здесь ещё вчера была империя

«Я тебя не отдам никому» –

Величайшая в мире ложь.

Всё в итоге придёт к одному:

И отдашь, и предашь, и уйдёшь.

Да не бывает такого, чтоб мужик один разок изменил. Вот то, что один разок попался, вот это бывает.

____________________

Я пройдусь по комнатам пустым.

Здесь ещё вчера была империя.

      Арсений взглянул на собственный подъезд, в котором прожил последний десяток лет и промолчал. Он не почувствовал разбивающегося внутри сердца. У него не затряслись руки. Не накатила слабость. Из глаз не полились ручьём слёзы.       И даже метафорический нож в спину не повлиял на уровень комфорта, с которым Попов устроился на переднем пассажирском сиденье иномарки Матвиенко.       Мужчина лишь сглотнул ком в горле и продолжил как ни в чём не бывало листать новостную ленту.       – Какого хуя, – тихо прокомментировал за него Серёжа, после чего повернулся к Арсу и толкнул того в плечо. – Ты чего молчишь? Ты же это видел?       Вздохнув, Попов заблокировал телефон и убрал его в карман куртки. Тактичностью друг не отличался никогда.       Конечно же, Попов увидел.       Увидел Антона. Увидел Иру. И то, как они вместе вышли из дома тоже увидел.       Шастун галантно открыл Кузнецовой пассажирскую дверь, когда они подошли к его машине, а потом на заднее сиденье забросил спортивную сумку, которую нёс в руках. Он шёл вальяжной походкой, всем своим видом выражая спокойствие. Излучая удовлетворённость.       Арсений знал это состояние Антона.       Пожалуй, чаще кого бы то ни было Попов видел такого Антона. Растрёпанного. Расслабленного. Довольного. Он выглядел словно кот, нализавшийся валерьяны.       Или чего он там мог нализаться у Кузнецовой.       Сердце предательски пропустило удар.       – И? – мужчина поправил на переносице бутафорские очки.       – И это вся твоя реакция?       – Серёж. – Попов отстегнул осточертевший за многочасовую поездку ремень безопасности, и повернулся к Матвиенко. – Мне тридцать восемь лет. Как ещё я должен реагировать? Как тринадцатилетняя девочка? Ну, блять, тут уж извини, в истерике биться не буду.       – Ты ёбнулся, Арс, я тебе отвечаю. Я даже не понимаю, кому из вас первому морду бить: ему за то, что он с этой своей потаскушкой был у тебя, между прочим, дома, или тебе, чтобы ты в себя пришёл.       Попов скривился, когда слово, которым Сергей назвал Иру, резануло по уху. Он на дух не переносил подобные слова в сторону прекрасного пола. Вне зависимости от ситуации.       Что бы ни произошло там, на седьмом этаже, не являлось виной только Кузнецовой. Это было виной как минимум двоих. А скорее, даже троих.       Попов усмехнулся.       Хоть и косвенно, но он тоже был участником произошедшего. Любой школьник знает, сколько углов в любовном треугольнике.       – Она не потаскушка. Она бывшая девушка Антона, которую он когда-то любил. Прояви к ней уважение.       – Ты точно ёбнулся, – прокомментировал Матвиенко, провожая взглядом отъехавший внедорожник Шастуна. – Тебе тут вроде как сердце разбили, а ты её ещё и защищаешь.       – Ну, разбили и разбили. Не в первый раз. Дай бог и не в последний.       – Ты себя вообще слышишь?       – Слышу. – Мужчина кивнул. – Разбить сердце можно только тому, кто по-настоящему любит. А любовь – это прекрасно, к какому бы результату она ни приводила.       Арсений сменил очки без диоптрий на лежавшие во внутреннем кармане куртки солнцезащитные и вышел из машины. Он забрал из багажника свой чемодан и медленно – показательно спокойно – направился к подъезду.       В лифте пахло Ириными сладкими духами. Этот аромат «Агент Провокатор» он никогда не спутал бы ни с чем другим. Арсений надышался им на вечность вперёд в тот период жизни, когда Шастун метался между ним и Кузнецовой, не в силах выбрать кого-то одного.       Попов натянул маску в попытке отстраниться от аромата. Спрятаться за тонким слоем ткани. Лифт поднимался нестерпимо медленно.       Войдя в квартиру, Арсений первым делом нараспашку открыл все окна в надежде как можно скорее избавиться от смеси запахов мускуса, спермы и ёбаной сладости.

Мир казался светлым и таким большим,

А потом затмение, а потом измены дым.

      Спальня встретила его раскуроченной кроватью, скинутым на пол одеялом и грудой одежды Шастуна на кресле у окна. Арсений распахнул и его, после чего скинул вещи Антона на пол.       Попов устроился в кресле и закинул ногу на ногу. Снял очки и аккуратно устроил их на подоконнике. Расстегнул куртку. И вновь осмотрелся, буквально впитывая в себя каждый миллиметр вида спальни.       Он остановился взглядом на коллаже из их с Антоном фотографий на одной из стен и хрипло рассмеялся. Здорово, наверное, Шастуну было трахаться с бывшей, когда с множества портретов на него радостно смотрел его нынешний.       Не хотелось плакать. Не хотелось кричать. Не хотелось крушить всё вокруг. К собственному удивлению, Арс осознал, что не было буквально ни одной эмоции, которую ему хотелось бы выразить.       Хотелось разве что вернуться на шесть лет назад и дать самому себе по морде в тот момент, когда в его светлую голову забралась шальная мысль о том, что у него с Антоном могло бы что-то выйти.       И не мог Попов сказать, что эти отношения оказались провалом, потому что солгал бы сам себе. Они с Шастуном, конечно, много ссорились, ругались, дрались, но это всё – более-менее естественный ход любых взаимоотношений. Не может всё всегда быть идеально.       Было много хорошего. Много любви, много смеха. Много тишины, которую так любит счастье. Было много покоя и спокойствия.       И была страсть. До следов зубов на теле, до срывающихся голосов, до подкашивающихся коленей.       Арсений грустно улыбнулся своим мыслям, заставляя себя возвратиться в реальность. Туда, где его не ждали. Где не предполагали, что он сюрпризом вернётся из командировки.       Не жизнь, а сюжет заезженного анекдота.       Мужчина поймал себя на том, что ему иррационально захотелось завалиться на кровать и полными лёгкими вдохнуть запах, оставшийся после секса его любимого человека с другой женщиной.       Арсений, наконец, понял, в какое слово уместить всё то, что он испытывал. Растерянность. В чистом виде.       Он резко поднялся и вышел из комнаты.

Я объявлю войну своим мечтам

И, память торопя,

Расставлю вещи в доме по местам

Как было до тебя.

      Все большие чемоданы оказались сложены на самых верхних полках кладовой. Арсений на рост никогда не жаловался, но, чтобы достать их, всё же пришлось вскарабкаться на шаткую табуретку. Не мудрено – во время последней генеральной уборки порядок в помещении наводил Шастун. Кто же знал, что в скором времени Попову так понадобятся эти чёртовы чемоданы.       Он разложил их прямо посреди гостиной. Вывел через колонки песни Меладзе. Налил себе бокал красного полусухого.       На душе не бушевали бури. Там царствовал полный штиль.       Арсений не исключал того, что его разум просто пытается дистанцироваться в попытке защититься. Понимал, что пока ещё не осознал происходящего. Возможно, позже он будет истерить и психовать.       Возможно, он будет плакать лёжа на полу в ванной. Возможно, он будет жалеть о простоте и лёгкости своих решений и намерений.       Возможно, он будет скулить, тоскуя по Антону. Единственному человеку, которого он за свою долгую жизнь смог полюбить. В котором так искренне и без остатка растворился.       Но это будет потом, так что он подумает об этом, когда придёт время.       А пока он, подпевая песням своей молодости, проходился по комнатам, методично собирая вещи Антона. Они тут же отправлялись в объёмные чемоданы для дальних перелётов.       Дорогие брендовые чемоданы, которые Арсению почему-то было жалко чуть больше, чем собственное взъёбанное сердце.       Попов педантично складывал одежду в аккуратные стопки. Распихивал между ними одеколоны, украшения, разные мелочи. Даже дурацкую Антонову кружку с надписью «Изменяла, изменяю и буду изменять… Свою жизнь к лучшему» умудрился уместить между бесконечностю оверсайз худи.       Широким жестом сгрёб в целлофановый пакет кольца Шастуна с полки в ванной. Словно художник, последним штрихом оставляющий свою подпись на холсте обречённости на вечное одиночество. Ближе к сорока уже не так страшно.       С тем, чтобы застегнуть чемоданы, Арсению пришлось повозиться. Чёртов Шастун и его вещи. Которых на проверку оказалось куда меньше, чем ожидал увидеть Попов.       А ведь мужчина был уверен, что Антон пустил корни не только в его сердце, но и в квартире. Как же он ошибался.       Плеснув в бокал очередную порцию вина, он осмотрелся. Общая атмосфера немного потеряла в уюте, но, в общем и целом, всё выглядело достаточно… обычно. Арсений разочаровано вздохнул. Он надеялся, что квартира опустеет, станет неуютной, потребует перестановки.       Как вообще возможно, чтобы за шесть лет весь след Антона в его жилище вмещался всего в четыре чемодана? Попов отказывался понимать это очередное доказательство того, что «вместе навсегда» не существует.       Жили вместе. А моргни – и никогда того Шастуна и не существовало в его квартире. В его жизни. Поразительно.       Мужчина горько рассмеялся, зажимая пальцами глаза, безуспешно пытаясь выдавить из себя слезу.

Завтра я смогу опять дышать

И трогать неба синь.

      Ключ в двери провернулся в тот момент, когда Арсений вынес в коридор последний чемодан. Антон выглядел так, словно он ни капли не удивился присутствию мужчины дома. Хотя должен был. Ведь вернуться из деловой поездки они с Серёжей планировали лишь через два дня.       Он пробежался взглядом по упакованным чемоданам и, захлопнув за собой дверь, приблизился к Попову.       – Добро пожаловать домой, родной, – поприветствовал Антон и, устроив руки на его талии, улыбнулся. Обворожительно, по-кошачьи. Как только он умел.       Арсений всегда млел от этой улыбки.       Тяжело сглотнув, мужчина с трудом признался самому себе, что сердце от вида улыбающегося Антона забилось сильнее. Даже несмотря на то, что в сознании яркими вспышками проносились изображения Шастуна, выходящего из подъезда в компании Кузнецовой. Попов невесело ухмыльнулся.       Он хотел ответить на приветствие, но Антон не дал ему этого сделать – заткнул поцелуем. Прикрыл глаза и невесомо прикоснулся к губам мужчины своими. Прихватил верхнюю губу Арсения зубами и усмехнулся.       Шастун всегда целовался веселясь. Даже во время секса. Он словно и не умел быть серьёзным вовсе.       Попов все эти лёгкие смешки, фыркание, хохотки боготворил – они будоражили его сознание. Именно это беззаботное поведение и заставило его потерять голову много лет назад.       Они дополняли друг друга.       Там, где Арсений был чрезмерно серьёзен, много надумывал и переживал, на помощь приходила лёгкость и беззаботность Антона.       Там, где незрелость Антона могла вызвать множество бытовых трудностей, выручала опытность Арсения.       Они были командой. Крепкой, сплочённой. Непобедимой.       Мужчина выдохнул и отстранился от Шастуна. К сожалению, даже самые легендарные – всепобеждающие – составы имеют тенденцию распадаться.       – Я так погляжу, меня не ждали? – Попов усмехнулся, глядя на Антона. Он осознанно давал ему возможность выкрутиться, играл с ним в кошки-мышки, желая хоть немного поддеть парня. Даже если урон, нанесённый ими друг другу, был несоизмерим.       – Арс, ну как тебя тут могли не ждать? Это же твоя квартира. – Шастун положил руку ему на плечо и добродушно улыбнулся.       – А это мой парень, – ответил Арсений и, скинув его руку, ткнул Антона в грудь. Тот лишь кивнул, не меняя выражения лица.       – Вот именно. И он очень скучал!       Мужчина закатил глаза и сжал кулаки. Ему нестерпимо захотелось дать Шастуну в морду. В эту довольную, натрахавшуюся, нагло улыбающуюся морду. Никогда ещё Арсению не хотелось кого-то так сильно ударить.       И даже не за измену, да чёрт с ней. За ложь.       Арсений ненавидел ложь.       Он искренне не понимал, как можно смотреть на близкого человека, улыбаться ему и… лгать в лицо. Сам Попов никогда не лгал: не получалось, будто такая функция и вовсе отсутствовала. Недоговаривал, умалчивал, юлил. Но не лгал. В его личном кодексе чести это было в разделе табу.       – Я рад, – всё же выдавил из себя мужчина. – Очень рад.       – И я рад – твоему возвращению. – Антон огляделся. – Мы куда-то едем?       – Ты.       – В смысле?       – Ты, – повторил Арсений и откашлялся, – куда-то едешь. Один.       – Ого. – Шастун присвистнул и наклонил голову набок. – И куда же я еду?       – В соседний район.       Арсений молча наблюдал за сменой эмоций на лице парня. От непонимания к осознанию. От любопытства к смятению. От «я так рад твоему возвращению» до «ты не так всё понял».       Но он знал, что понял всё так.

А ты – история.

Теперь ты лишь история.

      Шастун долго говорил. Оправдывался, объяснял, доказывал. Пытался вызвать в Арсении эмоции, просил прощения и молил о прощении. Антон прошёл путь от отрицания до полного раскаяния.       Попов слушал и не верил ни единой эмоции. Когда Антон смолк, он красноречиво посмотрел сначала на чемоданы, а потом на дверь. Мазнул быстрым взглядом по самому Антону.       А потом развернулся и ушёл на кухню за очередной порцией вина, оставляя Антона позади – в прямом и переносном смысле.

Ну, всё, аминь.