Твой щит и меч

      Константин, нарушив пари, погнал лошадь обратно в город, где на дворцовой площади увидел воочию погребальные костры. Пламя охватило деревянные настилы, бревна и мешки в глубине между ними, взвилось вверх над его головой и бросило жар ему в лицо, как только он, шокированный, спрыгнул с седла. Его представления о том, что все пройдет как обычно, разрослись до поражающих масштабов. Брезгливость и омерзение отступили в нем, на их место ворвался благоговейный трепет перед несломимой волей болезни и сил природы. В телеге, к сожалению Курта, еще остались тела, ожидающие своей участи обуглиться и оставить о себе лишь воспоминания.       – Быть не может… – Константин в ужасе закрыл рот и нос ладонями. На его волосы и плечи легли серебристые хлопья пепла.       – К этому и так все шло, – Курт обхватил его плечи одной рукой и оттащил в сторону от огня, к мостику над каналом.       В зеленовато-серой воде, источающей затхлый запах гнилых веток и ила, которые казались ему цветением яблонь по сравнению с тем кошмаром рядом с кострами, Константин увидел свое отражение: несмотря на жар от огня, лицо и жабо казались одного цвета. Он пытался унять подступающую к диафрагме тошноту, наваливался всем весом на перила. Дерево горело приятно, даже навевало ощущение уюта гостинной, когда растапливали камин, но это чувство пропало так же быстро, как пропадает муха в пасти лягушки, едва до него донесся запах горелой плоти. По каналу пошла рябь от покачнувшейся лодочки, в которую ступил пожилой мужчина, стонущий от болей. Курт уже было отвел Константина в сторону, но раздался плеск воды. Человек из лодки пропал, судно набрало воды в нос.       – Твою мать… – ругнулся Курт.       Константин оттолкнул Курта, схватился за кирпичную стену и согнулся над канавой, отплевываясь от рвоты. Зловоние удерживало его головокружение.       – Это кошмар… Сущий кошмар… – откашливался Константин, упираясь в колено.       – Есть такое, – согласился Курт. – И этот кошмар сейчас по всему континенту. Зуб даю, что в деревнях больных в скотомогильники кидают, а в Перене из них дамбу сделали.       Начищенный сапог с тихим шарканием отодвинулся от канавы, в которую вышли все сомнения. Курт был чертовски прав и своей правотой он морально дал Константину отрезвляющую оплеуху, открыл ему глаза на происходящее, влил прямо в горло из ушата, чтобы точно дошло, простую мысль: пора.       – Уведи лошадей, – приказал он.       Константин вытер губы и решительным шагом направился во дворец, расталкивая всех, кто попадался у него по пути, как на улице, так и во дворце.       Он без стука вошел в гостиную. Служанка поставила перед князем белоснежную фарфоровую чашечку на блюдце, но чай тот налил себе сам. Без сахара, крепкий. Настолько, что десны прижимались к челюсти и зубам. Он морщился, но пил, а на Константина посмотрел с тем же интересом, что на грунтованную белую стену. Ливи смягчила вкус чая молоком. Ложечка без стука покрутила напиток, довела до однородности, и княжна отпила его, не оставив на крае чашки следа помады. На ее лице появилась нежная улыбка, как только вошел племянник, и это его отчасти приободрило, хотя и воспринималось, как когда берешь в руки что-то чужое и понимаешь, что лучше поставить это на место.       Служанка присела перед ним в книксене и, скромно опустив реснички, упорхнула вон.       – Тетушка, – Константин учтиво поцеловал руку, – Вы не были бы так любезны дать мне поговорить с Его Светлостью наедине?       – Останься, – наотрез сказал князь.       Он снова отпил чай и положил локти на подлокотники, приготовившись слушать, что там снова хотел его сын. Константин поджал нижнюю губу.       – Нет, я все же настаиваю.       – Все в порядке, Константин, – пальцы княжны выскользнули из его руки.       “Может, так даже лучше”. – подумал он и повернулся к отцу.       Всеми фибрами души Константин ощущал, как отец ждет момента, выбирает слова, которыми еще не деклассировал его. Каждая его морщина, врезающаяся в кожу над седой бородой, каждый изгиб в восковых суставах пальцев, даже согнутые в сторону сестры колени враждебностью не уступали рыцарю в тяжелой броне. Константин знал, что так будет, еще тогда, когда подошел к дверям, не решаясь даже постучаться. Стоял, как перед обрывом, и все же сделал шаг.       – Отец, я хотел бы знать, зачем Вы меня саботируете, – спросил он, вцепляясь в рукава на своих плечах подушечками пальцев.       Князь покрутил ложкой в чашке, специально раздражая воздух в комнате звоном серебра о фарфор.       – Ты прекрасно справляешься с этим сам.       – Я? – Константин ткнул себя в грудь пальцем, а затем постучал по ней. – Я делал все, что Вы от меня требовали. И слова не говорил! Не смейте забирать у меня советника!       Поверх его слов раздалось громкое хлюпание горячим чаем. Громкое и долгое. Неприличие этого звука противно вворачивалось в ухо. И княжеский сын, и Ливи поморщились.       – Что, собственно, не так? – вмешалась княжна, мягко обратившись к племяннику. – Она ведь постоянно в разъездах, ничего страшного в ее отсутствие не случится.       – Уже случилось, – сказал Константин, сохраняя официальный вид, но смягчившись. – В городе умерших стало намного больше. Тетушка, хотя бы Вы должны понимать, что сейчас не время разъезжать по стране. Тем более, в Перен.       Лицо княжны тронула тень сомнения.       – В Перен?       – Именно! – воскликнул Константин, жестикулируя так, что чуть не задел чашечку в руках Ливи. – Ее могли бы просто отравить здесь, во дворце, чтобы время не тратить, раз уж на то пошло!       – Константин, хватит!       Отец со стуком поставил блюдце с чашкой на столик. Чай волной скользнул вверх по бортику, дошел до золотистой каймы и плюхнулся обратно. Князь резко встал и подошел к сыну вплотную. Крыло носа дернулось от легкого запаха пыльной, пожилой кожи: говорят, что семья не чувствуется, нас окружают только ароматы тех, кто нам нравятся, и тех, кого лучше держать подальше от себя. Наверняка князь ощущал то же, находясь рядом с сыном. Несмотря на кровь от крови своей.       – Леди де Сарде выполняет мой приказ. И тебя это не касается, – процедил тот сквозь зубы.       – Еще как касается, – Константин не сводил с него озлобленных глаз. – Я с кем на Тир Фради поеду?       – Через нее я смогу договориться с влиятельными людьми. Чтобы ты на этом Тир Фради не пустил по ветру все наши старания.       – Через нее или через ее труп? – фыркнул Константин. Задней мыслью он спросил себя, не жалеет ли отец, что не отправил в эту самоубийственную поездку его самого.       – Все пройдет, как нужно, если ты не будешь совать нос не в свое дело, Константин, – продолжил шипеть князь.       Ливи, вклинившаяся между ними, ладонью в плечо осторожно отстранила его от Константина.       – Прошу, не ссорьтесь, – взмолила она. – Вы же не дети малые, все можно разрешить, – Ливи пригладила плечо брата и повернулась к племяннику. Константин перестал ощущать, как его душат одним лишь взглядом из-под поблекших густых бровей. Он не знал, правда ли заклинатели змей колдуют над рептилией, но внушать спокойствие отцу тетя как-то умела даже без волшебной дудочки. – Ты не завтра и даже не через месяц туда отправишься, она может вернуться к тому времени.       Разница между ней и отцом была в том, что тетя всеми силами пыталась быть с Константином ласковой. Не такой ласковой, как с де Сарде, но даже так он ощущал, что его потчуют чем-то искусственным.       – Раз ее все же отправили в Перен, – Ливи с туманной надеждой на его понимание наклонила голову, – она справится. Она будет под охраной и вернется живой и здоровой. Константин, не стоит раздувать проблему…       – На площади раздувается пепел больных, тетушка, – он унимал озлобленную дрожь. – Их уже наверняка сотни там! Я только что на все это смотрел, тетя! – Константин от страха повысил голос. – Хотя бы Вы поймите! Разгорается эпидемия, а Вы отправляете ее в осиное гнездо! Либо она приедет нездоровой, либо Вам пришлют черный конверт! В худшем случае пришлют ее голову!       Не успела Ливи открыть рот, перед ней мелькнула морщинистая рука с золотым перстнем. Раздался шлепок, и притихший Константин схватился за раскрасневшуюся щеку. “Не разбил”, – он провел языком по внутренней стороне губ.       – Я тебя услышал. А теперь сгинь, – отец пресек его попытку что-то сказать. Он произнес это с гораздо меньшим желанием убить его, но легче не стало.       – На острове я сгину быстрее, Ваша Светлость. И из колыбели самому выносить не придется.       Константин, не желая больше обмениваться желчными любезностями, оставил родню за спиной, закрыл за собой двери и прижал их так, будто кто-то собирался вырваться из них. Отец не из таких. Но на него тоже находилась управа: первенца он любил даже спустя двадцать лет. На Константина одобрительно усмехнулся Курт, усердно притворявшийся, что не подслушивал.       Де Сарде накрылась одеялом, игнорируя утро и жужжание запутавшейся в занавеске изумрудно-маслянистой бронзовки. Подпокрывальный полумрак не раздражал еще мутноватое сознание, дарил роскошь насладиться полудремой, продолжить смотреть сны и достраивать их самой. Вставать раньше седьмого боя часов она не собиралась и отлеживала бока на недели вперед, то сворачиваясь калачиком, то вытягиваясь во весь рост и высовывая кисти из-под одеяла.       Поток размышлений вернул ее во вчерашний вечер, когда Константин беспокойно провожал ее ко сну. Благо, что он узнал о поездке от отца, и де Сарде не тянула с обсуждениями. Как-то легко все далось. Подозрительно, что кузен не сидел над ней, как нянюшка, причитая и беспокоясь о том, как она будет вдали от него. Конечно, он всегда больше переживал, как он сам будет без нее, но напрямую об этом ему не позволяла говорить гордость. Еще сквозь полусон ей вспоминалось, как Контантин лег рядом, бережно поглаживая ее по голове и убеждаясь, что она заснет в окружении заботы и ласки.       В какой-то момент де Сарде все же проснулась. Проснулась от того, что в комнате чего-то не хватало. Что-то в привычном ежедневном антураже пропало, но она не сразу поняла, что насторожило ее молчание часов. Стрелки встали на без пяти минут одиннадцать. Одеяло взлетело, де Сарде наспех привела лицо в более приличный вид, чем полусонная мятость, надела первый попавшийся камзол и сапоги – а вместе с тем выругалась, когда пятка застряла в плотной штанине, – закинула небольшую кожаную сумку на плечо. Меч на пояс она цепляла на бегу, еще питая надежду, что без нее не уехали.       Во дворе не было никого, кроме снующих туда-сюда в рутинном труде слуг. По дорожке бежали из-под метел мелкие камешки и травинки. Мужчины перетаскивали из дровника во дворец аккуратно сложенные поленца, на ходу окидывая де Сарде непонимающим взглядом: от спринта та запыхалась, беспокойно оглядывалась и выглядела так, будто опоздала на свадьбу.       – Доброе утро, моя милая кузина! – раздался напевный голос Константина, триумфально сходящего по ступеням к ней. – Я думал, ты уже уехала.       За его плечом молчаливой тенью следовал Курт.       – Константин? – спросила она. – В чем дело, где все?       Он пожал плечами, улыбаясь и легкой походкой сокращая расстояние до де Сарде.       – Даже не знаю, – сказал Константин и обнял кузину за плечи, уводя из двора в сине-розовые глициниевые арки. – Но раз никого нет, то и без тебя справятся, да?       Не зная, куда он ведет ее, не слушая его восхищенные трели, де Сарде машинально следовала за ним, видя лишь уходящую под ступни сетку цементных швов в кладке узорчатых каменных плиток. Константин по пути подпрыгнул, ударил по свисающим цветочным гроздям и улыбнулся, увидев, как несколько лепестков приземлились на макушку кузины. Идущий позади Курт цокнул и стряхнул со своих волос пыльцу и упавшие соцветия.       – Тебя бы разбудили, если бы это было настолько важно, – Константин махнул рукой и заулыбался.       Де Сарде подняла голову от узоров дорожки и скинула его руку с плеч.       – Нельзя быть хоть немного серьезнее? – спросила она, остановившись посреди пути. – Что еще ты сделал, кроме того, что не дал мне проснуться вовремя?       Когда ему нужно было быть серьезным, он непроизвольно изображал ее саму: ставил ноги носок к носку, убирал руки за спину, но не мог держать лицо, все эмоции дергали уголки губ, колебали серые радужки. За карточным столом Константин был мечтой шулера.       – Сделал так, как нужно мне, а не отцу.       – Тебе нужно опозорить меня перед отцом и делегатами? – де Сарде взяла его за грудки и слегка потрясла. – Как давно все уехали? Я еду сейчас же!       – Ты не поедешь, – серьезно сказал Константин, борясь с желанием потискать ее за щеки от вида лежащих на волосах лепестков. – Я соврал делегатам, что поездка отменилась, раз уж отец не захотел отзывать тебя сам.       Одно представление того, какой разгром устроит князь, как только узнает, что он натворил, породило страх в голове де Сарде. Вряд ли она сможет сгладить углы в этот раз, даже если вылезет из шкуры вон. Константина могло бросать из крайности в крайность, но если он решил перейти дорогу отцу, то еще и потопчется по ногам.       – Если ты куда-то поедешь, то только со мной на Тир Фради, – продолжил Константин, не убирая рук кузины с лацканов. – Если бы Курт не сказал, я бы тебя из этого Перена забрал самолично.       Наемник удивился, но промолчал.       – Так это ты… – Де Сарде отпустила Константина и приблизилась к нему лицом к лицу.       – А что я? – Курт пожал плечами и убрал руки от груди на тот случай, если ей захочется потрясти теперь его. – Я сделал то, что ты просила.       Не так де Сарде представляла себе то, как ее не будут ждать. Руки упали. Плечи обреченно опустились. Де Сарде снова представила, каким холодом обдаст ее дядя, когда до него донесут, как насолил ему Константин, как он будет гонять сына в хвост и в гриву. Но эта ледяная глыба страха таяла, уменьшалась капля за каплей, когда она видела перед собой этих двоих самых близких ей мужчин, когда осознала, как они дополняют ее, дают ощущение жизни, которую почти утратила в бесконечном бюрократическом и карьерном потоке.       Де Сарде потерла пальцами щеки и подбородок, посмотрела сначала на одного, затем на другого. Только Константин хотел спросить, о чем речь и о чем так она просила, как его шею обвила рука сестры. Она крепко обняла их обоих. И они обняли де Сарде взаимно, создавая союз троих дорогих друг другу людей.