Innominate

Мир разваливался на части. Абрам чувствовал, как Земля плачет под ним — ужасные стоны, доносящиеся из такой глубины, что она не должна знать боли. Дрожь прокатилась по его ногам, пока колени не задрожали и не стукнулись друг о друга. А потом началось кровотечение: из грязи под ним сочились пенящиеся пузыри. Теплая и скользкая от истекшей жизни, горячая и тяжелая на его коже. Ему не терпелось бежать, но земля под ним дрожала и была скользкой, и если он пошевелится, то упадет и не сможет выбраться на поверхность. Все его тело болело от воспоминаний почти десятилетней давности. Мир разваливался на части, и ему оставалось только упасть вместе с ним. — Ты смотришь, младший? Он закрыл глаза, но тени заставили их открыться: когти, похожие на иглы, вонзились ему в веки и брови, пока он не залил кровью глаза, и голова не закружилась от боли. Раздались крики, его крики, крики его матери. Когда он поднял глаза, Луна висела тяжело, кровавый глаз мигал на него. Это еще один призрак, наблюдающий за его неудачей, наблюдающий, как он борется за жизнь, когда он только по-настоящему знал, как умереть. На небе не было звезд. Небо разверзлось в пустую уродливую пустоту, которая целует вершины теней. Он не боялся. Он не боялся . На вкус это было похоже на ложь. Острую, горькую и мерзкую. — Посмотри, что ты сделал, Натаниэль. Он смотрел, теневые руки тянули, пока он не почувствовал, как хрустнули кости в шее. Он снова закричал, и этот звук заглушила кровь, собравшаяся вокруг его языка. Он сейчас подавится этим. Земля дрожала и кровоточила, и он собирался утонуть в густом тяжелом жаре всего этого. Его мать висела над ним, цепи вокруг ее запястий свисали с высоты, которую Абрам не мог видеть. Оба ее плеча были вывихнуты, но там, где должна была быть ушибленная кожа, кожи не было вообще. Колени грозили подогнуться, кровь, скапливающаяся на бедрах, что-то шептала ему. Оно хотело, чтобы он упал, лег и вдохнул его. Он сплюнул кровь изо рта, и волна поднялась еще выше. Тень, одетая в кровь, кровь, одетая в тень. Его мать медленно высвободилась из цепей, глаза вылезли из глазниц, кожа содрана острым ножом, содрана, как у животного. Перед ним простерлась тень, и тени, державшие его, вздрогнули и бросились прочь. Он упал на колени в кровавую грязь земли, позволив ей упасть ему на грудь. Он мог кричать, но у него была сломана шея, и когда он открыл рот, то поперхнулся, крови было слишком много. Тень вытянулась, черная и неровная, как лезвие пилы. Ни пилы, ни ножа. Тесак. Форма его была тяжелой в его правой руке, шепчущая тяжесть идеи. Тень росла, расширялась, растягивалась и поднималась, пока не нависла над ним и не поглотила пустоту неба. Тень – отец. — Посмотри, что ты наделал, младший. Тесак поднялся в его собственной руке, в тени. — Ты – моя кровь. Натаниэль рассмеялся, кровь забурлила у него в горле, и он поперхнулся. Он смеялся, кричал и собирался умереть, захлебываясь чужой кровью. Это была его вина. Это была его вина. Это была его вина. ЭТО БЫЛА ЕГО ВИНА— Глаза Абрама распахнулись. Тьма тянулась к краю его зрения, удушая его в своих тисках. Это было слишком похоже на теневые когти его прошлого, и он открыл рот, чтобы вдохнуть. Задыхаясь от тяжести легких, он нащупал лампу у кровати. Его рука наткнулась на нее, но он щелкнул выключателем, и свет загорелся так ярко, что он зашипел и откатился от нее. Он медленно повернулся, ослепленный незакрытой лампочкой. Тень покатилась по земле полукругом, сбитая с ног отчаянием. Он смотрел на лампочку до тех пор, пока не понял, что будет смотреть на нее часами, если не отвернется, но ему нравилась эта боль. Расплывчатость и пятна появились в глазах, когда он наконец перекатился на спину и начал смотреть в потолок. Это был всего лишь сон. Один из многих. Повторяющиеся кошмары, которые преследуют его в реальном мире. Смерть его матери была совсем не такой: они были в подвале, он бился в руках Димаччо, а его мать была прикована цепью к столу, пока отец снимал с нее кожу. Но он чувствовал то же самое, как будто мир рушился под ним, и он тонул в своей вине. Он узнал, что чувство вины на вкус очень похоже на кровь. Как оружейный металл и мокрая ржавчина, как медная монета, все еще покрытая грязью. Это должно быть утешением. Демонам нет места в бодрствующем мире, его кошмары не должны были добраться до него здесь, спрятанного в их с Жаном квартире. Он знал лучше. Мечты рождаются наяву, а кошмары – во сне. Годы отделяют его от того дня, когда он увидел смерть матери, и все же он все еще задыхается, его грудь разрывается от боли горя и страха. Он не смог бы успокоиться, даже если бы попытался. Но он попытался. Он впился ногтями в кожу рук и царапал неровные линии на покрытой шрамами коже, пока она не распухла и не начала кровоточить. Он потянул себя за волосы, пока не почувствовал, что пряди выбились, и увидел, как несколько выбившихся каштановых локонов обвились вокруг его пальцев, когда он отпустил их. Он прикусил язык и щеки, пытаясь прогнать кровавый привкус страха настоящей кровью. Он скатился с кровати и едва добрался до ванной, как его вырвало, желчь желудка и кровь с щек смешались в унитазе. Его руки задрожали, когда дрожь тела улеглась, и он прислонился головой к фарфору, вызывая третий быстрый набор на своем телефоне из заученного инстинкта. — Абрам? Голос Айко всегда звучал по телефону иначе, чем при личной встрече, но, несмотря на это, в нем было что-то утешительное. Музыкальность в ее акценте была чем-то таким, чего Абрам никогда не слышал ни у кого другого. В ее голосе были следы акцента, который Ичиро выучил, когда был достаточно молод, чтобы еще не встретить Абрама, японские звуки матери Айко и сингапурские звуки ее отца. Мгновение он дышал, пока хрипение в груди не уменьшилось настолько, чтобы он мог ответить, не подавившись словами. — Да, - пробормотал он. Айко выждала целую минуту на случай, если он хотел сказать что-то еще, но она заговорила в тишину, когда он этого не сделал. — Что случилось, Лепесток? — Она мертва, - выдавил он, его голос звучал так, словно он кричал, как во сне. Он знал, что это не так, его тело давно отвыкло от этой привычки. Он бы даже не дернулся, пока спал. Прерывистого дыхания Айко было достаточно, чтобы понять, что она все поняла, даже без объяснений. Она уже достаточно хорошо его знала, отвечала на все его ночные звонки после того, как Жан ушёл в глубокое прикрытие, и больше некому было вывести его из его разума. Он всегда мог позвонить Ичиро, но у Ро никогда не было такой способности справляться с эмоциями, как у Айко, Ичиро был слишком похож на Натаниэля, чтобы понять, как на самом деле работают чувства. — Я знаю, Рам. — Я убил ее, - продолжал он, его грудь снова вздымалась. - Я убил ее, я мог бы спасти ее, должен был ... - он прервался на протяжный крик, звук, разрывающийся между всхлипом и рычанием. Животная боль. Голос Айко оставался тем мягким и ровным, в котором он нуждался. — Ты не виноват, Абрам, - пообещала она. — Ты не убивал ее. — Это была моя вина, - настаивал он, не в силах удержаться от спора. Все это было глупо, и он знал это. Он был ребенком , это было много лет назад. Теперь спорить было бесполезно. — Если бы я послушался его, если бы сделал то, что он сказал... Но он не мог закончить эту мысль. Он не знал, изменило ли это что-то в конце концов. — И что потом? - Настаивала Айко, пытаясь вытянуть из него ответ. — Тогда она все еще была бы здесь, - выдавил он, но ложь тяжело вертелась у него на языке. Айко сказала это за него, всегда успокаивающее присутствие, которое он искал. — Даже ты в это не веришь, Рам. Он убил бы ее достаточно скоро. - Она замолчала, и ему показалось, что он слышит, как она шаркает ногами. — А что бы это с тобой сделало, а? Если бы ты послушал его? Он издал отчаянный звук в глубине горла, жалобу и отказ одновременно. — Это не имеет значения. Я должен был лучше защищать ее, я бы все равно оказался здесь. — В твои обязанности не входило защищать ее, - мягко сказала Айко. Он знал, что она права, он был гребаным ребенком. Это никогда не должно было быть его работой. Но в его обязанности не должно было входить резать свиней, пока они визжат, и это не должно было быть его работой – стоять перед этим полуодетым мужчиной с тесаком, который был неправильно сбалансирован и тяжело лежал в его руке. — Почему? - он надавил и услышал дрожь гнева в своем голосе, швы страха, сдерживающие его ярость. — Потому что она была взрослой? Была родителем? Она была моей мамой, Айко. У меня была сила что-то сделать, я был способен что-то сделать, и я подвел ее. Я позволил ему ... - Еще один сдавленный звук оборвал его, и он сильно прикусил язык, растревожив и без того кровоточащие язвы, оставленные совсем недавно. — Нет, это не так. Все тело Абрама снова начало трястись, но эта спокойная уверенность, тихо пробормотанные слова разгладили его, как руки разглаживают складки одеяла. Он почувствовал, как его мышцы расслабились, а бурление в животе перешло в меньшую качку. Он повторил это про себя нежным голосом Айко. Ты не убивал ее. Это была не твоя вина. Он знал, что это не продлится долго. Айко знала, что это не продлится долго. Но на самом деле им нужно было, чтобы это длилось достаточно долго, чтобы Жан вернулся. Это было похоже на наложение повязки на инфицированную рану. Было слишком поздно что-либо делать с гнилью, но они могли скрыть ее и спрятать от остального мира. Он знал, что есть только так много времени, пока он может игнорировать это, что однажды гниль распространится так далеко, что не будет никакой возможности избавиться от нее. Она будет заражать и распространяться, пока его полностью не поглотят горе и чувство вины. Абрам будет развращен и изгнан, и он попадет в кого-то другого. Но Жан знал. Жан знал его еще тогда, помог собрать Абрама с помощью швов, медицинского клея и братской привязанности, которая была намного сильнее той любви, которую когда-либо проявляла к нему мать. Жан шёл в ногу с ним сквозь ужас воспоминаний и не спал по ночам, когда ужасы следовали за тем в ночь. У Жана была такая осторожная манера снимать бинты и вытягивать яд, чтобы он немного меньше жалил. Это всегда будет возвращаться, Абрам знал это, но у Жана был способ справиться с этим, который делал все это немного легче, что делало его немного менее похожим на то, чтобы избегать правды и глотать тяжелые таблетки лжи. Поэтому они с Айко наклеили повязку обещаниями, которые были слишком пустыми, чтобы что-то значить. Притворялись, что никакой болезни не видно. Этого было недостаточно. Но пока хватало. — Как ты думаешь, я могу посадить несколько огуречных кустов в теплице? Вопрос зацепил его внимание, был крючком, который вернул его к реальности и удержал там, где он был, зажатым между унитазом и ванной с телефоном на громкой связи и балансирующим на коленях. Это были части его самого, которые он мог контролировать. Его прошлое и его психика были вне его досягаемости, но плитка в ванной и затирка, которую он чистил на прошлой неделе, и знания о садах, цветах и сельском хозяйстве, он знал это. Тогда дышать стало легче. Перестало быть перформативной задачей, которая истощала его. Он закрыл глаза и прислонился головой к стене ванной, погрузившись в звук помех на другом конце провода, пока Айко ждала его ответа. — Можешь, - сказал он. В трубке послышался тихий выдох, который, он был уверен, не должен был услышать. Освобождение от паники и беспокойства. — Но тебе придется избегать сажать их рядом с базиликом, - продолжал он. — Выращивание такого овоща, как огурец, рядом с такой мощной травой, как базилик, изменит вкус огурцов и, по сути, погубит весь куст. То же самое с розмарином, шалфеем или майораном. Айко тихонько напевала. — Как с помидорами и кукурузой? — Нет, - отмахнулся он, слегка прищелкнув языком. — Помидоры и кукурузу нельзя сажать вместе, потому что они оба являются тяжелыми кормовыми культурами. Они будут конкурировать за одни и те же питательные вещества и окажутся лишенными их, если почва не будет невероятно богатой. В итоге ты получишь по крайней мере один, если не оба урожая, либо мертвые, либо наполовину выросшие и бесполезные. Это не говоря уже о том, что у них есть общий вредитель, которого они будут передавать туда и обратно, пока оба растения не будут уничтожены. С огурцом и базиликом оба растения будут жить, но ваш огурец будет иметь неправильный вкус. Честно говоря, лучше ничего не сажать рядом с душистой травой. — Значит, никаких огурцов рядом с травами, - решила Айко. — Но ты можешь посадить их где-нибудь еще, - посоветовал он. — Это хороший овощ для выращивания. Он почти слышал, как Айко улыбается в трубку. Ему было тепло знать, что она там, знать, что все в порядке, что он в порядке. Даже если это длилось всего лишь на время телефонного звонка, в его жизни было счастье, в ней все еще оставалось место для хороших вещей, какими бы ужасными не были тени его снов. Голос Айко на другом конце провода был мягким и тихим. Он был настроен на раскатистые ноты ее слов, на то, чтобы они звучали, как любовь, которой он не заслуживал. — Ты, мой маленький светлячок, заставляешь меня гордиться тобой каждый день, - задумчиво произнесла она. — Я знаю, что я не твоя мать, но если мой сын хоть в чем-то будет похож на тебя, то я буду считать себя самой счастливой матерью. Больше всего на свете я надеюсь, что он никогда не усомнится в своей ценности. Абрам услышал невысказанные слова: "Надеюсь, ты знаешь, сколько ты стоишь", которые он не мог признать, не подведя ее. — У него будут самые лучшие родители, - ответил Абрам, отплатив за ее доброту комплиментом, чтобы не чувствовать обжигающего тепла и кипящей вины. Айко не позволит ему так легко отделаться. — Ты заслуживал лучшего, Абрам. — В итоге я оказался с вами, ребята, не так ли? — Да, - ответила Айко. Ее голос звучал печально, если не сказать разочарованно. Но теперь они оба знали, как все это происходит. Айко могла бы сказать, что гордится им, могла бы сказать ему, что он хороший, достойный и заслуживает лучшего. Но Абрам никогда не сможет смотреть мимо крови на своих руках, крови, которая грозила утопить его каждую ночь, когда он закрывал глаза. Он сделал слишком много ужасных вещей, он был слишком ужасным. Она хотела, чтобы он простил себя, также, как Ичиро и Жан. Но он не знал с чего начать. — Спасибо, - сказал он наконец. Айко промурлыкала. — Ты опять собираешься спать? — Может быть. - Он помолчал, обдумывая день, который ждал его завтра: прощальный завтрак, перелет и вся работа, которая ждала его с Лисами и Нилом Джостеном. — Возможно. — Тогда я останусь с тобой, пока ты не уснешь. — Айко ... - начал он. — Не спорь со мной, мальчик-цветочек, я не хочу этого слышать, - сказала она, решительно пресекая любые его доводы. Айко умела быть мягкой, могла вывести его из паники и смягчить острые углы, но она была такой же проницательной, как и все остальные. Он боялся ее гнева больше, чем Ичиро или Жана. - Если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы повесить трубку, я приеду туда быстрее, чем в Непал. Он слегка рассмеялся – осторожный звук, исходящий из священного места. — Ладно. Даже если все, что он слышал, были помехи, если ни один из них не произнесёт ни слова, пока их телефоны не умрут, или не наступит утро, это было лучше, чем снова остаться одному. Его глаза медленно закрылись, тяжелые от усталости, точно также, как его сердцебиение замедлилось со сном. Он заснул, и слова Айко все еще звучали в его голове, как произнесенные, так и невысказанные. "Спасибо" и "Я люблю тебя" вертелись на кончике его языка, но он все равно прикусил язык. И Айко была там, несмотря на все это, на другом конце провода и, вероятно, игнорировала кровать, в которой спал Ичиро, чтобы отдохнуть на диване, чтобы его не беспокоить. Он получит по шее за то, что спит в ванной, но раньше ему приходилось спать и в худших местах. Остаток ночи ему больше ничего не снилось.

***

Это какое-то чудо, что его телефон не был мертв, когда он проснулся. Хотя, наверное, это какое-то чудо, что ему вообще удалось заснуть. Он услышал ровное дыхание Айко на другом конце провода и повесил трубку, уголки его рта неумолимо растянулись в что-то, похожее на улыбку. Медленно тело протестовало против его движений, он выбрался из своего зажатого положения между унитазом и ванной. Это была привычка, от которой ему, вероятно, нужно было отучиться, всегда находить самые маленькие места и плотно вклиниваться, когда он начинал паниковать. Открытые пространства были слишком устрашающими, слишком много углов для прикрытия, слишком много пространства для атаки. В самом разгаре паники он только и делал, что делал себя настолько маленьким и незначительным, насколько это было возможно, втискивался в самое маленькое пространство. Однажды Жан нашел его под раковиной, с ушибленными о трубы коленями и спиной, отчаянно нуждающийся в хиропрактике. Ему потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы выбраться из этого, и с тех пор Жан запер большинство нижних шкафов. Не то что бы Абрам не мог проникнуть в них, но если он был настолько напуган, что искал, где бы спрятаться, то не собирался тратить время на вскрытие замков. До сих пор, а прошло уже почти четыре года, все шло хорошо. Место между унитазом и ванной было излюбленным, на ровной земле, где можно было забраться в настоящую ванну. Как и пространство между подставкой для телевизора и стеной. По ночам, когда ему снилась Россия, он ложился на живот под кровать, хотя Жан еще не видел таких снов. Это место не было обнаружено его семьей. Мгновение он смотрел на свою ванну, потом перевел взгляд на душ. Учитывая скованность в верхней части спины и шее, а также явные судороги в бедрах, было бы лучше принять душ или ванну и попытаться закончить работу в те часы, которые у него были между сегодняшним днем и прощальным завтраком, на котором настоял Ро. Но потоки беспокойства, прыгающие камнями в его груди, все еще были слишком близко к поверхности, чтобы чувствовать себя комфортно. Он быстро прижал подушечки каждого пальца к большому, пробегая по узору снова и снова. 1, 2, 3, 4. 1, 2, 3, 4. 1, 2, 3, 4. 1, 2, 3, 4. Он ходил на пробежки в худших условиях, чем небольшая боль от сна в неправильном месте. Он быстро переоделся, мышцы спины ныли, когда он наклонился, чтобы надеть шорты для бега. Он надел свою рубашку для бега поверх своего индивидуального dri-fit и зашнуровал ботинки в течение первой минуты после того, как сделал свой выбор. Только когда он был за дверью своей квартиры и на полпути вниз по лестнице, он понял, что схватил единственный не черный dri-fit, который у него был. На самом деле это не имело большого значения, но Айко настаивала, что темно-зеленый цвет делает его волосы больше похожими на медь и пламя. Он предположил, что он, вероятно, немного конфликтовал с темно-фиолетовым верхом. Всего их было десять: девять чёрных и один одинокий лесной зеленый, который Айко заказала, не сказав ему. Теперь, заметив это, он был совершенно уверен, что надевает его только в третий или четвертый раз. Впечатляет, учитывая, что он носит их постоянно. Только в последние дни он начал снимать их, когда спал, хотя теперь, когда он уходил в глубокое прикрытие, эта привычка должна была измениться. Было слишком много шрамов, которые он не смог бы так легко объяснить. Он стряхнул эти мысли, прежде чем кожа под шрамами начала зудеть, и погрузился в монотонный бег. В такую рань на улицах было не так уж много людей, но, учитывая, что это был Нью-Йорк, он не был уверен, что это говорит о многом. Он прошел мимо других бегунов, людей, выгуливающих своих собак, направлявшихся на работу. Каждый шаг по тротуару был знакомым и отчетливым. Те же улицы, те же магазины, даже те же лица. Монотонность была редкостью в его жизни, и он не был уверен, что у него это вообще есть за пределами пробежек. Прошло почти два часа, когда он вернулся в квартиру, что дало ему достаточно времени, чтобы покрасить волосы, принять душ и переодеться, прежде чем снова отправиться на поздний завтрак к Айко и Ичиро. Как бы он не ненавидел парики, краску для волос он тоже не особенно любил. Ему никогда не нравились его натуральные волосы. Условно говоря, он понимал, что довольно привлекателен. Он понимал это по тому, как люди реагировали на него, по тому, как Айко время от времени суетилась из-за его внешности и по тому, как его братья подтрунивали над тем, какой он "симпатичный". Последнее не случалось уже давно, с тех пор как это слово начало вызывать панические атаки, достаточно агрессивные, чтобы сотрясать землю и требовать горстки швов на своем пути. Но когда Абрам посмотрел в зеркало, он увидел своего отца. Он предположил, что его волосы были больше похожи на локоны, и после всех приступов окрашивания они определенно были по-другому текстурированы. Но цвет был одинаковым. Проблема с окрашиванием заключалась не в изменении цвета, это ему скорее нравилось, но он ненавидел запах. Прежде чем Жан отправился в Гнездо, они делали это вместе с зажженными свечами и флаконом цветочных духов наготове. А потом они обязательно готовили что-нибудь ароматное на ужин, обычно какое-нибудь из их любимых карри или тушеное мясо. Айко тоже нравилось помогать, и он был благодарен за это теперь, когда ему пришлось делать это одному, но с ребенком в пути и тем, насколько плотным был график этой миссии, у него не было на это времени. Сначала он вставил контактные линзы, грязно-коричневые, которые были достаточно темными и достаточно толстыми, чтобы скрыть призрачную синеву его естественных глаз. Когда он моргнул, то повернулся к зеркалу, краска уже смешалась и ждала его. Нанесение краски было успокаивающим, точно так же, как успокаивают лосьоны с алоэ при солнечных ожогах. Это облегчило боль в нем, которая всегда присутствовала, когда он ловил свое отражение. Притворяясь кем-то другим, кто не был Веснински, Хэтфордом или Призраком, это делало дыхание немного более естественным. Он наносил угольно-темную краску на распущенные завитки волос, пока они не стали густыми и липкими. Он стянул с рук перчатки, накрыл их полиэтиленовым пакетом — в основном для того, чтобы краска ничего не испачкала, — и потратил двадцать пять минут, которые понадобятся, чтобы краска въелась, на сбор вещей. Все его оставшиеся dri-fit за исключением того, который он собирался надеть сегодня, пошли первыми, за ними последовали три штуки беговых шорт и две рубашки. Он втиснул их в сумку, в которой хранилось снаряжение экси, и привязал шнурки кроссовок к ремню сумки. Так они занимали гораздо меньше места и это было на одну вещь меньше, чтобы носить с собой. Остальное было ненамного сложнее. Ичиро уже ясно дал понять, что в квартире, сданной на имя Нила Джостена, его уже ждет множество вещей. Он воспользовался другой своей сумкой и собрал только свои любимые вещи. Его самые мягкие джинсы, его самые красивые рубашки. Все они были довольно темными: черные, серые и оттенки холодных цветов всего на несколько градусов светлее черного, теплые тона слегка светлее этих. Его свитера заняли больше времени. Когда дело доходило до лонгсливов, рубашек на пуговицах и футболок, он не был придирчив к тому, что хорошо сидело и все еще дышало поверх его dri-fit, но его свитера ценились больше. Большинство из них были вязаными, толстыми и красивыми. Он упаковал только одну толстовку, а оставшуюся часть времени провёл, перебирая свитера, чтобы найти самые мягкие и любимые. Он знал, что Ичиро загрузит квартиру еще большим количеством их. Абрама уже давно беспокоило, что остальные так упорно тратят на него свои деньги, но если они хотят испортить его вещами, которые ему действительно нравятся? Кто он такой, чтобы жаловаться на это? Ну… Кто он такой, чтобы жаловаться на это годами? Как раз в тот момент, когда запах краски стал слишком сильным, сработал таймер, который он установил на своем телефоне. Он был рад отметить, что его внутренние часы сбросились после прошлой ночи. Он потерял достаточно времени между этим и бегом, чтобы быть напряженным из-за этого. Он включил душ, снял с головы пластиковый пакет и засунул его в мусорное ведро. Ему предстояло уехать больше чем на год, и он не думал, что краска все еще будет вонять, когда он вернется, но он не собирался рисковать. Он быстро разделся, избегая смотреть на свои шрамы, пока мог и оставил одежду в корзине. Либо они будут лежать и ждать и, в этом случае он, вероятно, просто выбросит их, либо кто-нибудь придет, чтобы убедиться, что он не оставил ничего, что могло бы испортиться, и тогда они позаботятся об этом. Абрам с радостью шагнул в душ. Вода была слишком горячей, обжигая открытые царапины на предплечьях, напоминая о сильной панике, в которую он впал прошлой ночью. Он тихо зашипел и принял их. Ему не понадобятся швы, но как только он закончит принимать душ, ему нужно будет нанести антибактериальный крем и завернуть их. Вероятно, он прекрасно справился бы и сам, но они, скорее всего, были бы немного объемными под dri-fit. Отвлекшись от исцарапанных рук, он намылил тело мандариновым мылом, которое всегда любил Жан. До тех пор, пока они не начали жить все вместе полный день, Абрам никогда по-настоящему не беспокоился о душистом мыле и тому подобном, но он привык просто использовать то, что есть у Жана. Он знал, что Ичиро делал то же самое некоторое время, но в то время, как Ро разветвился и начал играть со своими собственными предпочтениями, Абрам никогда не беспокоился. Все, что покупал Жан, всегда находилось в ванной, и француз достаточно быстро понял намек, чтобы просто начать покупать этот оптом. По правде говоря, этот запах был самым близким к дому, который у него когда-либо был. Он избегал его рук, когда шел, нежно касаясь шрамов, которые были взволнованы от сильного холода апрельской пробежки. В последний раз он выскабливал их несколько дней назад и знал, что Жан отчитает его, если узнает, что он делал это не так часто, как следовало бы, но сегодня у него не было на это сил. Последствия кошмара все еще тяжело давили на его плечи и разум, оставляя его смутно туманным и рассеянным. Жара расслабила его мышцы, и он выбрался из брызг с неохотным вздохом. В сутках было не так уж много времени. Это было бы мечтой – остаться под напором воды, позволить воде прогнать боль и печали, которые все еще цеплялись за него. Он систематически вытирался, даже с краской для волос и контактными линзами он избегал смотреть в зеркало, кроме как проверить, что его волосы были черными насквозь. Стоя в одних трусах и по-прежнему не глядя в зеркало, он схватил дорогой крем от шрамов, которым пользовался много лет и быстро втер его. Он прекрасно понимал, что время тикает, и тот факт, что он сократит его, если займет гораздо больше времени, но он мало что мог сделать, чтобы ускорить это. Одеваться было легко. Все его любимые вещи были упакованы, и он надел темные джинсы, dri-fit и темно-синий свитер кабельной вязки, который Миа купила ему в прошлом году. Он зашнуровал тяжелые ботинки и был готов идти. Он проверил ножны, вшитые в пояс джинсов, и те, что были подогнаны так, чтобы плотно облегать предплечья и лодыжки. Он не сможет носить с собой ножи во время полета. Ичиро очень твердо пообещал, что все ножи и огнестрельное оружие, которые понадобятся Абраму в ПГУ, просто должны быть упакованы в сумку и переданы к позднему завтраку. Он попросит кого-нибудь отвезти их в квартиру, чтобы они ждали, когда Абрам приедет туда. По большей части он слушал, его любимые клинки и пистолеты уже лежали в маленьком рюкзаке. Он тоже сунул ножны, теперь они ему не понадобятся, но пока оставил один нож на бедре. Абрам знал, что Ичиро бросит один взгляд на его маленькую сумку с оружием и отправит туда половину арсенала, чтобы присоединиться, но он верил, что ему это не понадобится. Не имея никаких дел и не имея причин медлить, он перекинул свою сумку через плечо, схватив рюкзак и сумку со всем свежекупленным снаряжением экси в другую руку. А потом он закончил, оглядывая квартиру и чувствуя себя так, словно должен был попрощаться. Предвкушение было новым чувством. Большинство таких миссий были легкими: он входил, играл свою роль, а когда получал то, что ему нужно, или его вызывали, он просто исчезал. Но от этого по коже ползли мурашки, и он был слишком похож на клетку, чтобы чувствовать себя комфортно. Он знал, что это такое, но все равно это было тревожно. Нил Джостен был не далек от истины. Что ж, Абрам тоже был не совсем правдой. Имена – действительно сложная штука. В имени было что-то такое, что формировало личность, или в человеке было что-то такое, что формировало имя. Он был рожден Натаниэлем, а Натаниэль был ужасающим существом. Он был холоден и расчетлив и еще до того, как узнал многое другое, научился просто ничего не чувствовать. Но в то же время он был Абрамом. Абрам был той версией, которая знала, что чувствовать, но не знала, как это показать. Абрам был той версией, которая сделала то, что должна была сделать, но чувствовала вину за это позже. Он превратился в Рейсу. Совсем другой зверь. Призрак был всем злом Натаниэля без какой-либо человечности. Призрак делал свою работу, не обращая внимания ни на что другое. С тех пор он сменил тысячу имен, сыграл все роли, которые ему предлагали. Вот что получилось, когда ты вырос в ничто. Даже Натаниэль, даже Абрам – они были конструкциями. Собранный людьми, которые называли его по имени. Натаниэль был таким, каким хотел видеть его отец, Абрам – таким, каким хотела его семья. В глубине души он не был уверен, что действительно знает, кто он такой. Но где-то там сидел Нил Джостен. Он был всеми теми частями Абрама, которые были хорошими, всеми частями Натаниэля, которые были устойчивыми. Ему было достаточно кого-то вроде Алекса, чтобы он мог быть представительным и харизматичным, если бы это было необходимо, но он был похож на Оливера в том, что предпочитал существовать невидимым. Нил Джостен не настолько изменен, чтобы чувствовать себя комфортно. Он снова оглядел квартиру, пытаясь найти в ней свои следы, найти правду, которой там не было. Его комната никогда не была чем-то особенным. Пустые стены, все было так просто, как только могло быть. И именно Жан украсил остальную часть квартиры, прежде чем ему пришлось уехать. Французские абстракции на стенах, диваны с подушками в тон шторам и ковру. Полы из темного дерева и шкафы в тон. Теперь Абрам задержался на семейных фотографиях. Все четверо в разном возрасте жили в странах, разбросанных по всему земному шару. Теперь, глядя на них, он чуть не рассмеялся. Не было ни одной фотографии, где хотя бы один из них не был бы так или иначе в синяках или ушибах. Ни одной фотографии, где они были бы целы и невредимы. Но у всех и каждого были ухмыляющиеся лица и дразнящие выражения. Приподнятые вверх губы и яркий блеск счастливых глаз. Это правда, предположил он. Или как можно ближе к этому. Зазвонил телефон, и он едва взглянул, чтобы проверить, кто звонит, прежде чем ответить. — Я не опаздываю, - быстро сказал он по-корейски. Он услышал, как Айко ворчит о справедливости в разговоре на языках, которые не все понимают, прежде чем Ичиро сам ответил на корейском с ужасным акцентом. — Мы снаружи . — Что? - Теперь Абрам снова перешел на английский, не нуждаясь в осторожности в языках, если рядом не было никого, кто мог бы его слушать. — Ты не пользуешься своей машиной, а ездить на метро с таким количеством сумок – это не весело, - сказала Айко, и он ясно услышал ее неприязнь к тому, что он пользуется метро. Он прищелкнул языком. — Вы оба дураки. — Когда на тебя нападет наркоман, едущий в твоем драгоценном метро, никто из нас не будет навещать тебя в больнице, - решил Ичиро. — А теперь спускайся сюда. Абрам слушал, выходя из квартиры и запирая за собой дверь. — Во-первых, с чего вы взяли, что я попаду в больницу? А во-вторых, если бы я это сделал, то, конечно, не хотел бы, чтобы ты навещал меня, Ро, это бы заставило меня пожалеть, что наркоман просто не убил меня. - Его голос эхом отдавался на лестнице, и он с трудом передвигал сумки, которые нес, прижимая телефон к уху. — Айко может навестить меня, но только после того, как пообещает, что заставит твою вонючую задницу спать на диване. Смех Айко был легким, как перышко, и ярким, как солнце, а ее остроумный арабский был не чем иным, как сенсацией перед лицом обиженного ворчания Ичиро. — Я обязательно принесу тебе печенье, а ему оставлю дырявые одеяла. Абрам усмехнулся. — Как будто ты хоть раз в жизни владела чем-то “крысиным”. — А что мы говорили о том, чтобы говорить на языках, которые другие не понимают, а? — Пожаловался Ичиро. Абрам повесил трубку почти случайно, протискиваясь через лестничный пролет. Машина ждала его там, как он и ожидал. Он поймал Айко, толкнувшую руку Ичиро, прежде чем японец вылез из машины, чтобы выхватить у Абрама сумку с оружием. — Это можешь взять с собой на заднее сиденье, - посоветовал он, направляясь к багажнику. — Это я кладу в багажник. У тебя есть что при себе? Абрам кивнул. — У меня на бедре только один стилет. — Сторона? - Спросил Ичиро. — Слева. — Сможешь драться левой? Абрам усмехнулся. — Ты прекрасно знаешь, что я амбидекстр, но если тебе от этого станет легче, я могу сказать "да". Ичиро смерил его насмешливым взглядом, на который Абрам нахально поднял бровь. Для них это был нормальный разговор. Ичиро нравилось знать, что и где носит Абрам, несколько катастрофических травм и травмированных врачей сделали это необходимым, и Абраму нравилось дразнить Ичиро за то, что он не может освоить использование обеих рук. Они могли ходить туда-сюда весь день, и Айко это знала. — Я чертовски голодна, ребята, пошевеливайтесь. Абрам ткнулся плечом в плечо Ичиро с хитрой усмешкой на губах. — Как она поживает? Ичиро наклонился к контакту, и Абрама затопило теплом его привязанности. Иногда было легко впасть в более смертоносное мышление вокруг Ичиро. Они были братьями с детства, но они также были коллегами – в самом широком смысле этого слова. Когда они оставались наедине, все было легко: Абрам и Ро, братья и друзья, семья. Но когда они выходили из квартиры, происходила перемена. Они оба смотрели слишком внимательно, больше защищая друг друга. Они так долго делали это, что было почти невозможно выйти в мир и не сыграть роль телохранителя. — С такой скоростью, возможно, мне придется переехать в ПГУ вместе с тобой, - проворчал Ичиро. — Она не перестает печь печенье, и каждый раз, когда я дышу, это "слишком громко" и беспокоит ее. Абрам рассмеялся. На вкус он был, как солнце и клубника. — Можешь спать на диване. Ичиро драматично подмигнул, сморщив всю сторону лица. — Это будет замечательный запасной вариант. Абрам фыркнул и, увидев шокированное выражение лица Ичиро, подмигнул в ответ и скользнул на заднее сиденье. — Что ты ему сказал? - Спросила Айко по-арабски, гладко вертясь на языке. — Похоже на то, как он случайно забрел в стрип-клуб. Ухмылка Абрама была острой и опасной, глаза сверкали. — Мы только что говорили о том, чтобы вытащить его. Айко закатила глаза. — Ты должен мучить его все время? — У него самые милые лица, - возразил Абрам. — Кроме того, ты думаешь, что это так же смешно, как и я. Она встретилась с ним взглядом в зеркале, и ее улыбка была такой же острой, как и его. — Ты такой младший брат. Дверь Ичиро открылась, и с более спокойным выражением лица мужчина сам скользнул на свое место. — Все в порядке с шишечкой? - спросил он. Айко промурлыкала что-то в знак согласия и наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, острая, как змея, улыбка все еще искривляла ее лицо. - Хорошо, любимый, будь осторожен, когда будешь выходить, хорошо? Нога Ичиро запнулась на газе, и машина дёрнулась на месте, когда он поперхнулся. Смех Айко был лёгким, как флейта, играющая высокие ноты мелодичной песни. Ичиро подавился рядом с ней, широко раскрыв глаза, розовощекий. Абрам позволил себе слегка усмехнуться на заднем сиденье, ухмылка расползлась по его лицу, когда он увидел, как его семья хихикает и задыхается от шутки. — С тобой все в порядке, Ро? - Протянул Абрам, перегнувшись между передними сиденьями и сложив руки на центральной перекладине. — Ты немного покраснел, у тебя жар? — Ты чума, - пробормотал Ичиро. Абрам тихонько напевал. — Полагаю, есть вещи и похуже. Айко дважды плакала за завтраком: один раз из-за того, что не могла доесть свои вафли, а разогретые они никогда не казались такими вкусными, как свежие, и один раз, когда Ичиро предложил ей свои дополнительные фрукты, прежде чем отдать их Абраму. Короче говоря, это было ни что иное, как фиаско. Именно это и нравилось Абраму. Он прекрасно понимал, что его семья не была обычной. Они выросли очень оторванными от остального мира и к тому времени, когда их бросили вместе, у них не было никакого понятия о нормальности. Он смутно скучал по компании Жана, который в равной степени принимал бы участие в уютно пресыщенных саркастических колкостях, отпускаемых Абрамом, но все равно это было хорошо. — Верно, - начал Ичиро. — Теперь тебе нельзя злиться на меня за это. Абрам поднял глаза на Ичиро, с которым они смотрели на рейсы, мелькавшие на досках объявлений аэропорта. В каждой руке у него болталось по сумке, а стилет он бросил после затянувшегося спора о безопасности аэропорта. У Абрама все еще оставалось впечатление, что он сможет незаметно пронести кинжал в самолет, но Ичиро был непреклонен в том, что они не собираются делать эту попытку. — Ненавижу, когда ты говоришь такие вещи. Улыбка Айко была слабой, но яркой. — Он прав, не совсем справедливо с твоей стороны диктовать ему, что он должен чувствовать, не так ли? Ичиро провел большой ладонью по лицу и что-то проворчал достаточно тихо, чтобы его поглотил шум аэропорта. — Тогда я использую свой Козырь, - решил он. - Так что никаких споров, никакого вето и никаких дальнейших обсуждений не будет. - Ичиро вытащил из кармана маленькую карточку. Абрам нахмурился и спокойно взял карточку. Он хорошо собрался, все еще сидя со своим собственным Козырем и обоими своими Вето, а также по одному Вето Айко и Ичиро. Это была игра, в которую они играли целую вечность, хотя теперь это была уже не игра, а скорее способ отговорить их от споров. — Отлично, - пробормотал Абрам, засовывая Козырь в бумажник рядом со своим. — Тогда в чем же дело? Ичиро пожевал внутреннюю сторону щеки в жесте, который он давно освоил. Он появлялся только вокруг этой группы, внутреннего круга. Это сразу же вывело Абрама из себя, вкупе с просьбой не злиться… — Ты не сделал этого, - начал Абрам. — Скажи мне, что ты этого не делал. Ичиро поморщился. — Когда ты присоединяешься к миссии... — Ах ты, сукин сын ... — У тебя есть привычка уходить из сети, когда ты в глубоком прикрытии... — Не могу поверить, черт возьми ... — Значит, "Эйнштейн" будут жить полный рабочий день в многоквартирном доме и учиться в ПГУ на старших курсах ... — Я не ребенок , ты же знаешь, что я более чем способен... — Я достал Козырь, - огрызнулся Ичиро. Абрам сжал челюсти от очередного оскорбления, предательство скисало в его животе, как испорченное молоко. Если он скажет что-нибудь сейчас, то к концу дня пожалеет об этом. Он не хотел заходить так далеко. — Если бы это был Жан, ты бы не жаловался, - продолжал Ичиро. — Это твои люди, мы знаем, что они верны... Абрам прикусил язык. — Они знают о задании, связанном с вашим отцом, их проинформировали обо всем, что касается дневной миссии. Их работа состоит в том, чтобы держаться в стороне и предоставлять резервную копию, когда ты об этом попросишь. Вот и все. Абрам зарычал. — Их работа – нянчиться со мной, - прошипел он. — Это из-за России? С тех пор вы не позволяли мне уходить в глубокое прикрытие, а теперь посылаете меня с оперативной группой, которая мне не нужна. Ичиро вздохнул и снова потер лицо рукой. — Ты рисковал больше, чем нужно... — Я делаю свою работу. — Я знаю это, - подчеркнул Ичиро. — Рам, я знаю это. Но тебя убьют, если ты будешь продолжать в том же духе. Абрам отступил от руки, которую протянул ему Ичиро, и оскалил зубы, как загнанный в угол дикий зверь. Глаза Ичиро были полны боли, выражение его лица было искажено печалью и грустью. — Я вытащил Козырь, Рам, это не обсуждается. - Он откашлялся и кивнул. — Они твоя команда, с ними у тебя не будет проблем. Иди в дом, тебя ждут. Абрам покачал головой и проглотил ярость. — Это просто смешно. — Ты мой брат, - сказал Ичиро в равной степени резко и мягко. — Я всегда буду делать то, что необходимо для твоей безопасности. Абрам перевел взгляд на Айко, которая все время драки между ее "лучшими мальчиками" сидела тихо и отстраненно. Она выдавила натянутую улыбку, которая не коснулась ее глаз, и вопросительно протянула руку на прощание. Сдерживая гнев, Абрам шагнул в ее легкие объятия. — Ты же знаешь, что у него добрые намерения, - прошептала она ему на ухо. — Он всего лишь пытается защитить тебя. Абрам отступил назад и проглотил комок в горле. — Я никогда в этом не нуждался. Ее глаза были призрачными, темными с плавающими с тенями, которые он туда положил. От этого ком в горле становилось все труднее глотать, гнев усиливался, пока снова не стал похож на горе, на боль. — О, лепесток, мы беспокоимся только потому что нам не все равно. Он отвернулся от нее, не обращая внимания на стоящего рядом Ичиро, и вместо этого решил изучить носки своих ботинок. — Я знаю. — Рам... - пробормотал Ичиро. — Отōто, мне очень жаль. Абрам резко кивнул и отошел от них обоих. — Мне нужно идти. — Абрам, - позвал Ичиро, когда Абрам повернулся и пошел прочь. — Отпусти его, - посоветовала Айко по-японски. — Ему нужно время, его доверие обмануто. Сейчас он их не видел, но услышал напряженный ответ Ичиро. — Я не могу потерять брата, Айко. Я не могу. Слова Айко преследовали его сквозь закрывающуюся дверь, точное эхо его собственных шагов в тени его следа. — Я знаю.

***

Весь полет Абрам мучился от боли, решительно игнорируя экипаж "Эйнштейна" и перебирая давно укоренившиеся в памяти подробности о Ниле Джостене. Трудно было признать, что Ичиро, возможно, был прав, но по мере того, как самолет приближался к ПГУ, его охватывал зуд паники. В последний раз, когда он был в таком глубоком прикрытии, полностью укоренившись в другой личности, он был Львом Островским. За прошедшие полтора года он проделал множество секретных работ и был лучшим в этом деле, но ничего подобного не было. В конце каждого дня он мог переступить через ту личность, которую носил, и хотя всегда существовал риск, он никогда не был таким высоким. Он собирался стать Нилом Джостеном. Девятнадцатилетний, родившийся в Лос-Анджелесе, но выросший в Нью-Йорке, эмансипированный в 15 лет, отчужденный от всех живых членов семьи, финансово поддерживаемый умершими родителями, которые все равно никогда по-настоящему не любили его. Нил Джостен был из тех ребят, на которых, проходя мимо, не смотришь дважды, и он предпочитал, чтобы так оно и было. Он умел оставаться незамеченным, умел быть нормальным, вежливым и обычным. Но у него был злобный острый рот, которым он умел пользоваться, и когда ему нужно было, чтобы его заметили, его невозможно было не заметить. Когда они подъехали к жилому комплексу, удобно расположенному в том же самом, в котором жил тренер ПГУ, Абрам решил поприветствовать команду Эйнштейна, сбросив Абрама и застегнув рубашку Натаниэля. Было бы легче пережить этот первый день здесь, когда бы он не спотыкался от почти панической атаки. — Что бы там Ичиро ни приказал вам доложить ему, вы доложите это и мне, - заявил он, холодным взглядом окидывая команду, которую ему поручили. - Никто из вас раньше не работал в глубоком прикрытии, так что я надеюсь, что вы последуете моему примеру. Это не та работа, которую мы можем позволить себе испортить. Ясно? Рука Элиаса медленно поднялась, и Натаниэль поднял бровь. — И ты все время будешь таким злым, босс? Или это только потому, что Господин пошел и разозлил тебя? Натаниэль нахмурился. — Тащи свою задницу внутрь, Элиас. Элиас кивнул и загрузил свои руки ручными сумками, которые они принесли, оставив вещмешки Натаниэля на его усмотрение, так как он рано научился не трогать его вещи. — Да, сэр. Натаниэль наблюдал, как Элиас, шаркая, вошел в здание без посторонней помощи, а затем перевел взгляд на Мию и Чарли. Обе девушки смотрели на него понимающими глазами, а он сохранял выражение своего лица пустым и ничего не выражающим. — Вам что-то нужно от меня? Они обменялись взглядами, прежде чем Чарли подалась вперед. — Ичиро упомянул, что ты расстроишься, если нам поручат помогать. Мы просто хотели убедиться, что ты расстроен не из-за нас. Натаниэль промурлыкал. — Нет, у меня нет проблем ни с тобой, ни с твоей работой. Его проблема заключалась в том, что Ичиро отказывался доверять ему. Вот только на самом деле это было не так. Ичиро доверил ему эту работу. Так было всегда. Единственной работой, которую Натаниэль не закончил, была миссия в России, и не он сделал звонок, который положил ей конец. Ичиро не доверял Натаниэлю самого себя. Он был расстроен, потому что во время полета и исследования его психики, которое он действительно не хотел иметь, он не был так уверен, что Ичиро ошибся в этом предположении. Миа усмехнулась. — Пицца на ужин? Я принесу тот мерзкий соус, который ты так любишь. Натаниэль позволил пустому фасаду треснуть, позволив своим губам изогнуться в насмешливой улыбке Абрама. — Закажи больше, я сначала схожу на проверку и сегодня не буду спать. — Это лучший способ начать работать? - Настаивала Чарли. — Выбросить график сна на обочину до того, как официально начнется первый день? Натаниэль пожал плечами, взвалил на плечи сумки и повел обеих девушек внутрь. — Это необходимо, я должен как-то привлечь внимание Тренера. — Ну да, - согласилась Чарли. — Но мы все знаем, что ты спишь как дерьмо даже в хороший день... — Какого хрена. Натаниэль остановился как вкопанный, обе девушки быстро отступили в сторону, чтобы посмотреть мимо его плеч на то, что привлекло его внимание. Красивая и сияющая на парковке, когда Натаниэль точно знал, что ее оставили на подземной стоянке в Нью-Йорке, была его дурацкой гребаной машиной. — О, это хорошо, - хихикнула Миа. — Умоляю, скажи мне, что я смогу записать звонок, когда ты набросишься на него за то, что он прислал машину. Натаниэль стиснул зубы и нахмурился. — Не будет звонка, будет поножовщина. — О, даже лучше, - согласилась Миа. — Вместо этого я могу это заснять. — Абсолютно нелепо, - возмутился Натаниэль. — Не могу поверить в его дерзость. Чарли небрежно промурлыкала, но на ее лице было ясно, как божий день, написано веселье. — Честно говоря, мы должны быть благодарны, что он не купил совершенно новую машину. — О, ты можешь себе это представить? - Миа ахнула. Натаниэль бросил последний взгляд на оставленную машину и ворвался в здание. Ичиро, конечно же, взял на себя смелость купить им лучшую квартиру, которую могло предложить это место, печальную попытку пентхауса, в котором было три комнаты, но все еще была только единственная ванная комната. Она уже была полностью меблирована Ичиро, повсюду разбросаны штрихи таланта Айко. Диваны были из мягкой кожи, а самый большой из них был ещё и выдвижным. Там были пушистые ковры и вращающиеся табуреты с высокими спинками. Натаниэль быстро осмотрел устройство, прежде чем бросить обе сумки в комнату, которая должна была принадлежать ему. Она была ближе всего ко входу, напротив общей комнаты Чарли и Мии и рядом с комнатой Элиаса. Он знал, что это Айко взяла на себя, темные земные тона перекликались с гардеробом, который они с Жаном собирали годами. Сам шкаф был заполнен одеждой, мягкой на вид и уютно темной. Затем он проверил, нет ли в тайнике оружия, и был рад увидеть, что в дополнение к острым ножам и штурмовым винтовкам, которые прислал Ичиро, его собственные ножи и пистолеты благополучно прибыли. Удовлетворенный, он убрал свои вещи и вышел из комнаты, дверь за ним закрылась, а ключ болтался на связке ключей, которую он нашел ожидающей. Элиас уже прикреплял PlayStation к телевизору и встретил любопытную оценку Натаниэля яркой улыбкой и вызывающим блеском в глазах. — Слышал, что ты отправляешься на разведку? - Натаниэль кивнул. — Когда ты вернешься, мы сможем обойти эту штуку, Господин прислал нам несколько интересных игр. Натаниэль наклонил голову и задумался. — Я подумал, что он послал бы только то, что ему нравится. Элиас резко рассмеялся-храбрый лающий звук. — Он послал их, но он дал нам несколько других, The Last of us, God of War, The Witcher, Spider-Man, COD-... — Он прислал "Assasin’s Creed"? - Крикнула Чарли из кухни. Элиас опрокинул стопку игр и пододвинул несколько названий. — Valhalla, - отозвался он. — И новейший Resident Evil. — Я узнал, может быть, два из этих названий, - напомнил им Натаниэль. — В последний раз я пользовался одним из них во время слежки, которую мы устроили несколько месяцев назад. — Позор! - Миа всхлипнула, ее голос эхом разнесся по кухне. Элиас пожал плечами и снова начал складывать игры. — Мы научим тебя лучше, босс. — Верно, - согласился Натаниэль. — Постарайся не сжечь дом дотла, пока меня не будет. Элиас отсалютовал в знак согласия, и Натаниэль, не дожидаясь ответа девушек, вышел из квартиры и перешел на бег легкой трусцой. Ему предстояло покрыть большую территорию и наметить множество мест, прежде чем он сможет хоть немного успокоиться в этой миссии.