Семь дней

      На следующий день о произошедшем знают все.       Мне хочется сказать, что только в моем классе, но, если честно, подозреваю, что «все» — в лицее.       Сегодня я добираюсь на такси, потому что от одной мысли о том самом автобусе меня бросает в холодный пот. Какое счастье, что совсем скоро летние каникулы, и мне больше не придется таскаться в лицей шесть дней в неделю.       Не придется терпеть косые любопытные взгляды одноклассников, которые не решаются спросить, из-за чего была моя вчерашняя истерика.       Не придется видеть каждый день Лену, которая, конечно, не обещала мне никому ничего не рассказывать, но мерзкий осадочек от её сплетен всё же остался.       И больше не будет ни малейшего шанса, что я снова встречу своего автобусного извращенца.       Собственное отношение к последнему факту до сих пор не до конца понимаю. С одной стороны мне хочется дать ему по башке, может, тогда мозги встанут на место и он перестанет лапать школьниц в час-пик прямо на глазах у внимательных теток. А с другой мне немного жаль, что он больше до меня не дотронется. Не знаю, насколько это ненормально; возможно, это какой-то подвид стокгольмского синдрома, но глупо отрицать то, что мне нравилось всё, что он делал.       На самом деле я не против, чтобы он повторил всё то, что было до этого, просто… без свидетелей.       Я стараюсь погрузиться в учебу, как обычно, когда нужно сбежать от проблем и ненужных мыслей, и у меня получается вполне успешно. Занятия пролетают молниеносно, и под конец дня я почти не ловлю на себе взгляды одноклассников. Кажется, новость про мою истерику не способна удержать интерес публики даже на день.       Уж не представляю, радоваться мне или обижаться.       После уроков я, не прощаясь, убегаю в кабинет нашего классного руководителя. К счастью, сегодня моя очередь дежурить, так что я немного медитирую, аккуратно расставляя стулья и пододвигая их вплотную к партам. Результат успокаивает моего внутреннего перфекциониста, и я лезу в шкаф за лейкой для полива комнатных растений.       Самая нелюбимая часть дежурства, потому что мне кажется, что после меня они выглядят пожухлыми и истощенными, а от смерти их спасает лишь то, что в классе, помимо меня, еще пятнадцать человек. Не умею я обращаться с растениями, у меня бы и кактус долго не продержался.       За водой мне приходится спуститься на первый этаж. В лицее умиротворяюще пусто, и я спокойно направляюсь к женскому туалету в конце коридора. Рядом, у открытого окна, замечаю трёх одиннадцатиклассников, которые о чем-то беседуют.       Странно, обычно выпускники не остаются дольше положенного. Либо сидят в классе и спешно догрызают гранит науки, надеясь, что ещё успеют перед ЕГЭ.       Никто из них не обращает на меня внимания, поэтому я тянусь к дверной ручке.       — Думаешь? А по-моему, полный бред.       Я застываю на месте.       Нет-нет-нет, тебе просто показалось.       Поворачиваю голову в сторону окна.       Алина, ты слышала его голос лишь один раз, всё остальное время он шептал тебе на ухо.       Одиннадцатиклассники всё так же игнорируют меня. Сейчас говорят те двое, что стоят ко мне лицом, я не различаю смысла их слов, но ясно понимаю: нет, не они.       Тот, кто повернут ко мне спиной. Он молчит, прислонившись плечом к стене, и ждёт, пока его собеседники закончат.       Я тоже жду. Может, это действительно глупость и мне мерещится на фоне усталости и неудовлетворенности, но могу поклясться: тот же спокойный тон, та же хриплость. Даже рост подходящий, этому парню я тоже должна едва доставать до носа.       Ты стоишь и просто на них пялишься, это крипово, заканчивай, ты не хочешь знать, он это или нет, даже если ты не обозналась, что дальше? Меньше знаешь — крепче спишь, открывай дверь, пока никто тебя не заметил, ну давай же!       Я не двигаюсь, вцепившись в пластиковую лейку до побелевших костяшек и судорожной боли в суставах. Голос разума (или моя трусливость?) просто вопит, умоляя проигнорировать свои подозрения.       Интересно, почему я не убегаю от проблемы как обычно: потому что хочу избить его за вчерашнее или потому что хочу продолжить?       Ответить себе на этот вопрос я не успеваю. Один из парней наконец меня замечает и, оглядев с ног до головы, вопросительно приподнимает брови.       — Какие-то проблемы?       И после этого вопроса тот, с чьей спины я не свожу глаз, тоже поворачивается ко мне. На секунду мы встречаемся взглядами, и он резко меняется в лице, замирая вполоборота. Его глаза удивленно распахиваются, так, будто он и не ожидал меня здесь встретить, и я вижу в них именно то, чего одновременно и боялась, и ждала.       Узнавание.       Да, это он, это точно он, и что теперь делать с этим, а?!       Я резко разворачиваюсь на пятках и бегу изо всех сил.       Весь мой запас храбрости куда-то испаряется.       — Алина!       Из-за окрика чуть не спотыкаюсь на лестнице, но чудом восстанавливаю равновесие и, перепрыгивая через две ступеньки, быстро добираюсь до класса. Сразу подлетаю к учительскому столу и ищу ключи от кабинета, но найти не могу. Сердце бьётся в груди загнанным зверем, дыхание вырывается из горла со свистом, а руки мелко дрожат.       В ладони я всё ещё крепко сжимаю пустую лейку, которая внезапно наводит меня на мысль.       Если не получается запереться, можно спрятаться в шкафу, он большой, помещусь без проблем. Даже если автобусный извращенец за мной погнался и каким-то образом видел, в какой кабинет я забежала, вряд ли он будет шариться по шкафам.       Я уже на полпути к своей цели, как вдруг слышу за спиной знакомый голос:       — Алина.       Я медленно поворачиваюсь, надеясь на то, что у меня просто галлюцинации.       Ведь, если задуматься, откуда ему знать моё имя?       Я — случайная девчонка, которую он решил полапать в этот понедельник. Может, на него стресс из-за экзаменов так действует. А что, люди разные, и каждый переживает это по-своему. Ему не повезло и оказалось, что эта девчонка учится в том же лицее, что и он. Звучит очень логично.       Ему просто неоткуда знать, как меня зовут, так что все эти окрики — игра моего воображения.       Я успеваю себя убедить в этом, пока оборачиваюсь, но вся моя хрупкая вера разбивается о непреклонную реальность: он стоит в дверях и учащенно дышит, справляясь с последствиями короткой пробежки. А значит, это мне не кажется: он правда зовёт меня по имени своим низким хриплым голосом, от которого подкашиваются колени.       Он знал.       Он изначально знал, что ему позволяет себя трогать Алина Марова из 10 «А».       Он так отреагировал из-за того, что догадался по моему виду: я всё поняла.       — Давай поговорим, — мой автобусный извращенец примиряюще поднимает ладони и делает шаг ко мне.       — Ты специально… Именно меня… Ты знал… Еще раньше, тогда в автобусе…       Слова из горла выходят с трудом. Я никак не могу отдышаться и нормально сформулировать то, что хочу сказать.       — Да, знал.       Во мне вспыхивает болезненный пожар злости и стыда.       — Ах ты!..       Я швыряю в парня лейку. Он в последний момент успевает рывком уйти в сторону, и лейка, ударившись о дверной косяк, улетает в коридор.       — Успокойся, Алина, я всё объясню.       Он мгновенно оказывается передо мной, такой раздражающе высокий, и я бью его кулаком по плечу, от чего он даже не морщится. Когда замахиваюсь для второго удара, он перехватывает мои запястья. Дергаю их на себя, но он не двигается: только прижимает мои руки к своей груди, оказываясь слишком близко.       Конечно, до этого в автобусе он был ещё ближе, но сейчас мы впервые лицом к лицу.       Я замираю, как кролик перед удавом. Дыхание понемногу успокаивается, и даже пропадает желание бросить в него на этот раз стул. Хотя внутри по-прежнему нестерпимо пылает: теперь, когда ярость схлынула, мне хочется провалиться сквозь землю.       Мой автобусный извращенец пристально смотрит, и я прекрасно понимаю, что он видит: запыхавшуюся, покрасневшую, как помидор, потную меня. И становится только хуже, когда я чувствую, что не могу найти в себе силы отвернуться или отойти.       У него завораживающе тёмные глаза, острые скулы, нос с небольшой горбинкой и тонкие губы. Он кажется очень спокойным, невозмутимым, но я ощущаю ладонями, как бьётся его сердце: быстро и гулко. И это волнительный контраст между внешним и внутренним, от которого у меня по коже бегут мурашки.       — Объясни, — шепчу я.       Парень вздрагивает и несколько раз оторопело моргает. Его хватка ослабевает, и он немного отстраняется.       — Алина, я… — он осекается, явно обдумывая, что сказать дальше. — Прости за вчерашнее, я не хотел…       — Нет, не это, — перебиваю его, резко качая головой.       — А что? — он приподнимает брови.       — Почему я?       Его пальцы на мгновение напрягаются на моих предплечьях, но тут же расслабляются.       — Потому что ты мне нравишься.       Я должна удивиться или смутиться, но моральных сил на это уже нет.       — И что, ты так делаешь со всеми девушками, которые тебе нравятся?       — Нет, конечно, — мой автобусный извращенец устало прикрывает глаза. — Черт, Алина, вся эта неделя — это какой-то сюр.       — Да? А мне показалось, что для тебя это обыденность.       Он улыбается, а я едва сдерживаю судорожный вздох. Ну почему я не ошиблась, и он действительно привлекательный?       — В воскресенье я ночевал у друга, он живет в твоём районе, поэтому я оказался в том автобусе. Не знаю, что на меня нашло, я не собирался заходить далеко, но ты так отреагировала… Мне сорвало крышу. И я, как придурок, катался на другой конец города, чтобы попасть с тобой на один автобус. То, что случилось вчера… Я не думал, что тебя это заденет. Не загоняйся так, всем правда плевать. Каждый из них забыл о нашем существовании в ту же секунду, как только отвернулся. И еще… прости меня, если я позволил себе лишнего. Я не хотел сделать тебе больно или неприятно. Ты молчала, но мне казалось, что тебе нравится, поэтому я… ну, сделал то, что сделал. Можешь ударить меня, если есть за что.       Он отпускает мои руки, но я не двигаюсь.       Хочу ли я его ударить? Сейчас уже нет на самом деле, вся моя ярость досталась ни в чем не повинной лейке.       Он смотрит на меня не отрываясь, почти не моргая, по выражению лица невозможно понять, о чем он думает, но сердце под моей ладонью бьётся так сильно, что я почти что уверена: он нервничает, переживает. Просто умеет хорошо держать лицо.       И это вызывает во мне дразнящее жжение раздражения.       Я обхватываю его лицо ладонями и притягиваю к себе, болезненно сталкиваясь своими губами с его. От неожиданности он теряет равновесие, наклоняясь ко мне, из-за чего я делаю несколько шагов назад и с размаху бьюсь бедрами об парту. Она с противном визгом скользит по полу, и я едва не падаю на неё спиной, но парень удерживает меня за талию, второй рукой опираясь на поверхность стола.       Я крепко жмурюсь, сцепляю пальцы в замок за его напрягшейся шеей, не даю отстраниться.       Ну и что я творю?       А если он совсем не это имел в виду?       Он же может оттолкнуть меня, и тогда мне придется срочно менять имя, внешность и страну проживания. Такой позор я пережить не смогу.       Но не успеваю накрутить себя, как мой автобусный извращенец хрипло выдыхает и стискивает меня в объятиях. Он двигает головой, склоняя её набок, и целует долго и крепко. Я едва дышу, в очередной раз становясь в его руках подтаявшим мороженым. В голове жутко плывёт, и я почему-то совсем не переживаю, что это мой первый поцелуй, что раньше мне даже на помидорах не доводилось тренироваться.       Его горячий язык требовательно проходится по моим губам, и я призывно открываю рот, позволяя ему делать всё, что хочется.       Просто пусть продолжает.       В низу живота собирается тугой ком, который вспыхивает вспышкой удовольствия из-за каждого движения его языка или усиливающейся хватки на талии.       Я зарываюсь пальцами в его тёмные мягкие волосы, легко сжимая их у корней. Мой автобусный извращенец внезапно вздрагивает всем телом, так сильно, что я ощущаю это даже коленками, и цепляется за мой локоть с протяжным стоном. От этого звука у меня слабеют ноги, от падения спасает только то, что я прижата к парте.       Хочу услышать это ещё раз.       Нежно, почти невесомо провожу ноготками по верхней части шеи, по коротким колючим волоскам, потом поднимаюсь к затылку, к более длинным, и оттягиваю чуть сильнее. Реакция не заставляет себя долго ждать: парень сжимает мою руку почти до боли и сдавленно вдыхает, отрываясь от моих губ. Быстрыми поцелуями прослеживает линию челюсти, добираясь до уха, и неожиданно кусает за мочку, что заставляет меня испуганно взвизгнуть.       — Алина, ты играешь с огнем, — сипло шепчет он.       — Дурак!..       Я толкаю его в плечо, и он со смехом отстраняется.       Сейчас он уже не выглядит таким невозмутимым: порозовевшие щеки, расширенные огромные зрачки, свистящее тяжелое дыхание, взлохмаченные волосы. Жилка на его шее ритмично пульсирует, я оглаживаю её большим пальцем, от чего он резко втягивает воздух сквозь сжатые зубы.       Таким он мне нравится больше.       Искренний и настоящий.       — Алина…       Меня пробирает мелкая дрожь, и я снова тянусь к его губам, привставая на цыпочки.       Если он ещё раз скажет моё имя таким голосом, то я позволю ему сделать со мной всё, что угодно.       — Ну и что это такое?!       Мой автобусный извращенец резко отскакивает от меня, а я бросаю быстрый взгляд в сторону двери в кабинет. Слава всем вымышленным богам, там никого нет, голос доносится из коридора и, кажется, принадлежит завучу.       Похоже, она заметила многострадальную лейку.       И она может сейчас зайти в ближайший открытый класс, где застанет сдвинутую парту, меня в непотребном виде и спешно приводящего себя в порядок парня.       Я в красках представляю, что мне за такие выкрутасы будет дома, и готова уже претворить в жизнь свой изначальный план пряток в шкафу (авось пронесёт, не найдут — и смогу потом вылезти в окно), как вдруг мой автобусный извращенец, пригладивший волосы и поправивший одежду, прижимает палец к своим губам и выходит из кабинета.       Я уже хочу обвинить его в том, что он бросает меня на произвол судьбы, как слышу, как он говорит с завучем, принимая вину на себя. Его голос звучит ровно и спокойно, из него полностью пропадает та соблазнительная интонация, с которой парень звал меня по имени. Уверена, сейчас и по его лицу невозможно предположить, что несколько секунд назад он целовался со мной и стонал от удовольствия.       Это одновременно и восхищает, и раздражает.       Хотела бы я уметь так же.       Потому что сейчас для того, чтобы понять, что здесь произошло, достаточно одного взгляда на мои дрожащие руки, припухшие губы и покрасневшее лицо. И я ничего не могу с этим поделать.       Остается лишь надеяться, что мой автобусный извращенец сможет заболтать завуча, иначе две недели домашнего ареста мне обеспечены.