Крылатые качели

— Эй, дурни, пошли прочь! Вы никто по сравнению со мной! — голосит на всю округу мальчишка в чёрной кожаной куртяшке. — Э-э, на! Катись калачиком, придурок! — в ответ кричит бурят, в который раз натягивая на голову сползающий глубокий капюшон, а затем толкает товарища. — Вам здесь не место! — подключается обладатель плохого зрения.    Как же всё вокруг надоело. Казалось, хреновый день не может стать ещё хреновей, но, увы, ещё как может! Иной раз кажется, что надо было послушать зов сердца и не идти ни в какую проклятую школу, где все словно чувствуют твою моральную слабость, а после давят! давят! давят! и кáпают на нервы. Ну а как же без этого? Какой учитель молча пропустит в кабинет и спокойно примет извинение за опоздание? Только адекватный, а таких не наблюдается! Это же нужно уметь так всё вывернуть, такое скрутить на языке, что довести до взрыва и немой истерики! Почему немой? Потому что уже как-то пытался высказаться, да обернулось только хуже. Лучше уж один раз выслушать тираду претензий, чем потом все по второму кругу выслушивать дома, так ещё в более угнетающей и принижающей форме, словно я не на урок опоздал, а устроил поджог школы.    А директриса просто вишенка на торте! Ну а как же, последнее слово за вождём местного пристанища идиотов и имбицилов, которые только и могут что рот открывать, когда их совсем об этом не просят. Так ещё и кричат, словно всё знают, а знают ровным счётом ни-че-го-нешь-ки. Сборище дур и придурков!    На улице тепло, ветра почти нет. Стоит умиротворяющая тишина, и лишь время от времени где-то слышится лай псов и ор мелюзги, которая вместо того, чтобы идти домой, решает прогуляться и побеситься в снегу. А снег нынче твёрд; один хорошо слепленный снежок способен разбить нос, бровь или губу, но так ведь только интереснее? Небезопасно конечно, но жутко весело. А от мысли, что в твоём кармане лежит заветная пачка, над которой ты давно чах и на которую давно облизывался, становится ещё веселее. Нарытые деньги были очень кстати, ведь прежняя упаковка сигарет оказалась бы пустой спустя один перекур, который планировался сразу после школы, а тут во как славно! Так ещё и получилось урвать такую прелесть, как "Орбита"! О как давно я про них слышал, и как давно я  их хотел! А ведь, падлы, не продавали! Эти сигареты были в одном единственном ларьке, и именно в нем меня всегда посылали. Вот же подстава! А Тохе продали...ну сюрприз конечно. Признаться, от этого даже как-то обидно, но черт с этим Тохой. Зато купил лучшее, что я когда-либо пробовал... — Блять! Пацаны, тиха! — всполошился Ромка, тут же падая коленями в снег и выгребая из него светленькую пачку сигарет, что вильнула из кармана прямо в сугроб, — Фух, не намокла...Вот же гады! — мальчишка убрал упаковку обратно в карман и, теперь уже перестраховавшись, застегнул молнию. — Ну чё там у тебя, на? Всё? Сдулся? — кричит снизу-вверх Бяшка, лепя очередной крепкий снежок. — Вот когда свалите меня с этой горы, тогда и пиздите, а пока...— Ромка,  наклонившись, быстро соорудил снежок и швырнул его вниз, а он уже впечатался в плечо Антона. Тот, в свою очередь, ахнул и что есть мочи побежал в гору. — Ну ты разозлил меня! Берегись! — крикнул четырехглазый. — Ой! В штаны уже наложил! — наигранно и иронично кричит в ответ Пятифан. Антон же резво начал карабкаться на здоровенный сугроб, на вершине которого гордо стоял хулиган и по очереди обшвыривал снегом то Бяшку, то самого Антона, который уже приближался к заветной вершине. Плохо дело! Но на такой случай в арсенале имеется козырь...    Пока Петров взбирался, хватаясь за каждый крепкий выступ рукой, а ногами, как по лестнице, опираясь на такие же более широкие глыбы снега, Пятифан приволок к краю большой крепкий снежный булыжник и, оперевшись на него ногой, хищно ухмыльнулся: — Не тут то было, Антошка! — задорно хмыкнул парнишка в спортивных штанах и пихнул снежный ком, который тут же покатился вниз, прямо на приближающегося вражину. И, увидев перед собой опасность, Тоша ахнул и моментально отрулил в сторону, хватаясь за очередной снежный выступ. Он почти повис на спуске, он почти упал вниз! Но нет! Усиленно прорычав, Антон крепко вжался в сугроб и, пропустив скатывающийся ком подле себя, довольно ухмыльнулся и вновь полез вверх, почти добираясь до своей цели — до вершины. Ромка же растерялся, начиная в спешке лепить снежок или искать готовый. Он взглянул на край. Антона не видно. "Может все-таки покатился вниз? Ха!". Смастерив снежок, Рома победно-гордо подошёл к краю, где ранее виднелся его одноклассник. "Его нет! Странно.". Мальчик оглянулся. — Ага-а-а!!! — Бля-я-ть!!!    Антон резко и неожиданно подлетел со спины и кинулся на Ромку, пихая того в грудь и толкая к самому краю, отчего тот, теряя под ногами землю, повалился вниз. И тут в дело вступает инстинкт самосохранения; Ромка крепко ухватился за рукав светлой куртки, и теперь, уже с синхронным криком, вниз покатились как бывший царь горы, так и несвершившийся.    Огромный сугроб, он же гора, был твёрд, поэтому в ходе резкого и быстрого ската ребята отхватывали ушибы то в ребро то в плечо, но это было для них не самым страшным — страшным было то, что престол остался без своего царя! — Со спины нападать!? — смеясь возмущается Ромка, как только оба оказались у подножия и перестали лететь кубарем, — Отстой, чувак! — продолжает мальчишка, закидывая приятеля снегом. — Каждый сам за себя! — в ответ смеётся Антон, пытаясь закрыть лицо руками в защиту от снега, при этом умудряясь ответно швырятся им в одноклассника. Рома же, навалившись сверху на Тошу, стал безжалостно пихать снег в чужое лицо и параллельно уклоняться от нападения. А Тоша же, собрав в себе все силёнки, наваливается в ответ, усаживаясь на ноги Пятифана — обездвиживая, и теперь так же хищно и безжалостно закапывает его в снег, обсыпая чужие голову с грудью. — Да тише ты, тише! — смеётся Ромка, ощущая как лицо становится все мокрее, а вместе с этим замерзает, но это его точно не остановит, ведь главное — победить!   Ребята до последнего старались одержать друг над другом верх, валясь в снегу и в меру пихаясь то руками, то ногами. Их поединок смог остановить лишь крик. Мальчишки резко остановились и уставились на верх, глядя на заветную царскую вершину. — Ха-ха-а-ха!!! Теперь я царь этой горы! Лохи-и-и! — победоностно вопит на всю округу бурят, скача на месте и вздымая руки к небу. — Вот бляха, — криво улыбается Рома шмыгая носом. Прекратив поединок и общее сражении, он отстаёт от Антона, поднимается на ноги и стряхивает снег сначала с обмерзшего лица, а после с воротника олимпийки и черной косухи, — Ну блять, Тоха, у меня снег аж в трусах забился! — оттряхиваясь ворчит Ромка. Антон тихо и злорадно посмеялся и, поднявшись, тоже стал вытряхивать отовсюду завалившийся снег. — Приклонитесь перед своим повелителем! — вновь с верху доносится крик Бяшки. — Да слезай ты уже, повелитель даунов! — в ответ кричит хулиган, поправляя на своей голове перекошенную шапку, что со всех сторон была в снегу. — Значит точно ваш повелитель, — захихикал бурят. — Я тебе щас последнии зубы выбью! — вдруг зарычал Ромка, подбирая небольшой, но твёрдый ком снега и швыряя его в верх, попадая Бяшке в самую грудь. Жаль не в зубы! — Бе-е-е, — вопит мальчишка, а после все же скатывается с покоренной вершины.    Вечереет. На улице постепенно снижается температура, отчего все промокшие части на одежде дают о себе знать, и по телу то и дело начинают прыгать озноб и мурашки. Солнце почти встретилось с горизонтом, а на улице стало ещё тише. В округе включились фонари, освещая редкие участки проселочной дороги, пару магазинчиков и некоторые крыши домов. Из дворов редко слышится крик то бабы, то мужика, а после, в частности последний, выходит за ограду и чистит наваливший снег, обречённо сгребая его лопатой к обочине или в кювет. Меня по приходу домой ждёт то же самое. Ещё и лопата разваливается, черт её побери! Пара чисток снега и капут инструменту. У нас, кажется, есть ещё одна, но и та для картошки — для земли — и с навалившей глыбой снега такой миниатюрной лапаткой разбираться будет очень муторно и неприлично долго. Хотя, лучше до ночи на улице провозиться, чем дома матери глаза мозолить... — Ладно, пацаны, я домой. Мамка опять распсихуется, если поздно прийду, на, — шмыгая носом шипилявит Бяшка и протягивает Роме руку. — Если она тебя когда-нибудь кокнет — я пожму ей руку, — ухмыляясь отвечает хулиган, и своим крепким хватом пожимает руку товарищу, прощаясь. — Она и тебя кокнет. Всех подряд кокает, — со вздохом отвечает бурят, и в его голосе прочитывается явная обречённость. Ромка понимающе хмыкнул, возвращая руки обратно в карманы куртки. — На, бери, — Рома, вынув пачку сигарет, протянул её Бяше, держа крышечку упаковки открытой, — Только одну! — О! Ромыч! Это за то, что я победил? — Ты ща нихуя не получишь. — Ладно-ладно, на! — мальчик резво вытянул одну сижку и аккуратно сунул её меж сухих пухлых губ, довольно улыбаясь. Пожав руку Антону, бурят расслабленной и, кажется, скачущей походкой направился в сторону своей калитки, которая была сразу через один соседский домик. — Мне тоже домой уже пора, — провожая взглядом уходящего товарища, негромко говорит Тоша, поправляя круглые очки на переносице. — Ну погнали тогда, провожу, — сказал Пятифан и неспеша двинулся в сторону леса, пряча свое сокровище — сигареты, обратно в карман кожаной куртки. — Да н-нет, не нужно. Тут дойти-то... — Идем-идем, принцесса. Зная тебя, точно в парашу какую вляпаешься. Или, зверь какой утащит? — А такое уже случалось? Ну, что звери на людей нападали? — с едва уловимым испугом спрашивает Петров, догоняя Ромку.    Вдруг по моей спине пробежали мурашки и вовсе не из-за холода. — Полагаю, ты еще не слыхал про Вовку Матюхина? — Н-нет, — буркнул Тоха. — Да уж. Такое приезжим рассказывать не очень гостепреимно, — хмыкнул я, шумно выдыхая в верх теплый пар. Лучше бы это был дым. Может закурить? Нет! Экономней! — А что за Вова? — в голосе Антона слышалась явная опаска. — Пацан из четвёртого класса. Малой конечно, но с приколом, — я взглянул на приближающую чащобу, на голые стволы. Какая же жуть, особенно к вечеру. Ещё и Вовка. Бр-р! Как этот чудик вообще ходит по утрам, в полной темноте, один? Ладно я! Ладно со мной! А он же от любого шороха поди в штаны ссытся! — Это случилось перед самым Новым Годом. Охуенный подарочек конечно. Ну, пошёл Вовка гулять, он с нами тогда ещё весь вечер тусовался; все время что-то городил. Я с ним даже сигой поделился! Говорю, славный малый, — я не выдержал и снова вздохнул, — А домой один пошёл. Было уже пиздец поздно, тогда всем дома отвесили , — повисла короткая пауза, — Всем кроме Вовы, ведь домой он так и не вернулся. Жил на окраине, не так, как ты конечно, но у самого леса почти, — я зыркнул вглубь домов, стараясь разглядеть соседние улицы. Вытянув шею из под воротника, я всмотрелся вдаль, надеясь увидеть отсюда крышу Вовкиного дома, но нет. Дом был ещё глубже. — Не, отсюда не увидишь, — я обратно зарылся подбородком в олимпийку, — Искали его, искали, но тело так и не нашли, пиздануться! Единственное, что нашли это его рукавичку и пестик, с которым он тогда весь вечер таскался. Подарок на новый год, говорил. Ну и короче ничего не оставалось, как дикие звери. В протоколе так и заключили.    Антон слушал с крайней внимательностью, не перебивая. Его брови изогнулись, и гримаса на лице стала более встревоженной и огорченной. Да, не самая весёлая история, что могла приключиться в разгар новогодних праздников. — Бедный Вова. Какой кошмар...— Петров поджал губы и уткнулся вниз, — Я старался до последнего доверять лесу, но видимо... — Не надо ему доверять! Знаешь, что я думаю? Конечно не исключаю, что это могли сделать звери, но...— я взглянул на Антона. По-моему, я его уже достаточно напугал, — Ай ладно! Звери, стопудово. — А если это был...человек? — вдруг выкинул Тоха, словно читая мои мысли. Я опешил и невольно нахмурился, — Маньяк? — продолжил он.    Вновь повисла короткая пауза. Пацан не промах, умеет разумно мыслить в отличии от этих взрослых: от этих мусоров, которым лишь бы скорее закрыть дело и лишний раз не напргяться. Конечно, это же единичный случай! Такого больше никогда не произойдёт! Зачем париться? Тьфу... — Вот и я так думаю, Тох. — Я конечно понимаю, что зверей тут много бродит; волки, лисы, медведи, но разве они суются в посёлок? Они хоть и дикие, сильные, но люди, по моему, ещё страшнее для них, — зарассуждал Антон, а после глянул в мою сторону.         Мы почти добрались до леса. Ещё пару метров и мы зайдём в него: в тёмную и мрачную обитель. Небо к вечеру затянулось; луна едва просачивалась сквозь тучи и почти не посылала земле света. Фонари до нас уже совсем не доставали. — Ну суваться, так они суются. Я как-то видел сову. — Ну совы все равно более смелее, что ли. — Возможно, — я пробежал глазами по лесу, внимательно глядя на тропинку, которую припорошило снегом, — Муть какая-то пиздецовая, короче. — Это точно. А ведь такое может случиться с кем-то ещё...— встревоженно пробуюнил Тоха.    "Поэтому я щас и тащусь в эту жуткую глушь, чтобы в случае чего не дать тебе сдохнуть!".    Я промолчал.    Признаться, порой хочется остаться здесь, в лесу — в месте полной отчужденности. Но я прекрасно понимаю, насколько здесь небезопасно, особенно после случившегося накануне. И я даже не знаю, кто пугает меня больше: сумасшедший маньяк, что режет беззащитных детей, либо голодные звери, которые оставляют от своей добычи только несъедобные составляющие, вроде игрушечного автомата или перчатки. Нет, к черту весь этот лес! К черту этот гнилой и Богом забытый посёлок! К черту эту страну! Не хочу здесь находиться; не хочу тонуть в бесконечных тяжёлых воспоминаниях, не хочу принимать на себя все удары судьбы и не хочу быть козлом отпущения в собственном доме. — Р-Ром... — Чё?    Антон задумчиво промычал, сосредоточено нахмурился и, кажется, нервно сглотнул. Он глядел прямо: в туннель из склонившихся голых кедров и заснеженных елей. Как же он, черт его за ногу, любит эти паузы перед разговором! — А твой...— Петров кашлянул, — Т-твой отец...он...он был добровольцем? П-по своей воле на войну поехал?    Пятифан резко затормозил, а Антон, заметив почти сразу, что его товарищ остановился, затормозил следом, оборачиваясь. Гримаса Ромы переменилась, помрачнела: уголки губ устремились вниз, а брови хмуро встретились на переносице. Мальчик сипло выдохнул через нос и опустил голову.    Как бы он не старался, но видимо полностью отречься от этих мыслей не получилось. Нет, может быть у него и вышло, если бы Антон не поднял вдруг этот вопрос снова. Последнее, о чем думал Ромка, так это о том, что Петров зациклит на этом свое внимание. Ладно Бяшка, с ним Рома ещё давно все обсудили, что хотел по поводу своего отца, но Антон? Серьёзно? Чего он добивается?    Неужели он решил подбодрить меня?    Снова дёрнули за протертую, почти разорванную нить. Да, сам ляпнул и рассказал, но я же никак не думал, что он решит продолжить эту тему, о которой я сейчас хочу говорить меньше всего. Или я лишь придумал сам себе, что не хочу это с кем-то обсудить? О, блять! Конечно не хочу! Он интересуется же ради приличия, да? Щас ему все расскажи и тут же через секунду переварит, высрет и дальше пойдёт по своим делам с чистой душой! — Нет. Стране долг отдавал, — с явным отвращением буркнул Рома и плюнул в снег, вновь возобновляя движение. — Вот как, — тихо доносится со стороны Антона, который тут же поспевает следом.    Повисла противная тишина. Вот теперь хруст снега был пронзителен, как никогда. В этих хвойных и глухих сумерках был слышен каждый вздох, каждый шмыг носом, и даже сглатывание слюны отдавалось мнимым эхом по всей долине.    Во мне вновь стала стыть злоба. Как в школе после вяков Бяши и дрянной училки. Ужасно хотелось проглотить эту ярость, но она сама ела меня изнутри. Кулаки в карманах невольно сжались, что аж царапины от осколков сранной ручки начинали ныть и зудеть; зубы крепко стиснулись, до боли, а ноздри сверепо закрутили воздух. — Ты на кой хрен это сейчас спросил вообще? — оскал Ромки почувствовала вся чащоба. — А...э-э...— от неожиданности Тоша не сразу собрался с мыслями. — Другой темы не нашлось, я не пойму!? — Вовсе нет! Я... — Если бошка пустая, то лучше помалкивай!— перебивая, рыкнул Пятифан. — Рома, нет! Послушай! — Антон остановился, спешно укладывая руку на плечо товарища. Ромка глянул прежде на чужую руку, а после и на её хозяина. Во взгляде хулигана читалась злоба, недопонимание, опаска и недоверчивость, а вот взгляд Петрова переменился: стал более уверенным, словно он был подготовлен к этому разговору заранее, — Хочешь обсудить это? — с надеждой в голосе негромко проговорил Антон.    Пятифан порывисто выдохнул сквозь приоткрытый от удивления рот, томно и глухо ахнув; его брови почти сомкнулись на переносице, и там же показалась ярко выраженная морщинка; в глазах стало тускло; ноздри распахнулись и выпустили разгоряченный и злобный пар, а кулаки медленно вылезли из карманов куртки, не теряя своего крепко сжатого положения. Хулиган дёрнул плечом, скидывая с него чужую руку. — Обсудить что? — голос Ромы стал ещё ниже и грубей, — Как объявили всеобщую мобилизацию? Обсудить, как мой отец под пулями...Как честь, блять, этой жалкой страны защищал?! Долг интрнациональный выполнял!? — он прорычал и даже вскрикнул, отчего где-то в далеке шумно вспархнули птицы, — Что необычного ты хочешь услышать!? Как я ждал его? Или может как мать не хотела его отпускать? — Рома крепко сжал губы, уголки которых резко устремились вниз, а брови криво изогнулись, — Интересно, что, блять, творилось в бошке у нашей ебанутой власти? — он нервно хохотнул, — Убили, застрелили, погиб! Слышишь? — в конце голос мальчишки дрогнул. Он задышал чаще, а глаза предательски покраснели. — Это ты хотел обсудить? — сквозь стиснутые зубы прорычал хулиган, но теперь его голос стал выше, тоньше. Ромка сглотнул и, вернув руки в карманы, приподнял плечи и нахохлился; он отступился назад. Крыша двухэтажного дома уже виднелась меж елей и сухих веток. До дома Петровых оставались считанные несколько метров. — Ром!... — Иди ты к черту и не лезь туда, где ни черта не понимаешь! — перебил Рома, почти прикрикнув. Отступившись, он уже было развернулся и принялся идти прочь: подальше от всех, не важно куда; в глубину леса, на какую-нибудь заброшку, на двор школы или на собственный; лишь бы никого сейчас не видеть; лишь бы никто не видел его. Только не сейчас!... Февраль. 1979 год. Советский союз вовлекается в десятилетнюю войну с Афганистаном. Однако, тут лучше уточнять; ведь в воинах кто принимает участие? Кто забирают главную роль и ношу на свои плечи? Власть? — нет. Простой народ: дети, женщины и солдаты; простые мужики, которые обязаны по долгу чести биться за первенство своей Родины, за её господство. Бороться и лить свою кровь, обмывая ею весь мир. И "мир" — в нашем случае, вовсе не широкое понятие. Мир, конечно, у каждого свой: у кого-то мир — это и впрямь весь земной шар, а может и вся галактика. Но это, опять же, обширно; возьмём скромнее, но не менее ценней; мир, для простого человека — это его семья, его кров и близкие люди, которые создают комфорт, уют и дарят бесконечную любовь и заботу. Никакой крови, взрывающихся мин и выстрелов автоматов, а тёплый уголок в глубинке забытого поселение, где зимой тепло, а летом еще теплее, а родные живы и счастливы; все рядом с тобой. Но война никогда не щадила простого человека: само слово "война" заставляло и по сей день заставляет Советского человека вздрагивать, ощущать мерзкий холодок по спине, а воспоминания, как громовая туча налетаеют быстро, случайно, резко, отчего жить становиться страшнее, беспокойнее, горестней. Война губит не только солдат, но и тех, кто ждёт её окончания дома, кто надеется на лучшее и ждёт возвращения родного человека; губит тех, кто дальше живёт с болью, не в силах совладать с собственным горем.    Монстрами всегда были и будут оставаться "большие" люди: их человеческие маски таят в себе ужасающие воплощения, которые, порой, вырываются наружу. И вот тогда мир становится обречён. Мир простой женщины, простого мальчишки, которые с огоньком в душе бесконечно ждут возвращения своего защитника, мужа и отца домой. Ждут, когда с грохотом примчит поезд, и из вагона выйдет мужчина и, раскинув руки в объятьях, крикнет: "Встречайте, папка вернулся!". А его родные, не сдерживая волну счастья, накинуться и обнимут так крепко, что все вокруг взорвется сладко и ярко; не так, как взрываются самолёты и танки, а как взрывается попкорн в сковородке или фейерверки в новогоднюю ночь. И наступит счастье, и дома вновь запахнет уютом и счастливым детством.    Но теперь это лишь воспоминания, которые превращают реальность в нечто мрачное и серое, а мир, в котором ты отныне живёшь, становится просто невыносим и отвратителен. — А?... — сквозь ком, из горла вылетел глухой хриплый звук. Ромка вытаращил глаза вперёд; на хмурое небо, на котором уже ничего не осталось от мутного красного заката; на чащу таинственное леса; на крышу деревянного большого дома, что выглядывал меж заснежанных крон. Мальчик покосился в бок, и взгляд его упёрся в надпись "Спорт", что была налепленная на светлой шапке и вдруг оказалась у самого носа. — Я представляю, какого тебе, — звонко раздалось у моего уха. Я замер; тело словно онемело и не слушалось; лишь плечи ощущали воздействие со стороны, ощущали как их крепко обхватили, заключая в...объятия? "Чего...?". — Слыш, педик, ч-чё ты понимаешь?!— не выдержал Ромка и тихо, но по своему грозно, буркнул, все так же неподвижно и ошеломленно внемая в происходящее. Антон отпрянул и устремил серьёзный, полный сочувствия взгляд на товарища, крепко держа того за плечи. — У меня на глазах разваливается семья и, — он на мгновенье замолчал, — И всё из-за меня; я знаю, что из-за меня.    Пятифан молча и озадаченно глядел прямо на Петрова. Губы хулигана разомкнулись, а верхняя чуть приподнялась, демонстрируя полную растерянность и негодование из-за потери контроля над ситуацией. — Я...— продолжил Тоха, кашлянув, — В случае чего ты можешь на меня рассчитывать! — с внезапной твердостью воскликнул мальчик, отпуская чужие плечи, и теперь уже с такой же лёгкой потерянностью глядя в ответ на товарища.   "Да что он вообще мелет? Он что, думает, что всё знает и понимает?"    Рома внимательно смотрел на одноклассника, резво бегая глазами по чужому обмерзшему и красному лицу: такое серьёзное и смелое, словно и вправду знает всё на этом свете; словно и впрямь понимает и разделяет чужой страх с гентущими болью и сожалением. — Снова пиздишь, чтоб спасти свое положение? — прорычал мальчишка с прищуром и явным скептизмом. По телу вновь пронеслись мурашки.    Антон словно поник и виновато опустил взгляд. — Нет, сейчас не вру. Прости, что тогда соврал насчёт Афгана! Я не знал и сдуру ляпнул. Мне правда жаль...    Рома хмуро выдохнул. Слишком легко он спускает Петрову его косяки. Неужели он бесконечно будет  извиняться? Может лучше врезать? Только вот руки не поднимаются; конечности бессильно лежали по карманам, и даже кулаки утратили свою былую крепкую форму. От свирепости осталась лишь окутавшая апатия вместе с тяжёлым сиплым дыханием, которое выдавалось в густом светлом паре, что резво просачивался меж обкусанных и сухих губ. — Твой дом в паре метров. Дальше сам, надеюсь, без приключений допрешься, — тихо проговорил Ромка, отводя взгляд куда-то в сторону, на снег, на стволы изогнутых древесных монстров, ощущая нелепость за то, что сорвался и так по-идиотски высказался, чего вовсе не собирался делать! Но Антон не оставил никакого терпения!    Впридачу к опустошению в горле образовался твёрдый ком, который встал поперёк и препятствовал дыханию. Хулиган развернулся и вяло зашагал в противоположную сторону от неподвижно стоящего одноклассника. — Рома! — вдруг из-за спины раздался крик, уже не такой смелый, а скорее встревоженный. Я остановился. Зачем только? Что ещё мне может сказать этот придурок? — Уже темно. Может зайдёшь к нам? У меня скоро отец вернётся с работы, и он сможет тебя довезти до дома! — продолжил Антон.       Я попытался сглотнуть ком, что, кажется, стал ещё твёрже; он душил и распирал изнутри. Насколько мне сейчас необходимо побыть с кем-то ещё лишний час или полчаса? Насколько сильно мне нужно нормально поговорить с кем-то адекватным? Насколько сильно мне нужно банально отогреться? — Бывай, — Рома, не поворачиваясь, махнул рукой в знак прощания и зашагал прочь; обратно в хмурую чащу, постепенно скрываясь в тени изогнутых кедров и стройных, вздымающих к небу сосен. Решение идти домой было принято как-то вяло и неуверенно. Хотелось ли мальчику домой?    Ноги еле волоклись по напрочь непротоптанной дороге. Даже трактор ещё не успел разгребсти снег, наверное довольствуясь тем, что его навалило не слишком уж и много, чтобы лететь стремглав и расчищать дорожки в лесной гуще. Но вряд ли главным моим препятствием был снег; я не мог идти из-за какой-то слабости и нежелания оказываться там, где я по итогу окажусь.    Ох уж эти всезнайки! Всё-то они знают! Всё-то они понимают! И постоянно лезут, пытаются забраться внутрь, стараются найти мои слабинки, чтобы потом напасть со спины и обездвижить. Но у них это вряд ли получится! Нет! У них это наверняка не получится. Меня знает всего один человек! Однако и тот блеет как овца, и память точно как у самой глупой овцы во всем стаде. Но это овечка единственная, кто был рядом в действительно тяжёлые времена, когда мы с матерью получили похоронку с фронта. Бяшка конечно такой кривой, такой косой; одним словом полный кретин, но всё равно мой друг, который хоть как-то поддерживал и был рядом, и старается делать это до сих пор. Вон, даже деньги нам раздобыл. Однако сегодня он меня разозлил так, что я ему чуть было всю рожу не разукрасил и не послал на все четыре, честное слово! Всё вышесказанное можно смело ставить под сомнения после утреннего происшествия. Ладно, хоть потом допёрло что к чему вообще... "Сволочи! Всё вокруг пустоголовые сволочи!".    Глаза предательски заблестели. — Если захочешь поговорить, то я рядом! — вдруг эхом пронеслось по всей округе. Птицы с лепетом вновь послетали с деревьев, а ветер пронес эту столь пронзительную и смелую фразу по всей таёжной долине и, возможно, донёс её до самого посёлка. Возглас Петрова так же вонзился и в Ромку, который, в свою очередь, вновь замер на одном месте; эта фраза, выкинутая Антоном, ударила по ушам, а вот в груди приятно кольнуло.    "Нихуя себе. Ну посмотрим, что ты будешь говорить, когда наступит реальный пиздец, и как далеко ты будешь убегать".     На лице мальчишки показалсь кривая улыбка, которую могли видеть лишь кривые стволы голых деревьев. — Я тебя услышал, Тох, — спокойно, томно, но достаточно звонко крикнул Ромка и продолжил движение в сторону осточертевшего посёлка.    Тьма тьмой, а ведь сейчас около шести часов только. Ну, в лесу всяко темнее, чем в посёлке; здесь, вон, деревья, деревья и ещё раз деревья и ни одного фонарного столба. Однако пусть лучше будут одни деревья, чем кто-то или что-то ещё. Блядство, зачем я об этом подумал? Ладно, в темпе!    Мальчишка зашагал быстрее, преодолевая лес, параллельно пиная под ногами рыхлый снег, который из-за редких порывов ветра долетал аж до самого носа. При этом Рома старался сильно не смотреть по сторонам, особенно когда в памяти, как на зло, всплывало лицо Вовы: расцарапанное, кричащее и, до мёртвого ужаса, испуганное. Рома все же невольно оглянулся. "Блядство!". Хулиган зашагал еще резвее. Вдали показался мост. Было принято решение: "бежать!".    Мимо пролетали деревья и сугробы, которые расплывались в смазанной тёмной картине. Ветер порывисто обдувал лицо, шею, уши, руки и всё замерзшее тело: к вечеру жутко холодно. Ноги бесконечно вязли в рыхлом снегу, который ограничивал свободу движений и только замедлял. Ощущения были как в страшном сне, когда за тобой летит жуткое неизвестное существо, а ты бежишь медленно-медленно и никак не можешь ускориться, а потом в холодном поту подскакиваешь с кровати. Сейчас оставалось надеется, что тебя никто не схватит и не утащит в самую чащу леса. Или, так будет только лучше? Нет, лучше будет, если весь сегодняшний день — это сон, который вот-вот закончится и не придётся смотреть пугающее продолжение, которого в реальности, к сожалению, никак нельзя не избежать. Остаётся лишь надеется на лучшее.    Наконец, по старому деревянному мосту раздался шумный топот. — Ой, блять, помираю, — прошептал себе под нос Пятифан, еле выдавливая  каждое слово. Тяжёлое, хриплое и холодное дыхание распирало лёгкие, в  грудной клетке бешенно колотилось сердце, а в голове эхом отдавался учащенный пульс. Облокотившись на бортик деревянного моста, мальчишка восстанавливал дыхание и силы, глядя вниз, на замерзшую речку, покрытую снежной коркой. Пар изо рта вылетал густыми клубнями ровно до того момента, пока в лёгких не осталось ни грамма тёплого воздуха. От озноба Рома передёрнулся, пряча нос в воротник олимпийки, который был влажен и промерз ровно так же, как и сам мальчишка.    "И куда я так спешу?"    Пятифан сунул руку в карман и нащупал в нём сигареты. Это была старая пачка, в которой до сих пор болталась одна единственная сигаретка. Сейчас курить не очень хочется. Или хочется? Тут скорее глаза хотят, а вот лёгкие всеми силами пытаются противиться; они ноют, твердеют, промерзают. Может дым их сможет согреть? "К черту!". Мальчишка все же сунул сигарету меж дрожащих губ, и не менее дрожащими руками поднёс зажигалку и прикурил. Кончик сигареты моментально затлел. Первая тяга оказалась и впрямь согревающей. — Ну и где ты опять шатался?    Я спешно начал снимать с себя обувь и верхнюю одежду, как только в коридоре показалась мама. Ещё по дороге, я всё предвидел и нисколько не ошибся. Из раза в раз одно и то же; я так устал от этого. — Теперь не только учителей игнорируешь, но и мать? — хмуро и тихо начала мама, только вот не особо чётко. Я вновь промолчал. Не поднимая взгляда, я попытался прошмыгнуть в свою комнату... — Я с кем разговариваю?! — вдруг раздался крик и меня крепко схватили за обмерзшее запястье, — Совсем плевать на меня? Так! — мама наклоиналсь ко мне. Я почувствовал ядерный запах домашнего самогона. Она почувствовала запах табака, — Ты что опять курил? — в голосе читалось сильное опьянение, смешанное с нарастающей яростью и огорчением. Я отвернулся и зажмурился. Мог бы — заткнул уши, лишь бы ничего сейчас не слышать.    И зачем я так спешил домой? На что я надеялся? Ну а вдруг было бы иначе; вдруг мы бы нормально посидели вместе и адекватно помянули? Почему каждый раз одно и то же, и как долго это всё будет продолжаться? Лучше бы так и остался в лесу, или вовсе в нем потерялся и не вернулся. — Почему я опять узнаю, что ты был, — она говорила громко и резко, — в кабинете директора? Ну что за гадкий ребёнок! — последняя фраза вылетела ещё громче. В моем горле вновь образовался едкий ком, но теперь не из одного лишь страха. Да когда она успела узнать? В этот раз я могу всё объяснить! Я не виноват, правда! Однако чего это я? — меня все равно не захотят услышать. — Что ты молчишь?! Стыдно? Да был бы отец...! Тебе перед ним должно быть стыдно, коль на меня плевать! — её крик стал более истеричным; под моими веками стало влажно. Я все ещё не поднимал взгляда на маму.    Лицо мальчишки искривилось в печальной и одновременно злой гримасе. Уголки губ устремились вниз, а зубы крепко стиснулись. Сейчас было главное молчать, чтобы не раздраконить ещё больше. Рома знал как это всё обычно происходит: промолчишь — кошмар быстрее закончится, не сдержишься — не отгребёшься. Только вот терпеть было невозможно, сложнее обычного. — И на отца тебе было, есть и будет всё равно! — надрывая горло выкрикнула женщина. Вот и снова он, этот кривой, режущий уши заключительный аккорд. В школе у мальчика получилось поддаться окончанию столь омерзительной песни и не начать своей, но сейчас крик вырывается наружу; чувства и эмоции несутся кубарем по мутной пелене сознание, они уже не в силах биться о стену — они пробивают её и вылетают прочь из темницы здравого рассудка и мучительного терпения. — Да хватит уже! — не выдержал мальчик. Осчека, — Заткнись! — Очень грубая осечка, — Ты думаешь ему понравились бы вещи, которые ты  говоришь!? — в порыве нарастающией истерики, что есть мочи крикнул Ромка, — Ты думаешь, что он был бы рад тому, что ты только и бухаешь изо дня в день!?    Мои родители были вместе с семьдесят третьего года; в этом году они могли бы праздновать юбилей, двадцать лет. Могли, если бы отца не сожрала война. Прошло уже пять лет, а маму все не отпускает; любая дата, связанная с отцом, проходит у неё очень тяжело: она пьёт, рыдает и срывается. Ночами она тоже плохо спит. Признаться, такое происходит не только в определённые даты; такое происходит регулярно, когда она возвращается с вахты или командировки, когда она сидит дома: в месте, где все ещё ветает отцовский дух, его запах, а пахло от него всегда каким-то едким одекалоном и машинным маслом. В родительской комнате до сих пор можно уловить эти ароматы, именно такие, казалось бы, мелочи и душат мою маму на протяжении этих лет. Ей тяжело, но ведь и мне тоже! И становится ещё тяжелее, когда на весь дом разит перегаром и мать не может держать себя в руках и начинает спускать всё свое горе, и козлом отпущения оказываюсь я. Мне тоже тяжело! Я тоже скучаю по папе, скучаю по счастливой маме и просто, блять, по спокойной жизни! Почему плохо может быть всем кроме меня?    Я уже давно не чувствовал себя в безопасности, находясь в собственном доме. Мама спокойна лишь когда трезвая, но стоит ей выпить, а если ещё и с горя, то последствия будут далеко не утешающими. Я, можно сказать, уже к этому привык, но порой она начинает говорить такое, что я просто не выдерживаю. Я не понимаю из чего она делает такие выводы. Почему нельзя просто со мной поговорить — спокойно: без ора и бесконечных упрёков и оскорблений. Всему в мире есть объяснение; всему, кроме зародившегося отвращения ко мне со стороны матери, после смерти отца.    По щеке мальчика звонко хлопнула крепкая ладошка. — Вот мерзавец! — женщина, с опухшим от слез и алкоголя лицом, резко отпустила руку сына, глотая слёзы, — Что ты себе позволяешь! — алкоголь искажал её речь, — Видел бы тебя твой отец! — взвыла хозяйка и ринулась на кухню, захлопывая за собой обе деревянных дверцы. Раздался треск разбившейся посудины и глухой горький вой.    Не сдержался. Пытался, но не сдержался. Как же он не ненавидит людей, которые не могут держать язык за зубами; как же он их за такое  презирает; как же он ненавидит за это себя.    Ком, что до талого ужерживался в горле, выкатился наружу: из глаз мальчишки ручьём полились слезы, которые он всеми усилиями глотал на протяжении целого дня.    Вина и сожаление сдавили грудь. Мальчик, озлобленный и перепуганный, ринулся к дверям кухни, держа ладонью пылающую щеку. Слезы уже текли без остановки, они уже были не в силах сдерживать самих себя, а плач матери давил только сильнее, отчего разрывалось всё: разум, уши, глаза и сердце. Рома аккуратно приоткрыл одну дверцу и взглянул на мать сквозь взгляд, замыленный от едких колющих слез. Она сидела за столом: подле неё стояла бутылка с мутной жидкостью; волосы её были растрепаны, а лицо зажато костлявыми ладонями; на полу валялись разлетевшиеся осколки от старой кружки. Она плакала горько и убегала, далеко-далеко, оставляя меня одного в этом сжимающем дверном проёме. — М-мам, — дрожащим голосом протянул Рома; он попытался позвать свою маму: ласковую, заботливую и нежную; ту, которая всегда могла пожалеть и поддержать добрым словом; ту, с которой всегда было тепло и хорошо; ту, с которой всегда было спокойно. Но на него подняла взгляд женщина, от которой веяло гневом, болью и ненавистью; её глаза были пропитаны злобой, они были пусты, они не видели и не находили в мире ничего хорошего, они не хотели видеть спасения, они уже не могли кому-то помочь. Взгляд, полностью пропитанный горем, больше не вглядывается в будущее, он живёт прошлым и лишь существует в настоящем. А человек, имеющий такой взгляд, давно погряз, ему стали чужды простые радости. Радость, в целом, стала чем-то далёким и бесполезным. Оставленная мужем женщина не смогла совладать со столь страшной потерей, и вряд ли уже сможет с ней смириться. Момент упущен, а в душе осталось лишь удушающее горе и холодная ненависть к собственному миру и миру окружающих.    Она смотрела на меня пристально, однако казалось, что смотрит она вовсе не на меня; словно она хочет увидеть на моем место кого-то другого, кого-то более послушного, кого-то лучше меня. — Сгинь! — вдруг громко крикнула, что есть мочи женщина и швырнула в сторону сына очередную посудину, которая с треском разбилась об пошарпанную дверцу. Мальчик успел захлопнуть дверь и, как просили, сгинул из виду.    Рома моментом оказался в своей комнате. Вокруг было грязно; на криво заправленной кровати валялись домашние штаны и футболка, под этой же кроватью виднелась пара грязных носков, а на столе был кавардак из учебников и тетрадей, которые сменялись день за днем, в зависимости от школьного расписания. Уголки нескольких настенных плакатов отклеились и уныло глядел вниз, над кроватью имелось зашторенное широкое окно с облезшими деревянными рамами, крепко забитыми ватой и газетами. В комнате стояла тьма, и лишь свет от уличного фонаря пытался просочиться сквозь плотную шторину и подарить этой коморке немного света. Но этот свет был далеко не тем, в котором сейчас больше всего нуждался ребёнок.   Ромка медленно добрёл до кровати. Усевшись на самый край, он облокотился на собственные колени и крепко прижал ладони к лицу, дабы приглушить свои ничем не удерживаемые эмоции. — Блять, батя, прости меня, — глухо, едва разборчиво, протянул дрожащим голосом Пятифан, — Оно-оно само вылетело! — мальчик громко шмыгнул носом, после чего плотнее прижал ладони к мокрому лицу, — Но она не слушает меня! Я не понимаю, почему всё так происходит! Я не специально! — из глаз хлынуло цунами слёз и Рома, тут же схватив подушку, зажал ею лицо и зарычал громко, что есть мочи, не давая звукам вырываться дальше его комнаты, а после и вовсе хрипло завыл. Со стороны этот вой был глух и вряд ли слышен в соседней комнате: этого и добивался разбитый подросток. — Мам, прости, — вновь провыл в подушку Рома и полноценно заплакал.    Ужасное чувство, когда ты всецело ощущаешь вину за происходящее на своих плечах, да вот сделать ничегошеньки не можешь. Да и не понимаешь, что вообще нужно сделать, чтобы судьба хоть робко, мимолетно, но улыбнулась, дала совет и направила в нужную сторону. Где взять эту необходимую поддержку? Был только один вариант, который моментально пришёл на ум, и он заключался в ребятах, которые те ещё упыри, но с ними хотя бы не так горько; с ними можно скрыться от этих проблем: от дома, школы и собственных угнетений. Так, нет, я слишком расслабился и слепо ищу хоть какого-то просвета в этой тёмной гуще сплошного пиздеца. Они такие же, как и все вокруг, может чуточку лучше, но все равно придурки, которые говорят все, что взбредет в голову! Почём мне знать что Антон не напиздел, когда распинался передо мной в лесу?    В голове мальчика крутилась всяческие оскорбления в сторону окружающих его людей, только вот было в них лишь собственное кривое отражение. Но это осозновалось где-то глубоко в душе, в укромных уголках подсознания, и лишь отдавалось колющимися отголосками и тонкими, как нить, намёками, которые понимаются не сразу, не легко: они ходят вокруг да около и давят, они не дают чётких ответов и наставлений, они угнетают, мучают и не оставляют никакого покоя.    По дому глухо раздался женский плач. Сердце ребёнка, что теперь калачиком лежал на постели под тонким пледом, сжалось и облилось кровью. Желание побыстрее прийти домой оказалось как всегда глупым и никчёмным. Желание избавить маму от одиночества оказалось бессмысленным и лишним. Желание найти покой оказалось как всегда неисполненным.   В голове мелькнула мысль: "Лучше бы остался у Тохи". Рома криво ухмыльнулся. "Или в лесу". После, зарывшись лицом в колючее покрывало, словно пряча свою слабость от всего мира, мальчик вновь тихо заплакал.