: Ливи приказала ему не впускать никого, но не сказала, что покои пусты, да еще и заперты. "Я передам о Вашей добросовестности командованию, – сдержанно улыбнулась де Сарде. – Вы свободны, рядовой".       Девушка опустилась в горячую ванну и с силой выскоблила с распаренной кожи жесткой щеткой всё до последней песчинки. Светлые волосы, расплывающиеся, как медуза, впитали в себя запах корицы и гвоздики от пенящегося крупными пузырями мыла. Вода помутнела. Завязывая широкий пояс поверх длинной юбки и свободной блузки, де Сарде пару раз наклонилась вперед и назад, прислушиваясь к собственным ощущениям: если вчера можно было только ходить, как чопорная дама, то сегодня уже было значительно легче, хотя бой и пустил насмарку половину эффекта от того травяного пойла, которым можно пытать людей.       Секундная стрелка почти довершила свой последний условленный оборот, когда раздался стук в дверь. Курт пришел без оружия. Де Сарде, сидя на стуле, захлопнула крышечку карманных часов и положила их на стол, но не перестала покручивать их пальцами.       – Я даю тебе шанс объясниться самому, – она положила ногу на ногу и покачала ступней в мягкой домашней туфле.       – С чего мне начать? – он сложил руки перед собой.       – С "падения с лошади".       Курт поморщился. Теперь каждое его недовольство отзывалось в трескающихся корках на ранах. Наверняка шрамы останутся.       – Я предупреждал, что ты получишь за двоих, – спокойно ответил он, но сжал самому себе пальцы. – С ребрами получилось случайно.       Де Сарде оставила часы, положила руку на стол и медленно подцепила ногтем трещинку на рисунке лакированного дерева, внимательно слушая и притворяясь, что верит прямым формулировкам и не обижается.       – Строгий-престрогий учитель фехтования… – произнесла она задумчиво. – Как ты объяснишь моему дяде, почему я осталась без охраны?       Он отвел от нее глаза, как только она повернула к нему голову.       – Зачем мне отчитываться перед тобой, если меня ждет разговор с ним?       Раздался несильный удар по столу, и Курт поднял глаза на воспитанницу. Она встала со стула и подошла к нему. Тут-то он и понял, что источником пряного запаха в комнате была она сама.       – Прекрати юлить и отвечай, – она снизила тон голоса, грозно сдвинув брови.       Если что-то де Сарде и вынесла лично для себя из его формального ответа, то это тот факт, что не только она училась у него, но и Курт многое перенял из ее приемов. Генерал передал бы его полк Зиглинде, но он напросился сам. Контракт контрактом, но слово генерала – закон. Главное – убедить это слово произнести.       – Да зачем ты вообще туда пошел?       – Не забывай, я не только твой телохранитель. Я все еще капитан, в моем прямом подчинении люди, – произнес он, задавливая ее серьезностью, но сохраняя выдержку.       Раздраженно вздохнув, де Сарде потерла лоб и подбородок. На тыльной стороне ладони проступали жилки, пальцы напряженно подгибались в форму когтей.       – Ты должен был…       – Я должен сохранять дисциплину, – перебил он её, – и это дела стражи, не твоего дяди.       – А какие тогда дела – мои?! – де Сарде вскрикнула на него вполголоса, посматривая на дверь и тени проходящих мимо нее.       Курт упер руки в боки. Он все еще держал неприступный вид, но его черты расслабились. Он дышал воздухом, насыщенным корицей и гвоздикой, но по памяти слышал отголоски пистолетного пороха и дубленой кожи.       – Твое дело, – язвительно отчеканил он, – знать, что из моего отряда дезертировала половина людей. Если бы я остался дуть тебе на ранки, ушли бы остальные.       Девушка остыла, но осталась в напряжении, пока переваривала услышанное, медленно измеряя шагами расстояние от Курта до стола. Воспоминания о бое заиграли новыми красками, которые не сотрутся ни одной щеткой, как и новый образ человека, под чьим боком она находится почти круглосуточно. Наемник ждал очередного вопроса или приказа, безмолвно смотря, как лежат женские пальцы на затянутом поясе, как свободная легкая рубашка обрисовывает мягкий контур плеч и прикрывает ямки ключиц. Де Сарде уперлась в оконную раму рукой.       – Ты хотел бы мне еще что-то сказать? – спросила она, не оборачиваясь.       – Я много чего хотел бы, – Курт повесил голову, – но нет смысла об этом говорить.       – Это почему же?       Он подбирал в голове слова. Терпение медленно, но верно исчерпывалось, и де Сарде снова подошла к нему. Он взглянул на ее грозное юное лицо и грустно улыбнулся.       – Потому что мне не с кем это обсуждать. До племянницы князя мне в жизнь не дотянуться. Леди де Сарде я охраняю. А Зеленокровной неприлично оставаться со мной наедине. Да и нужен ли я ей? Мне уже нечему ее учить, она сама кого хочешь защитит.       Курт поднял руку к ее лицу, но удержался от того, чтобы прикоснуться к нему, хотя уже чувствовал ароматное тепло ее бархатистой кожи даже через толстые перчатки.       – Какой же ты идиот, – произнесла де Сарде и разочарованно покачала головой.       На ум не приходило ни одного воспоминания, способного сравниться с тем умиротворением, которое Курт позволил себе испытать сейчас. Его занесло в теплый водоворот заграничных пряностей и шелка, он тонул в душистости девичьей кожи, замирал в ощущении, как левитирует над полом, держа одной ладонью хрупкую шею и притягивая к себе лицо за зеленое пятно. За закрытыми глазами в этот момент была только она, прижимающаяся к груди и тянущаяся к нему на носочках, и ее ласковые, скользящие прикосновения к спине и плечам.       Давала о себе знать рана на губе, но он был готов терпеть эту боль бесконечно, если де Сарде останется в его объятиях, если не отпрянет из-за колкой щетины, царапающей ей подбородок. И ее взаимность вдыхала в него столько любви и нежности, что он задыхался, сходил с ума, но не бросал ни секунды этой долгожданной близости, какой не желал ни с одной другой женщиной. От одного ее дыхания, согревающего лицо, в груди распускались пионы и розы и рассеивались тревоги, разлетались бело-розовыми лепестками цветущих весенних садов.       Невольно руки сомкнулись крепче, жадно обхватывая ее плечи и талию, запоминая ее тело в линиях, которые наемник рисовал в голове через аккуратные поглаживания рельефной округлости лопаток, изящного изгиба в талии, до нынешнего момента скрытого в камзолах или неестественно перетянутого в корсажах и корсетах. Понимание, что талия поместится в его руках, если Курт соединит только большие и средние пальцы, отзывались в нем нежным трепетом и бережностью, стыдом за то, что он из-за мальчишеской нерешительности смог причинить ей боль намеренно.       Курт таял от того, как женские пальцы скользили в его волосах и иногда хватались за них, а потом нежно, словно газовый шарф, прикасались к израненному лицу, уносили разум в обливион. Наемник вжимал в себя ее тело, растроганно замечая, как через грубый дублет и блузку он чувствовал контуры ее груди. Он не мог насытиться ее шелковистостью, неопытностью и невинностью, расцветшей на его глазах за эти пролетевшие годы.       Через силу он отпустил ее из плена, любуясь припухшими приоткрытыми губами, которые де Сарде на секунду все же поджала и смочила языком от пересыхания. Сил что-то говорить у нее не осталось. Она снова встала на носочки, чтобы обнять мужчину за шею, уткнуться носом в колючую щеку.       Его рука медленно гладила светловолосую голову девушки, пока та не насторожилась, прислушалась к происходящему на улице и повернулась в беспокойстве к окну. Ко дворцу чинно ехал княжеский экипаж.       – Дядя вернулся, – не без сожаления сказала она и положила ладони на широкую грудь Курта.       – Оставайся тут, ты все-таки с лошади упала, – он бережно убрал ладони от себя и опустил их к талии.       Курт собрал всю свою деловитость и серьезность, закрывая ими от посторонних всю ту бурю, поднявшуюся в его душе, и отошел от де Сарде к двери. Догнав его до того, как тот опустил ручку, она притянула его к себе за шею и украла с губ короткий поцелуй.