метохондрия

Ген никогда не пытался сам узнать что-то о своём соулмейте. Да и в существование последнего Асагири что-то не верилось. Все вокруг получали весточку от своей второй половинки с пятнадцати, когда на коже чернилами вырисовывались слова-послания. Таким образом, предназначенные друг другу могли узнать получше свою родственную душу и… встретиться, наконец-то. Все в классе хвастались метками, оставленными соулмейтами, ещё в конце средней школы. Даже у Цукасы и остальных друзей Гена были послания, которыми те всегда гордились, приходя в восторг каждый раз, когда кожу легонько покалывало и буквы будто по волшебству на руках вырисовывались. У Асагири Гена такого не было. Его кожа, ладони и руки были девственно чистыми, ни разу непонятными надписями его соулмейта не запачканными. Будто бы у брюнета никого и не было. — А кто знает, вдруг твоя пара ещё просто слишком маленькая, чтобы что-то написать? — Предположил Юкио, похлопывая приунывшего парня по плечу. — Да, Ген, — поддержал слова друга Цукаса. — Мелкий твой соулмейт ещё, вот и не пишет. Гену хотелось в это верить. Поэтому, когда ночью, совсем отчаявшегося парня настигает желание написать впервые за тройку лет банальное «привет», Асагири останавливается. Делает глубокий вдох и откладывает ручку куда подальше, прикрывая глаза и считая до десяти. «Глупо, ведь надпись появится на коже только после достижения пятнадцатилетия…», — про себя повторяет Ген и накручивает на палец длинную прядку. Действовать хотелось. До трясущихся коленок и подрагивающих пальцев. Хотелось дать знать о себе и получить в ответ хоть что-то. Короткое «хай», всего три буквы, и того было бы достаточно. Чтобы Ген почувствовал себя обычным. Чтобы он почувствовал себя счастливым. Асагири Ген не хотел быть исключением из правил. Он тоже хотел себе соулмейта.

***

Сенку никогда в соулмейтов не верил. Он учился во втором классе старшей школы и считал, что истинные, предназначенные Судьбой человеку партнеры — максимально ненаучно. Данный феномен не поддавался логике юного ученого, а значит, не принимался за истину в последней инстанции и на него Ишигами Сенку было плевать. С высокой колокольни. Поэтому, когда Сенку стукнуло пятнадцать, он из принципа ничего на руке не писал. Обойдётся. В его сердце было место только для одного — наука была для парня всем. И делить свой пьедестал она была ни с кем не намерена. Ну, или Сенку никого другого принимать не хотел, просто-напросто. — Сенку, я пойду уже, мы с Юдзурихой встретиться договорились у кафе, — бормочет тихо Тайдзю, зарываясь пятернёй в густую шевелюру. Улыбка с его лица не сходит, и он всё время взгляд на ребро ладони бросает, где миниатюрными буквами прописаны место встречи и время. — Да, конечно, иди, — отвечает учёный и возвращается к своему эксперименту, стараясь не обращать внимания на то, с каким нетерпением друг детства ногой топает и глазами на ладонь косит. — Не обидишься? — переспрашивает Тайдзю, уже стоя на пороге и поправляя съехавший галстук. — Да иди, иди уже, — даёт своё согласие Ишигами и провожает радостного одноклассника взглядом. «Фигня эти все соулмейты и родственные души», — про себя повторяет, возвращаясь к пробиркам и испытаниям. Ишигами Сенку иметь соулмейта совсем не хотелось.

***

В третьем классе старшей школы нагрузка была колоссальной. Ген учился днями-ночами, стараясь забить в свою голову как можно больше знаний, готовясь к долгожданному поступлению в институт. Кофе тёк в венах вместо крови, а мешки под глазами вполне могли конкурировать с тёмными кругами панды. Асагири был на грани и готов был признать себя вымирающим видом. Тесты и срезы неминуемо приближались… Когда до проверочной по биологии оставалось всего четыре часа, на циферблате сверкало ни каплю не прибавляющее оптимизма «пять ноль ноль», Ген, плюнув на свои бессмысленные попытки впихнуть в мозг невпихуемое, стал писать шпоры. На руках. Данное себе слово «не писать ничего» было забыто и послано в пешее далекое. Потихонечку, начиная от локтя и заканчивая около запястья, весь научный материал за два месяца был законспектирован (в своей краткой форме). Ген потянулся, хрустнул пальцами и откинулся на спинку стула. Спать хотелось смертельно, а веки, будто свинцом налитые, всё время слипались. От боли в голове парня отвлекло лёгкое жжение на руке. Там, поверх термина об одноклеточных, было выведено размашистым почерком первое послание от его второй половинки. Перечёркнутое «метохондрия» и небольшая приписка: «мИтохондрия, долбоёб». Ген выпал в осадок. Казалось, из-за длительного отсутствия сна у него начались глюки и теперь Гену всякое виделось. Асагири потер глаза ещё раз, для пущей убедительности немного надавив на глазные яблоки и тихонько шикнув от неприятных ощущений. Открыл глаза. Моргнул два раза. Надпись так и осталась на месте, никуда не исчезая и перекрывая часть шпаргалки. «Твою мать, всю работу испоганил!» — про себя подумал Ген, и, не найдя ничего получше, в ответ старательно вывел свою реплику: «сам долбоёб». Подумав с минуту, горе-биолог приписал продолжение к фразе: «спасибо, что исправил». Сенку, который проснулся из-за того, что его тело пытались превратить в мини-лексикон для изучающих биологию студентов, вздохнул и откинулся на подушку. Парень поднёс руку к лицу и стал рассматривать «ответ» своей второй половинки. Первая строчка вызвала у Сенку тихий смешок. Он прикрыл глаза и прошептал в пустоту: — Всегда пожалуйста. Неожиданно для Асагири Гена, у него оказался соулмейт. Неожиданно, для Ишигами Сенку было приятно увидеть послания от своей родственной души.