Синдром Стендаля

Странно говорить о правильном понимании себя - ты чувствуешь одно, а другие чувствуют то, что ты чувствуешь как-то не так. Для тебя существует караваджийское “Бичевание Христа” со световой диагональю, пожирающей терновый венец темнотой и напряженной шеей, а другие не видят ни Микеладжело, ни Меризи, ни света. Может, для кого-то это средневековая миниатюра из какого-то (какого? черт его знает) немецкого музея. Там щупленький такой большеглазый Христос и такой же большеглазый Петр, а сверху смешной, будто игрушечный город. И апостолы, выглядывающие из-за этого города, тоже смешные. Или может ты не видишь в себе ни тенеброзо, ни кьяроскуро, ни даже нелепых средневековых фигур, потому что тебе не хватает широты сознания для того, чтобы взглянуть на этот мир как там и даже чтобы сделать попытку как Умберто Болонский. Ты скорее собственный карандашный набросок, еще пока мало наполненный, но сохраняющий крупицы дикой (дикой как находящийся в первобытном состоянии, а не как свойственный некультурному) энергии рвущегося куда-то сердца. Но ведь так сложно истрактовать тебя. Или то, что ты делаешь; тем более, что ты не Баския, не Ханю и не более близкая, но все еще с пометкой ирреального Женя - и речь идет даже не об искусстве, даже не о скейтинг скиллсах и перфомансе во всех его значениях, говори хоть о строчке в оценивании, хоть о синих женщинах Кляйна. Хотя наверное к перформативнму акту это ближе всего: тебя постоянно очень много, а потом ты будто подвисаешь и смотришь как на величайшее произведение искусства. Иногда ему казалось, что он вызывает синдром Стендаля, потому что это иначе его чувства описать было нельзя: “Я достиг уже той степени душевного напряжения, когда вызываемые искусством небесные ощущения сливаются со страстным чувством. Выйдя из Санта-Кроче, я испытывал сердцебиение, то, что в Берлине называют нервным приступом: жизненные силы во мне иссякли, я едва двигался, боясь упасть” - вот именно так всегда с ним и было. Если оставаться в парадигме - такое было в Прадо. В Прадо это объяснимо, там так и надо себя чувствовать, но есть что-то ненормальное от колотящего ощущения от человека, который тебе скажет что у тебя, наверное, аритмия - ἀρρυθμία - несогласованность, нескладность с греческого. И, наверное, окажется в чем-то прав, но это будет какое-то наглое препарирование непрепарируемого. Тем более, что все равно будет как с Христом - он ведь все же не про аритмию. Мысли цепляются одна за другую и путаются, хоть и приходят к единому вопросу: “другому как понять тебя?” - если даже прямые намеки, облеченные в форму шутки, даже специально подогреваемая шумиха в тви (аккаунт был продуман очень и очень хорошо, он старался) либо не понимаются, либо осознанно игнорируются. На самом деле в голове редко бывает так много сложных, плоховразумительных мыслей, ворочающихся от приятного покалывания в плечах до категорий сложного искусства и странной пытливости к себе. Если будешь много раз так делать - сам себя втащишь на крест и твой Иисус умрет на льду и дальше не поедет. Сегодня было почти так. Намного проще и правильнее просто чувствовать и относиться к себе с доверием, а не заглядывать в стигматы. Но когда начинает отступать эйфория и тебя пришибает всей тяжестью мира - тогда никуда не денешься от звука железного катания в голове, такого, какой слышишь зимой в высотках по ночам. И вот тоже - знает ли он - он - о том что является величайшим произведением искусства, вызывающим культурный шок? Сомнительно ведь. Никто не чувствует себя искусством, даже те, о ком так думают многие. Наверное. Вот Женя - другая Женя - кажется нет. Но это другое искусство. И по-другому понимаемое. И взгляд оторвать нереально и страшно… наверное, он правда сейчас сам на себя не похож ни внешне, ни внутренне, потому что из прострации, мучительно-тягучей, его выдергивает пробивающийся сквозь пелену голос Андрея. Они, видимо, уже какое-то время пытались от него добиться хоть минимальной реакции и вовлеченности в обсуждения того, что они обсуждали. Он даже тему упустил, здорово, кажется, испугав их (господи, почему он сегодня так старательно избегает его имени? даже в своей голове) - он слишком приучил к своей неиссякаемой энергии всегда, в любом состоянии. Даже вчера было нормально - он возился с крошечной какой-то до трогательности Ками, организовывал вокруг себя вечно кипучее времяпространсвто и не давал никому уйти слишком глубоко в тревогу от навалившегося. А сегодня сам уже не просто подсдох - скорее почти умер. Вот и ответ на вопрос “кто убил Марка”. Кто? Женя смотрит на него внимательно. Как и боялся - препарирует. - Ты может спать пойдешь? - сердце стучит где-то в желудке и в голове единовременно, - я тебе говорю, у тебя без разбирательств девять из десяти по комбо переутомления. - Это типа ментальные практики? - он зацепляется за одну, самую косвенную мысль из всех, забыв при этом, как называется точно штука, о которой хочется сказать. Он смотрит на какой-то немного детский профиль и ищет нужную ассоциацию, натыкаясь на Фрагонара и Рембо. Его хотелось бы научиться читать на французском. Опять ощущает себя на грани, почувствовав дрожь в пальцах. - Чего? - Ну ты получается не просто так же запоминаешь, ты делаешь какие-то штуки, вроде комбо, и выходит ну вот такое, - говорить сложно. Женя смотрит на него с непониманием, - забей, я в ментальной тюрьме. Такой вайб. От слов о ментальной тюрьме нервно смеется Андрей. Кажется, лопата еще не отпустила до конца, хотя Марк в красках описывал, почему не стоит из-за этого себя зарывать. Женя соглашался. Андрей вроде бы понял, но смеется-то нервно. Это его расстраивает - его вообще по сути действительно именно расстраивает только то, что задевает других. Высокий уровень эмпатии, эмоционального интеллекта и все такое, может, именно поэтому так и прошибает. - Уезжать просто не хочется, - он улыбается, ощущая как с каждым проговоренным в слух словом его начинает потихоньку отпускать мучительное дрожание в голове и сердце. Говорить сложно, но когда тебя подпитывает взаимодействие с людьми как таковое - нужно это перебороть. - Ты псих, мне кажется. Я бы на твоем месте хотел домой. Он пожимает плечами и пытается объяснить Андрею, что дома нельзя с кем-то вот так, в режиме лайф, разговаривать пока не вырубишься. Про болезненную зависимость от необходимости вводить себя в экстатический транс от совершенства рядом, понятное дело, он молчит. Про нежное где-то в сердце - тем более, потому что оно к живому и теплому, с сухими горячими руками. И это спрятано еще глубже завороженности, а сейчас вдруг вскрывается и разливается медом по венам. Странное. Это даже не синдром Стендаля, это лучше и хуже одновременно. Это потому что он чувствует, что Женя смотрит на него откровенно встревоженно. Марк путается в своих чувствах, пытаясь понять, как можно ощущать разом так много и как можно в такой короткий промежуток времени сначала довести себя до исступления святой Терезы просто замерев на месте, а потом заговорить и ощутить все к тому же человеку сладкое и невесомое, похожее на сахарную вату. Ему становится стыдно и неловко - и он не понимает почему. Наверное, из-за слишком пресыщенного вечными образами сознания, где нельзя осознавать романтическое чувство (давай, проговори это себе и станет проще ну же, заставь себя) так вот, где нельзя осознавать романтическое чувство в отрыве от громадной традиции и мыслить иначе, чем в постмодернистской парадигме, где все - один огромный палимпсест. А еще он слишком эмоционально вымотан - и потому любое чувство усиливается стократно. Надо было поговорить о чем-то, но он уже снова выпал из реальности, поэтому его прогоняют. Спать. Он возвращается в свою комнату с желанием расплакаться без особой на то причины, чтобы просто избавиться от давящего на виски чувства и вернуть прежнего Марка, который очень нужен всем и ему самому в том числе. Разобраться в себе, в своем стендалевском синдроме завороженности и плохого-хорошего мандража, в трепетном чувстве и еще каких-то штуках, которых накапливается слишком много. Все будет нормально, просто есть такая проблема - когда ты все чувствуешь на максимуме своих возможностей и ощущаешь себя постоянно оголенным и разверзнутым до такой степени, что похож на мясо на картинах Бэкона. Он правда устал и правда запутался, но было в этом что-то приятное. Наверное, это дерущее чувство, заливаемое медом, нравилось ему даже больше бабочек в животе, которые были на капе. Потом было просто приятно от осознания этого чувства для себя. В Таллине он опять рухнул в искусство и тогда нашел стендалевский синдром. В Пекине… было здорово, правда здорово и он ощущал почти все время какое-то безмерное счастье. Было хорошо постоянно находиться в теплом кругу людей, постоянно что-то делать и ощущать себя на “празднике спорта” и все такое. Но после личной короткой его пришибло. Допинговым напряжением добило. Эскапизм как нормальная форма борьбы со стрессом привел не в тикток как до этого, а в дебри северного возрождения. Сон разума начал рождать чудовищ. Тем более что запоздалое чувство сильной юношеской любви каждый день ахало его как мешком по голове… и правда расплакался, ткнувшись носом в подушку и ощутив себя ребенком. Он ведь тоже не железный - чувствовать столько и постоянно, при этом оставаясь для всех тоже теплым. Это же важно - не заставлять людей рядом с собой мерзнуть. Черт. Надо было спросить про спину. Поэтому и не хорошо так уходить в себя, грызть и быть Фомой, лезущим пальцем в рану. Стыдно и неловко, но от беззвучных слез становится легче и напряжение отпускает. Это важно - дать себе прореветься, когда уже не выдерживаешь. Иначе можно конкретно поехать. Он вот уже тоже - как и то другое - почти. Момент когда ребята расходятся и в общем холле выключается свет он пропускает и обнаруживает это уже по факту, когда пришедший в себя и выплеснувший все накопившееся в слезы и кривые впотьмах странные, неатропоморфные наброски, идет в ванную, чтобы смыть остаточные ощущения. Он пришел к тому, что стоит смириться и с медом, и со Стендалем и быть на расслабоне. Сложно, конечно, но и не такое проходили. Собственное лицо кажется до обидного далеким от искусства, слишком подростковым, даже от того, что бриться приходится возраст не ощущается весомее. Умывается ледяной водой и еще раз смотрит на себя. Улыбается. А потом вдрызг расковыривает себе лицо, так, что хоть не смотри - но даже к каким-то мелким воспалениям руки сами тянутся. Зато это тоже своего рода психотерапия. Как и то, что потом вода в душе почти обжигающая. Снова возвращается к себе в комнату он почти человеком - и тут воздух вышибает из легких, потому что в дверях сталкивается с Женей. Он смотрит на него удивленно. - Ты куда? - А ты? Пауза. МХАТ, который его преподавательница читала как эм-ха-тэ. Гоголь. - К себе, - Марк смотрит на него сильно снизу сильно вверх, ощущая, как снова начинает колотиться едва успокоенное с большим трудом беспутное сердце. - Это не к тебе, это ко мне, - Женя говорит негромко и Марк соображает, что надо тоже говорить на тон ниже. - В смысле? - Это моя комната. Марк грузится очень долго. Доходит. Негромко смеется, поводя плечами и извиняется, ощущая себя при этом хохлящимся воробьем. Спрашивает, куда все-таки Женя. Еще и с ноутбуком - он это сейчас только заметил. - К тебе, - отвечает. Лучше бы не отвечал. Сердце уже не просто колотится, а мечется как загнанное во время соколиной охоты животное, - в смысле я понял что ты не спишь, и подумал что ну, может… короче, я понял, что наверное стоит показать штуки, которые мне тоже делают хорошо. Он удивлен, что смог сохранить самообладание, и только радостно улыбнуться и сказать, что это очень приятно и круто, и наверное правда важно, только он переживает, будет ли нормально Жене, и вообще цела ли его спина? У него ведь нет животворящей травки из шуток про Никиту. Дальше - немного в тумане. Они перешучиваются шепотом, заходя все же в комнату Жени, а еще он говорит, что Марк глупый и может начаться сепсис. Марк сначала не понимает, а потом касается своего лица и чувствует, как уши горят огнем. Улыбается и тоже отшучивается. Вжимает голову в плечи. - У тебя деформация! - чуть сощуренный правый глаз. Щелкает выключатель и остается только лампа на столе. - Зато от заражения крови не умру. Накрывает осознанием заботы даже в такой глупости когда ему почти насильно дают в руки хлоргексидин и ватный диск. Сердце бьется как бешеное. В свете экрана ноутбука лицо Жени - караваджистское. Луч света и темнота. Тенеброзо. Воздух из легких будто вышибает, и хотя он продолжает о чем-то с ним говорить, он опять выпадает из реальности, сосредоточившись лишь на медовой затопленности. Приходит в себя - и понимает вдруг отчетливо, что они, с трудом помещаясь на глупой пекинской кровати, под одним господи боже одеялом смотрят “Унесенных призраками” и он все еще не понимает, почему они держатся за руки, но это вдруг кажется ему не тревожащим, а правильным и таким, каким быть должно. Это лучше недавней мысли о караваджистском свете. У Жени горячая рука и длинные пальцы. Собственная ладонь кажется из-за этого маленькой - и от этого тоже почему-то хорошо. - У тебя сердце стучит. - А лучше бы не стучало? - Оно не так как должно стучит. Если что - не думаю что нам простят еще один допинг для сердца. - Тут кадр очень красивый и по цветам тоже. Мне нравится, - он поворачивает голову, и улыбается. Хочет свести тему, а в итоге вдруг натыкается на теплые сухие губы, и тут сердце уже точно готово лопнуть, как струна, которую Аня зачем-то вытаскивает из себя. Отстраняется. Смотрит удивленно. - Ну так ведь лучше, правда? Мне кажется, ты бы не сказал, - у Жени немного бегают глаза, он ждет, наверное, отклика - поэтому он целует в ответ. И тут наконец по-настоящему успокаивается. Нет культурного шока. Все хорошо. Нет любовного мучения. Есть мед и нежность, успокаивающая сердцебиение, есть восемнадцатилетняя любовь и возможность глупо шутить и глупо думать. Или не думать совсем.