Твой щит и меч

      Пальцы подсушились и стягивались на кончиках, но все равно шуршали в кипах бумаг, иногда отрываясь, чтобы потереть полусонные глаза, а затем возвращались и пролистывали очередную стопку документов. На стол с канделябра упала пара капель воска с укоротившейся свечи и застыла бежевой кляксой. Де Сарде вытащила из стопки нужные договора и переписала с них основные значимые детали в журнал.       Она вздрогнула от скрипа двери, но вернулась к тексту, когда поняла, что за ее спиной появился Курт.       – Тебе снова не спится? – спросила она, размашисто от усталости исписывая тетрадный лист.       – Старые привычки, – ответил он, поежившись, и обошел кипу тяжелых книг, которую чуть не снес ногой. – Снова что-то важное?       – Очень, – де Сарде вложила документ на место и убрала кипу в ячейку, где ей было место. – Хочу знать больше о тех, к кому лезу в пасть.       Ладони уперлись в стенку ячейки, будто пытались протолкнуть ее в стену. Помедлив, де Сарде забрала со стола журнал, заложив страницы закладкой из тонкого стекла, заточившим в себе обломанный на лепестках сухоцвет. Курт постучал носком по полу, ожидая объяснений. От нее он никогда не просил их прямо.       – Прости, нужно было рассказать тебе раньше…       Его лицо было таким недовольным от этих слов, что де Сарде стыдливо опустила голову, сминая тетрадь и скручивая края обложки.       – Давай-ка ты расскажешь это не здесь, – сказал он и положил ладонь ей на спину, мягко толкая к выходу.       Фитиль свечи зашипел между грубых пальцев.       За ее словами крылось то, чего Курт боялся все эти три беспечных года рядом с ней: де Сарде все глубже ныряла в море своих новых обязанностей и выплывала к нему дай бог пару раз в месяц. В эти свободные часы, когда она могла быть предоставлена сама себе, он старательно вдыхал в нее жизнь: в библиотеке он просил ее прочитать любимый отрывок, а на полуслове зажимал в укромном проеме между книжными стеллажами; она брала его с собой на прогулки, он кружил ее на руках в лесу; он расслаблялся, когда ее пальцы поглаживали шрамы на носу и брови, она смеялась, когда он хватал ее за руку и щекотал колючим подбородком запястье.       Слишком редко, чтобы уверенно погружаться снова, но она ограничивалась парой глотков свободы, прежде чем колесить по стране и заграницам, присматривая за кузеном и тем, чтобы он с легкой руки не нагрубил очередному барону. Она все так же ездила на переговоры с Мостовым Альянсом и Телемой, выжимала себя, угождая всем, как дядюшкина гордость, и возвращения домой ей чаще всего хватало разве что на беседу за чашкой чая с семьей. Константин восхищался ей и верил словам, что все в порядке. Она и сама верила в это, раз дядя предлагал ей все новые дела и неплохо их покрывал: за пару месяцев она заработала достаточно, чтобы заказать себе лучший меч, не прибегая к отчислениям из казны на содержание княжеской семьи. Но Курт прекрасно видел, что платила она потом, кровью из носа и недостающими часами сна.       В садовых кустах трещал сверчок. Ветки платанов раскинулись над крышей беседки пышной зеленью, тихо шелестящей на ветру со стороны моря. Но наслаждаться ароматами роз хотелось меньше, чем все же пойти спать и ускорить остаток ночи, особенно когда глаза расслаблял теплый свет факелов, вокруг которых кружили мошки и мотыльки, прежде чем сгореть в дрожащем пламени.       Курт похлопал ладонью по скамейке, и де Сарде приземлилась рядом с ним, круговым нажимом на глаза выталкивая из них сонливость.       – Итак? – спросил он, упершись в колени локтями.       Выбирая слова, она то и дело оборачивалась к выходу из сада.       – Боюсь, нам стоит прекратить наше близкое общение, – сказала тихо де Сарде, тяжело вздохнув.       Слова прошли от ушей Курта в горло и застряли камнем в солнечном сплетении, но он продолжал ее слушать.       – Я уезжаю послезавтра. Вернее сказать, уже завтра. Меня посылают в Перен. Надолго, – пальцы теребили угол журнала. – Настолько, что ждать не стоит.       В этом городе было безопаснее устроить сафари, чем официально приезжать как член княжеской семьи, но Курт сделал вид, что волнует его другое.       – Не доверяешь мне, да? – Курт сцепил пальцы в замок, продолжая смотреть только на нее.       Де Сарде приласкала его голову, расчесав темные волосы пальцами.       – Я доверяю тебе свою спину, – сказала она, – дело не в этом. Я не хочу, чтобы ты ждал напрасно. Я не знаю, ни когда, ни какой я вернусь.       Подобный день в глазах Курта когда-то должен был настать. В конце концов, кто он такой, чтобы требовать от жизни чего-то большего, чем ее спина? Особенно в том возрасте, когда около его глаз появляются первые морщины и расцветают ее юность и невинность. Слишком ценные, чтобы беречь их для какого-то солдафона, слишком прекрасные, чтобы он даже думать о том, как они достанутся ему. А геройствовать, похищать и увозить за море – путь не для него. Проще было броситься на аркебузу, крича о своих чувствах. Картинно, искренне, но глупо.       – Это все?       – Прошу, – ее пригладившая щетину рука дрогнула, – пожалуйста, не думай, что я хочу сделать тебе больно.       – Захотела бы – вызвала бы на бой, – отмахнулся Курт. – Я уже не мальчик, чтобы меня подобное задевало.       Легонько поглаживая по скулам, она пыталась понять, серьезно он говорит или лишь ограждается и с трудом принимает отрешение от нее.       – А как же Константин? – вдруг спросил он.       – Я еще не говорила ему. Но мой отъезд может пойти ему на пользу, – де Сарде пожала плечами и грустно улыбнулась. – Многие решения он должен принимать сам. К тому же…       Де Сарде откинулась на спинку скамейки, сдержалась от того, чтобы зевнуть, и сжала самой себе волосы на затылке.       – К тому же, не хочу, чтобы за меня цеплялись. Лучше поставлю его перед фактом и сделаю то, что должна.       – Не думаешь, что бросаешь его? – Курт подпер подбородок сцепленными пальцами.       – Я буду писать, – сказала она, снова согнув угол обложки и оставив на ней разводы от пота. – И тебе тоже, если хочешь.       – Не нужно, – он взял ее за руку, чтобы та перестала мучить журнал. – Ты сама попросила не ждать тебя. Раз ты просишь, я и не буду.       Де Сарде бросилась к нему так резко, что ударилась ключицей об наплечник. Его шея вдруг оказалась в плену ее отчаянных, цепких объятий, почувствовала тепло ее носа и мокрой щеки. Под его ладонью подрагивала спина.       – Ну-ну, Зеленокровная, – прошептал он ей на ухо, – соберись. Тебе еще исполнять долг.       Кобыла, дожевав морковку, выехала из стойла и прогарцевала по мощеной улице, возвращая Константину вкус жизни после безвылазной карантинной недели во дворце. Заботливый врач принял его тошноту от похмелья и бледный вид за нечто худшее, и Константину стоило большого труда не дернуться, когда тонкое лезвие надсекло ему вену на локте. Лучше ему стало быстро, но он потянул время между кровопусканиями, чтобы как можно дольше не срываться никуда по приказу отца. На трезвую и отдохнувшую голову было еще страшнее, но обе пробы показали, что он здоров, и он тут же взял с собой Курта, чтобы подышать свежим воздухом. Он облазил весь дворец по всем пыльным чердакам, а в винных погребах выучил расположение всех сортов и купажей, и все это было чрезвычайно увлекательным, но не могло заменить чувства риска, когда скачешь с кем-то наперегонки. С радостным возгласом Константин потянул поводья, и лошадь, заржав, встала на дыбы.       – Как же я скучал по тебе, черт подери! – улыбнулся он и похлопал буланую шею.       Лошадь потрясла головой и фыркнула.       – Не загоните ее на радостях, Ваша Светлость, – сказал Курт, неспешно поравнявшись с ним.       – Ни в жизнь! – рассмеялся Константин и повел лошадь по улицам. – Мне еще побеждать и побеждать на этой красавице!       Цокот копыт по булыжникам отбивался живым ритмом, и бедра приятно ударялись об седло. Но удовольствие от прогулки омрачилось, когда он увидел, как на площади снова уложили бревна на кострище. Искрящийся пепел в воздухе перестал удивлять еще пару месяцев назад, и тела умерших от болезни регулярно сжигались на площади. Среди горожан, даже у тех, у кого лицо покрыла черная сетка вен, ходила из уст в уста злая шутка, что дровами теперь топят улицы. Чувствовать в воздухе дым и вонь от горящих тел было противно, смотреть на тела - подавно, и Константин ускорил шаг, старательно не смотря на кремацию. Курт с досадой посмотрел на телегу с вытянутыми холщовыми мешками.       Константин оживился, как только увидел свободную от пешеходов дорогу, и обернулся к Курту.       – Кто последний до развилки, тот поедет назад боком! – бросил он и ударил поводьями.       Усмехнувшись, наемник пришпорил лошадь и погнался за Константином, пригнувшись к телу животного.       – Мухлюете, Ваша Светлость! – крикнул он, последовательно настигая кобылу своего подопечного.       Среди топота лошадей раздался заразительный смех Константина: победа была у него в кармане. Его кобыла напрягалась гораздо меньше, чем конь с всадником в доспехах и при оружии. Вернее, его лошадь не возила никого тяжелее хозяина.       От ветра, врезающегося ему в лицо, стало труднее дышать. Пару раз лошадь чуть не ударила его головой в нос. Чувство риска снова дало Константину крылья, вкус триумфа уже катался у него на языке. Но радовался он не слишком долго: морда сопернического коня совсем рядом с ним пробудила в нем больший азарт, и Константин криком стал подгонять лошадь, которая стрелой устремилась вперед. Он отклонился вместе с небольшим поворотом к перекрестку и уже отсчитывал секунды до того, как провозгласит себя чемпионом.       Перед самым носом с ржанием выпрыгнул конь Курта, подрезал его, и кобыла Константина отскочила в бок, уступив в гонке.       – Какого!.. – вскрикнул Константин, удерживаясь в седле, и плавно затормозил, разворачивая лошадь.       На повороте рядом с дорогой остался проторенный наперекор след в траве.       – И кто из нас мухлюет? – спросил Константин, светясь от счастья.       – Вы. Вашей Светлости можно, значит мне тоже, – Курт победоносно выпрямился и подбоченился. – А теперь извольте сесть боком.       – Боги мои, Курт, что за формальности? – Константин скривил лицо. – У меня имя есть.       – Боком, Ваша Светлость, – настойчиво повторил наемник, выделив титул, и позволил коню отойти с дороги, чтобы пощипать траву.       От поражения было обидно, но и весело. Удерживая поводья, чтобы кобыла стояла на месте, Константин вытащил ногу из стремени и перекинул ее на другую сторону. Сидеть стало жутко неудобно, и он старательно удерживал равновесие, ругаясь и подбирая позицию. Курт прикрывал рот кулаком, сдавливая улыбку.       – Ха, ха, ха, – жеманно и утрированно выдал Константин, удерживаясь в непривычной позе. – Зато я умею проигрывать с честью.       – Лучше бы ты с честью споры начинал, – Курт подъехал к нему вплотную и растрепал ему волосы на макушке.       Они посмеялись и медленно повели лошадей вдоль дороги, чтобы те восстановили силы, обдирая мягкими губами листки сорной травы, а Константин привык к тяготам поражения.       – Хорошо держишься, – сказал он, пригладив гриву. – Не думал пойти в кавалерию?       – Нет, я не люблю ни мундиры, ни игристое вино, – сказал Курт, – а вот ты бы лучше вписался в ее ряды.       – Я бы вписался только в землю, если бы стрелял с лошади.       Вдали взвились столбы дыма, с которых ветер зловеще распылял пепел над городом. Удивительно, как быстро улетучился страх, что что-то горит, и в голову вклинилась случайная мысль: было ли однажды так, что он равнодушно посмотрел на дым горящего дома, приняв его за погребальный огонь?       – Как думаешь, закончится когда-нибудь это все? – спросил Константин, смотря на то, как чад поднимается к купольной крыше дворца.       – Закончится, конечно. Либо все умрут, либо найдется лекарство. Пока что я склоняюсь к первому исходу.       – Говорят, на этом… Тир Фради, – Константин проговаривал название медленно, будто обкусывал что-то твердое, – есть лекарство. И еще много всего необычного. Если верить навтам, конечно.       – Только что-то за все эти годы не привезли ни лекарства, ни чего-то необычного, – Курт вспомнил, как на площади укладывали тела меж бревен и досок.       – Какой же ты пессимист. Не навты лекарство ищут, – он положил ногу поудобнее, уже раздражаясь. – Поплывешь с нами на этот остров и убедишься! Не станет же де Курсийон нам врать!       Наемник поднял бровь.       – С нами? – спросил он без особого удивления. – Де Сарде тоже едет?       – С чего бы не ехала? – Константин выпрямился и подозрительно взглянул на Курта.       Он промолчал. Константин решил не разбираться, специально он ему недоговаривает или разыгрывает, и перегородил ему дорогу.       – Так с чего бы?       – Она не сказала, что ее посылают в Перен?       У Константина дернулись скулы и приподнялись плечи. Лошадь взвизгнула от боли в уголках рта.       – Что еще она мне не сказала? – он повысил тон и требовательно заставлял Курта смотреть ему в лицо.       Тот посмотрел ему в глаза и, возвращая коня на свободный путь, внушительно произнес:       – Что многие решения ты должен принимать сам.