Люби меня, люби

Мицури знала: в штабе в нее были влюблены абсолютно все охотники. Она не переставая ловила на себе восхищенные и, что чаще, возбужденные горящие взгляды. Хоть Мицури и старалась любить всех и сразу, все же она верно продолжала придерживаться одного своего правила: дарила она Настоящую любовь только достойнейшим. Юнцов-охотников было слишком много, даже любвеобильную безотказную Мицури на всех вряд ли бы хватило. Поэтому она продолжала жить надеждами, что со временем «достойнейших» будет становиться только больше — ряды Столпов активней будут пополняться еще и потому, что каждый охотник будет страстно желать прикоснуться к Прекрасному. Но время шло, а Столпов мало того, что не прибавлялось, они, напротив, понемногу начинали уходить на тот свет. Мицури начала грустить и заедать сладостями печали чаще, чем обычно. Она всегда искренне радела за общее дело, а потому считала и себя немного виноватой в том, что штаб не столь эффективно наращивал свою мощь. Вероятно, многим охотникам просто-напросто не хватало мотивации, а потому в конечном итоге Мицури решила немного подкорректировать свои же правила. Зеленые мальчики должны были знать, какая награда их ждала в конце карьерного пути. Мицури быстро продумала личный курс дополнительных тренировок, которые она устраивала в своем поместье в любое свободное время. Желающих поучиться у Столпа Любви не было отбоя. Мицури не просто показывала новичкам особенные, придуманные лично ею техники — она на собственном примере позволяла увидеть, каких пределов могли достигать гибкость и пластичность человеческого тела. После тренировок ее личный отряд поклонников-охотников направлялся на горячие источники — там Мицури окончательно выбивала дух из едва державшихся на ногах истребителей. Она медленно стягивала с себя форму, в напускной неловкой застенчивости ожидая, кто же первым из ее замерших товарищей рискнет помочь ей спуститься в воду. В такие моменты Мицури смущенно опускала взгляд вниз, обнимая пышную грудь руками, отчего она начинала казаться еще больше — необъятней. Неловкая пауза, полная кокетливого смущения и спертого в девственном ужасе дыхания, обычно длилась не долго. Обычно смельчаки плотным кольцом окружали свою наставницу-благодетельницу, однако избирательная Мицури почти всегда выделяла только одного из них — того, кто больше всех запомнился ей на ее личной тренировке. Именно ему она позволяла коснуться своей белой гладкой кожи, взять осторожно за руку и вместе ступить в горячую воду. Каждый раз ее сопровождал новый избранный. Каждый раз Мицури приходилось поддерживать своего спутника, который от вида ее прелестей не только терял дар речи, но и, казалось, получал мгновенную контузию. Мицури заходила в купель медленно и усаживалась там, где ее прекрасное соблазнительное тело, нежащееся в парах горячей воды, было видно всем и каждому. Мицури очень любила такие посиделки, которые обычно проходили в молчаливом робком напряжении, перебиваемыми лишь ее какими-то бессмыслицами. Мицури, будто забываясь в своем же пустом щебете о последних миссиях, новых распробованных на обеде сладостях, о сегодняшней погоде, начинала ласкать себя, сжимая и массируя давно вставшие покрасневшие соски, спускаясь все ниже и ниже, заходя все дальше и дальше. В такие напряженно возбужденные моменты Мицури очень хотелось прильнуть к такому же разгоряченному возбужденному телу какого-нибудь краснощекого крепкого новобранца, но она держалась. Если Мицури уступит одному, то одаривать Любовью ей придется целый отряд. Мицури пока не собиралась совсем уж забываться. Она все еще хотела делить свои самые высокие чувства и желания с достойнейшими, а потому ее посиделки на источниках ограничивались только тем, что Мицури приходилось ласкать саму себя, перебивая тишину в купели прерывистыми охами и вздохами. Мицури совсем не стеснялась, что в такие моменты на нее смотрело не отрываясь с десяток пар глаз. Наоборот: желание внизу живота распалялось все сильнее. Собственных пальцев, проводящих по нежным складкам кожи, уже было недостаточно. Обычно Мицури, так и не достигая пика, резко подрывалась с места, бормоча сбивчивые липкие прощания, а затем, наспех одевшись, бежала искать Санеми-сана — просить помощи, в которой он Мицури редко когда отказывал. Очень быстро совместные тренировки и хождения на горячие источники стали подозрительно часто срываться. То краснея, то бледнея, новобранцы лепетали что-то про перебитые мышцы, аллергию на горячую воду и все в таком духе. В такие отговорки даже наивная Мицури не поверила, хотя людям она доверять привыкла. Мицури быстро разобралась, в чем дело: стоило ей прижать самого шуганого юнца к стене своей пышной тяжелой грудью, как он тут же сдался. Вернее, сдал Обаная-сана. Мицури даже не подумала удивиться, услышав, что это уважаемый Обанай Игуро решил запугать целый отряд новобранцев и отбить во всех смыслах у них желание проводить время со Столпом Любви. Мицури знала, что Обанай-сан не переваривал женщин и вообще был человеком довольно тяжелым, сложным, но она и подумать не могла, что к ней этот неприступный мужчина тоже питал подобные чувства. Мицури недолго думая решила разобраться во всем лично. Очень уж ей хотелось понять, чем же она успела ему насолить, что он опустился до таких пакостей — решился отпугивать от нее учеников — будущих Столпов! Может, Обанай-сан ей просто завидовал? Конечно, к нему же охотники не выстраивались в очередь, чтобы вместе пойти на тренировки и куда-нибудь еще. Напротив, Обаная-сана все старались избегать — он всегда был пугающе не в духе. Нет, все-таки Мицури сомневалась, что причина была именно в этом. Обанай-сан в целом был нелюдимым — он уж точно не горел желанием обзаводиться выводком новоприбывших охотников. Нет, здесь было что-то другое. И смышленая не по годам Мицури быстро догадалась, что. Обанай-сан просто сам набивался к ней на тренировку и на свидание на горячих источниках! Да, догадка была простая, но тем не менее гениальная. Обанай-сан ведь совсем не умел обходиться с женщинами и тем более зазывать на какое-то там свидание, у него же явно в этом совсем не было опыта. Благо, в отличие от Обаная-сана, Мицури никогда не строила из себя недоступную кокетку — ей несложно было сделать первый шаг.

***

Обаная-сана в штабе найти было сложно: разве что постараться выследить его шипящего белого «друга» и так по пятам добраться до хозяина. — Какой хороший сегодня вечер, Игуро-сан, да?! Знаете, а я ведь всегда хотела поиграть с вашей змеей, только боялась, вот. Какая-то она у вас злючка… Стесняется, наверное? Меня много кто стесняется — вот, вы, например. — Что ты тут делаешь? — у Обаная Игуро едва не слетели бинты с вытянувшегося лица, стоило ему увидеть у порога своего дома распластавшуюся на карачках Мицури Канроджи, которая тщетно пыталась «подружиться» с его извивающейся змеей и заключить в любовные объятия. Мицури, заметив замешательство Игуро-сана, решила отвлечься от незадавшегося знакомства. Она резко поднялась с колен, поправила задравшуюся до неприличия юбку и откинула растрепавшиеся косы назад. К серьезному интимному разговору она была готова как никогда. В отличие, кажется, от Обаная-сана, который все не мог понять, что Мицури Канроджи забыла в его поместье. Мицури сделала два предупредительных шага вперед. Змея между тем забилась в ногах хозяина, будто прося защиты. От которой сейчас не отказался бы и сам Обанай-сан. — Извините, что побеспокоила вас, но, знаете, у меня в последнее время проблемы со сном. Из-за вас. Я знаю, что это вы распугали моих учеников и лишили меня новых друзей… Скажите, пожалуйста, честно, я вам не нравлюсь, Игуро-сан? — Мицури сама не верила, что задавала этот абсурдный вопрос. Конечно, нравилась. Просто Игуро-сан об этом еще не знал. Не признавал. Игуро-сан ведь был редким упрямцем. Во дворе воцарилась тяжелая тишина. Обанай-сан смотрел на Мицури не моргая, будто совсем не догадываясь, что же она хотела от него услышать в ответ. — Мне не нравится, чем ты занимаешься, — наконец выдавил из себя он, упираясь спиной в дверь. По сузившимся змеиным зрачкам Мицури догадалась: Обанай-сан говорил правду. Но это ее совсем не удовлетворило. — Игуро-сан, я помогаю нашим неопытным товарищам быстрее освоиться и стать сильнее. Вы, наверное, не знали. Обанай-сан не знал только одного: можно ли было оборвать этот убогий разговор прямо сейчас и больше никогда к нему не возвращаться. Он никогда не понимал эту девчонку, что вечно витала в своих розовых сахарных облаках. Не понимал, а оттого и сторонился. Вот и сейчас он не понимал, чего ей от него было нужно. Ей не понравилось, что он влез не в свое дело? Ну так он тоже не железный — наблюдать за ее личным непотребным цирком долго терпения ни у кого не хватит. Разве что у преисполнившегося Оякаты-сама. — Ты возишься с идиотами и впустую тратишь на них время, — Обанай-сан был непреклонен. Мицури поджала губы: она почему-то думала, что он не будет привычно упираться, но Обанай-сан решил не изменять себе. — А на кого я должна тратить свое время, Игуро-сан? На вас? — Мицури улыбнулась, сделав еще пару шагов навстречу. Обанай-сан отступил, явно не ожидав игривого выпада от этой милой наивной девчонки. Мицури Канроджи редко когда одаривала его подобным вниманием — все-таки она побаивалась его шипящую нервную змею: вдруг ее укусят, она распухнет, станет некрасивой и умрет? Нет, такой кончины Мицури для себя совсем не хотела, а потому со Столпом Змеи она изначально решила осторожничать. Разве что сейчас в этом смысла совсем не было — с Обанаем-саном нужно было наконец поговорить и расставить все точки над «и». — Вы такой неприступный, Игуро-сан… — Мицури продолжала наступать, подаваясь вперед. Одна из грудей успела вывалиться из огромного выреза, стоило Мицури резко склониться перед своей жертвой. Все пути отступления были мгновенно отсечены — уползать Столпу Змеи было некуда. — Скажите, что я могу для вас сделать, чтобы вы тоже полюбили меня и перестали мне вредничать? — Уходи, — стеклянным тоном бросил он. Мицури в непонимании качнула головой. — Вы хотели сказать «проходи»? — она снова подалась вперед, невинно похлопав большими зелеными глазами. Дверь открылась, кажется, сама по себе, и Мицури, не дожидаясь никаких приглашений, проскользнула внутрь. Дом у Обаная-сана был большим и одновременно пустым. Мицури успела разглядеть маленькую кухню со столиком для еды и спальную комнату с неприбитой полкой с парой книг. Любопытный взгляд сразу зацепился за разложенный футон — Обанай-сан явно уже готовился ко сну. Жаль, Мицури сегодня решила подпортить абсолютно все его планы. Мицури обернулась. Обанай-сан стоял на пороге и не думал двигаться с места. Он выжидал. — У вас здесь не очень уютно, Обанай-сан, — честно призналась она, подергивая плечами. — Здесь как-то душно, одиноко… Знаете, я только зашла к вам, а мне уже стало тоскливо. Мицури стянула с себя белую охотничью накидку, оставшись в одной полураспахнутой форме. Она снова сделала первый шаг. Обанай-сан снова не шелохнулся. Он смотрел на Мицури так, будто она была одним большим наваждением, которое вот-вот должно было исчезнуть. Этой женщине нечего было делать в его доме. — Если обнимите меня, я не буду на вас обижаться за сорванные тренировки. Обанай-сан вздрогнул, почувствовав на себе теплые руки. Хватка у Мицури была крепкой, цепкой. — Что ты делаешь? — выдавил из себя он, попытавшись отстраниться, вырваться. Мицури же только сильнее прижала его к себе, приложившись макушкой к напряженной груди. — Я не хочу с вами ссориться, Обанай-сан. Вы мне очень нравитесь. Хотя, мне кажется, вы меня боитесь. Знаете, это ничего, Санеми-сана я тоже поначалу боялась… Мицури подняла голову: ее глаза блеснули ядовито-зеленым. Взгляд же Обаная-сана так и остался нечитаемым. Пустым. Сейчас он не мог выплюнуть даже отрешенное грубое «уходи». Сейчас все его чувства, мысли сосредоточились на тонких руках этой женщины, что уже поползли под его кимоно. Обанай-сан в который раз оказался застан врасплох. Мицури скинула с себя верх униформы, немного замешкавшись. Обанай-сан и не думал с придыханием рассматривать ее полные белые груди с торчащими от возбуждения сосками — он продолжал смотреть только в ее большие зеленые глаза. Обанай-сан действительно боялся Мицури Канроджи. Боялся, потому что не понимал. Не хотел понимать. Она всегда казалась ему не от мира сего. Мицури Канроджи тоже это знала, но сейчас им обоим было на это наплевать. — Вы тоже любите меня? — Мицури тихо выдохнула последний глупый вопрос Обанаю-сану в ухо, потираясь оголенной грудью о плотное распахнутое кимоно. Послышался короткий вздох — Мицури улыбнулась. Любит. Хочет. Но боится. — Мне это не нужно, — прохрипел он, почувствовав, как рука Мицури стала спускаться все ниже и ниже — к напряженному паху. — Это всем нужно, — прошептала она, проходясь языком по мочке уха своего нового любовника. — Я всем нужна, Обанай-сан, разве вы не знали? Обанай-сан знал. Знал, что от Мицури Канроджи нужно было держаться подальше. Но сейчас он ничего не мог с собой поделать. Она была нужна ему. Понял он это давно — как только впервые увидел ее. Солнечную девочку, влюбляющую в себя всех и каждого. Даже неприкаянного Обаная-сана. Мицури была доброй, теплой, нежной абсолютно ко всем, кого замечала. Она будто хотела полюбить разом всех живущих на этой земле. Он слишком много наблюдал за этой солнечной девочкой. Слишком много, чтобы очень быстро понять: эта девочка была просто больной. Больной на голову. Временами ему тоже хотелось заразиться чем-то подобным. Тоже начать видеть в мире, в окружающих хоть что-то хорошее. Что-то, что можно было полюбить. Пока у него получилось зацепиться только за Мицури. Она была странная, глупая — но живая. В этом чертовом месте смертников она была единственной живой. Обанай-сан знал, видел: к Мицури тянулись, в Мицури были влюблены. Он тоже — не исключение. Вот только он никогда не думал, не надеялся, что Мицури Канроджи даст шанс и ему. Сама подойдет, прикоснется, подведет к постели — подтолкнет. Обанай-сан резко распахнул глаза, в голове зашумело, а дыхание сперло. Мицури Канроджи сидела на нем, горячая, нагая, стягивая с него последние одежды. Короткая полубезумная улыбка не сходила с ее лица, а руки все продолжали шариться по его телу. Обаная-сана пробил холодный липкий пот, стоило девичьей руке потянуться к его бинтам. Она хотела обнажить его полностью. Обанай-сан попытался было перехватить ее за запястье, немым взглядом приказать остановиться, но Мицури лишь нежно провела ладонью по его щеке. Снова улыбнулась. И что Обанай-сан о ней думал? Мицури догадывалась, не глупая: Обанай-сан всегда скрывал нижнюю часть лица, видимо, стеснялся, стыдился своих шрамов. Но Мицури на это было плевать. За свою короткую жизнь она уже предостаточно успела повидать изуродованных искалеченных тел. Они тоже были ни чуть не меньше достойны ее Любви. Как только Мицури расправилась с бинтами, она аккуратно коснулась губами исполосованных глубокими шрамами уголков рта. По телу Обаная-сана снова пробежала дрожь. Он так и не смог поймать и намека на отвращение на лице Мицури Канроджи. Ей действительно было все равно. Нет, ей действительно нравилось его целовать и таким. Мицури осторожно, будто боясь сделать больно, коснулась его губ своими. Обанай-сан забыл как дышать — Мицури тут же углубила поцелуй. Обычно она редко целовалась со своими избранниками, обычно ей сразу хотелось приступить к главному. Но сейчас она зацеловывала Обаная-сана и не могла остановиться. Казалось, она вот-вот заплачет — настолько ей было хорошо. Обанай-сан касался ее трепетно, нежно, неумело — никто Мицури так не целовал. Ее вообще не часто целовали — сразу разворачивали и приступали к делу, доводя до животного экстаза. Сейчас она ощущала что-то другое — то самое неуловимое трепетное чувство. Взаимную влюбленность. Обанай-сан действительно любил ее, по-другому, по-особенному. По-настоящему. В ответ Мицури тоже должна была подарить ему что-то особенное, настоящее. Живую себя — то, о чем он и мечтать не смел, а другие каждый день получали просто так. Мицури в последний раз невинно поцеловала Обаная-сана в лоб, в ее взгляде тут же что-то вспыхнуло, а лицо залилось краской от перевозбуждения. Руки от груди потянулись куда-то вниз. Она осторожно сжала в руке уже твердый член, а затем провела им по своим влажным половым губам. Она знала, что у Обаная-сана не было никакого опыта с девушками, она все должна была сделать сама. Подсказать, направить, обласкать — довести до точки. Мицури приподняла бедра и тут же снова опустилась, издав короткий стон. В сознании в который раз за вечер все смешалось. Мицури снова и снова насаживалась на член, покачивая бедрами, а Обанай-сан все смотрел — смотрел на нее. Три крупные розовые растрепанные косы подпрыгивали в такт толчкам, Мицури снова и снова приоткрывала рот, по комнате снова и снова раздавались звонкие стоны, шлепки и глухие всхрипы. Мицури с каждым толчком влюблялась все сильнее. В нее влюблялись все сильнее. Она всего лишь раз взглянула на Обаная-сана. Его змеиные глаза тоже горели — совсем не хищно. Любовно, тепло, нежно. Мицури даже приостановилась, замерла. Никто никогда на нее так не смотрел. — Вам хорошо, Игуро-сан, — Мицури смахнула две слезинки, потянувшись к Обанаю-сану за коротким поцелуем. — А тебе? — выдохнул он ей в губы. Вместо ответа Мицури взяла его руку и положила ее себе на грудь. — А вы не слышите? Не чувствуете? — пролепетала она, прикрывая глаза от растекающегося по телу удовольствия. С губ Мицури сорвался очередной стон — Обанай-сан провел ладонью по груди, сжав сосок. Внизу нутро свело приятной судорогой — даже тело ее отзывалось как-то особенно живо, чувственно на уже давно привычные знакомые ласки. — Я люблю вас… Люблю… — сбивчиво прошептала она, то вздрагивая, то шумно выдыхая. Толчки стали резче, быстрее — Мицури больше не могла сдерживаться. Ей скорее хотелось подвести Обаная-сана к завершению, принять его любовь всю и без остатка. Грудь, сминаемая в его руках, теперь подпрыгивала в такт толчкам еще сильнее, стоны становились все громче, прерывистей — Мицури тоже была на пределе. Она слабо вскрикнула, почувствовав на своих ягодицах руки Обаная-сана. Он прижимал ее к себе, совсем не желая отпускать. Но Мицури не могла не довести все до конца. Сделав еще пару толчков, она снова склонилась над Обанаем-саном, прижимаясь своей полной вздымающейся грудью к его. Тело снова свела судорога — последняя, самая яркая. Обанай-сан наконец тоже кончил, издав полухрип-полустон. Мицури, чувствуя, как по внутренней стороне бедра потекло теплое вязкое семя, осторожно перевалилась на бок, уткнувшись Обанаю-сану носом в плечо. Ей, на удивление, совсем не хотелось продолжения. Хотелось просто лежать рядом, слушать Его дыхание, стук сердца. Мицури давно не было так хорошо с мужчиной. С человеком. — Ты… останешься, — в тихом голосе Обаная-сана прозвучал то ли вопрос, то ли просьба. Вместо ответа Мицури опять подарила ему короткий поцелуй. Конечно, она останется. Конечно, теперь они будут вместе. По крайней мере, до утра.

***

Обанай Игуро лежал на постели, неотрывно наблюдая, как Мицури Канроджи расхаживала по его комнате и одевалась, подбирая с вечера разбросанную одежду. В голове у него продолжал стоять белый шум, он все не мог поверить, что то, что произошло сегодня ночью, было действительно взаправду. Мицури была с ним. И, что самое главное, она осталась. — Я люблю тебя, — одними губами прошептал он, даже не сразу заметив, как робкое признание само сорвалось с его губ. Мицури обернулась. Ее губы снова растянулись в мягкой улыбке. В груди Обаная снова растеклось что-то теплое, тягучее. Теперь он точно знал, что такое любовь. — Я знаю, Игуро-сан, — между тем ответила Мицури. — Я давно знала. Рада, что с вами я тоже наконец смогла сблизиться. Знаете, я ведь на это даже не надеялась. Обанай тоже не надеялся. Он привстал с постели, Мицури уже была одета, ей осталось лишь переплести косы. — Я пойду с тобой, у нас скоро собрание. — Не нужно, Игуро-сан. Я приду к вам чуть позже, — уклончиво бросила она, заканчивая подвязывать волосы. — Почему? — Обанай нахмурился, увидев, как покрасневшая Мицури отвела взгляд. — Санеми-сан должен сейчас вернуться с задания, я обещала его встретить. Он наверняка по мне скучал. А к вам я могу снова прийти где-нибудь к вечеру, если Тенген-сан будет занят. Хорошо? Вы же дождетесь? Хотя, может, я сегодня еще соберу учеников на тренировку… Мы же с вами теперь подружились, вы ведь больше не будете против, да? Обанай смолчал. Он не услышал и половины, что там пролепетала Мицури Канроджи. В голове, в груди стало резко тихо, пусто. Мерзко. Все-таки сон. Все-таки он ошибся. — Вот и договорились. Еще увидимся, Обанай-сан! Люблю вас! Последняя фраза из уст Мицури показалась Обанаю настоящей издевкой. Вот только он знал: эта солнечная девочка не умела над кем-либо издеваться, насмехаться. У нее это получалось само собой, чего она даже не замечала. Обанай присел на край постели. Он и не заметил, как Мицури выпорхнула из его дома, а единственный ползучий друг уже успел белой тугой лентой обвить его шею. Серое лицо Обаная перекосилось — он впервые начал задыхаться от этой змеиной близости. Единственной живой близости, которая была в его никчемной пустой жизни. Нет, Обанай Игуро все-таки заразился. Слепой глупостью. Тупой наивностью. Если Мицури Канроджи придет сегодня вечером, он больше не откроет. Не станет обманываться. Хватит, одного раза достаточно. Обанай Игуро не умел любить так, как любила его Мицури Канроджи. Не хотел, не мог. Не будет.