цвети

сакура в этом году не расцветает, и поместье не усыпает привычно розовым. вокруг зола только, воняет гарью и палёной плотью. камисато вышагивают по трупам — давно уже никого не хоронят, братские могилы до неба полны — на лицах слёзы, скорбь и чужая засохшая кровь. пальцы тонкие у обоих перемотаны; аяка в бинтах от лица и до щиколоток, хромает на одну ногу, параллельно стараясь рваное на боку подморозить, чтобы не кровило; старший брат её зубы сжимает при каждом выдохе, левой рукой правую придерживает — повезло ещё, что амбидекстр, иначе проиграл бы в этот раз точно, лишился бы жизни и чести. лишил инадзуму будущего. когда аято уже не удерживают ноги, он за стену пытается ладонями зацепиться, падает почти, но руки чужие его ловят вовремя, прижимают к горячему телу. — осторожнее, господин. от томы пахнет смертью, и аято жаль-жаль-жаль, потому что не его мальчику следовало казнями предателей заниматься, но камисато — оба — никому кроме него не доверяют. ему явно больно даже дышать, рёбра латанные раз десять уже, и даже кокоми не справляется больше, но господина он всё равно держит крепко. важнее нет никого. тома бы за него жизнь отдал, но живой в хаосе этом он нужен куда больше, а потому слабовольные мысли прикрыть камисато — обоих — собой и умереть наконец запихивает как можно дальше. потом как-нибудь. когда война кончится. и не здесь точно — либо на руках /чьих-нибудь/ сильных, либо на родине, чтобы память о нём из всех письмён стерли. подобно синьоре — гори её душа в пекле — сгинуть. — я в порядке, тома. об аяке лучше позаботься, ей нужно отдохнуть. голос мягкий, хриплый, кричать команды уставший. покорно в поклоне сгибаясь, тома девушку до лагеря доводит, на руки саре сдаёт — та вместо кокоми сейчас, которая на сон едва час в сутки уделяет. кудзё принимается спешно раны обрабатывать, потому как за спиной ещё стоны болезненные слышатся, а статус аяки ничего больше не играет. тома ждёт, пока госпожа рукой махнёт, позволяя уйти, и сразу бросается обратно, к аято. по пути на горо натыкается — генерал, уши-хвост поджав, сам себе брюхо штопает, скулит, пока итто его по спине гладит успокаивающе. подмечает, что нигде не видно ни сёгуна, ни мико, видимо, всё ещё сражаются где-то, но за них переживать не нужно даже, с ними люмин, которая рядом готова быть вечно. тома не признает, что боится, что вечно наступит скоро слишком. господина находит на бывшем заднем дворе поместья клана. тот опирается спиной на чудом уцелевшее дерево, грязный весь, но аристократичности не утративший. тома перед ним преклоняет колено, как раньше было, но теперь это жест какой-то отчаянный. — господин. аято его щеки касается пальцами, но не чувствует мягкости кожи, только корочку кровавую, пыль и пепел. но губами прижаться всё равно хочется — не время и не место, жаль. — когда всё кончится, ты сможешь пойти куда захочешь. отправишься на родину, дитя свободы? тома неуверенно пожимает плечами. когда всё кончается, тома отправляется навеки в сырую землю.