Все, что у меня есть

      Определенно, с момента, как Ваньинь решил во что бы то ни стало спасти брата, богиня удачи словно подыгрывала ему, в последний миг переворачивая кости. Это ощущение «последнего мига» было настолько явным, что у него холодело нутро и замирало сердце.       Этот визит в Ланьлин был внеурочный, приходить в резиденцию чужого ордена через главные ворота Ваньиню надоело, и Цзинь Цзысюань уже давно показал ему собственную «потайную калитку» — один из выходов для слуг, где всегда дежурил кто-то из его доверенных соратников, с которыми прошли войну от начала до конца. Ваньинь тогда еще, помнится, покивал, мол, не совсем Павлин безнадежен.       В этот раз его так же тихо пропустили внутрь, выдав золотистое пао. Одежду и прическу он сменил еще на постоялом дворе, давно уяснив, что никто не смотрит слугам в лицо, достаточно лишь мазнуть по краю века алым да воспользоваться пудрой — и он уже неотличим от тысячи прочих слуг Башни. Цзысюань, хоть и посмеивался, выбешивая его, но ничего не говорил вслух, принимая эту причуду будущего родича.       Ваньинь быстро, делая страшно занятой вид, шел к павильонам, которые предназначались для молодоженов: именно там сейчас проводил большую часть времени Цзинь Цзысюань, возясь со своим любимым бзиком: лотосовым прудом. Вот хотелось ему для жены сделать в золотой клетке кусочек ее родного дома, может, он и прав был — это помогло бы Яньли привыкнуть.       В этот раз Цзысюань на берегу пруда или по колено в воде не мелькнул, пришлось свернуть к жилым павильонам, почему-то совсем безлюдным: обычно здесь крутились еще слуги, заканчивавшие приготовления. Ваньинь сжал кулаки и ускорил шаг. Почти вбежал в тот чайный павильон, где они иногда пили чай, если он являлся с визитом «официально» и зарычал от ощущения неизбежно уходящего времени: чайный столик был перевернут, тело наследника Цзинь лежало за ним, скрюченное, словно от нестерпимой боли, на губах пузырилась желтовато-бурая пена, а пальцы сжимали сорванную с чужого пояса безголосую подделку под юньмэнский клановый колокольчик. Грязно выругавшись, Ваньинь сгреб почти дохлого Павлина и нашарил в рукаве талисман переноса, мысленно обещая шисюну привселюдно поклониться за идею.       После того, как они втроем много раз обсудили все, что происходило и происходит, Вэй Усянь стал параноиком похлеще самого Ваньиня, едва ли не клятву стребовал с них с Ванцзи, что обзаведутся такими талисманами, настроенными на ту самую деревушку в горах, которую уже весьма неплохо обжили остатки Вэнь. И даже сам их нарисовал, как всегда — намудрив что-то свое. Довольно долго, кстати, мудрил, обложился полусотней книг в библиотечном покое, невнятно радуясь тому, что запасливый (и очень жадный) шиди после битвы в Безночном догадался обнести тамошнюю библиотеку. Ваньинь, конечно, большей частью возвращал свое, награбленное Вэнь после резни в Пристани Лотоса, но и сверх того ссыпал в цянькуни все, до чего руки дотягивались. Десяток точно заполнил, прежде чем опомнились «союзнички» из Гусу Лань и Ланьлин Цзинь. После них там уже брать было нечего.       Проверить свой талисман Вэй Усянь сам не мог по понятным причинам, им рисковать истерически запретил, пришлось «жертвовать» парой доверенных адептов, знавших о деревне Вэнь. Как и признать несомненный талант брата после эксперимента: оба адепта вернулись на мечах, живыми и почти здоровыми: в первый раз вышла промашка с высотой приземления, второй просто столкнулся с оказавшимся рядом четвертым дядюшкой, пострадало вино, которое тот нес, гордость адепта и его рука, глупо пораненная осколком кувшина. После этого небольшую площадку обнесли заборчиком, запретив за него заходить вне зависимости от времени.       Туда Ваньиня с его издыхающей ношей и перенесло. Сил талисман сожрал немерено: от самого Ланьлина да в горы! Но на крик о помощи его еще хватило, и в беспамятство Ваньинь сполз только тогда, когда увидел рядом Вэнь Цин.       

***

      Павлин оказался на диво живуч. Ну, или руки у девы Цин в самом деле были золотыми. Но как она ругалась! Ваньинь узнал пару новых выражений и десяток отдельных слов, характеризующих его умственные способности не с лучшей стороны, но даже не сердился: Вэнь Цин была в своем праве.       И если то, что Цзинь Цзысюань не подох от яда, было хорошо, то все остальное было плохо. К примеру, длительный обморок самого Ваньиня. Он провалялся без памяти мало не сутки. Можно было только представлять, как сходил с ума шисюн, пока не догадался попросить Ванцзи отправить «вестника» в долину целителей. А как он сходил с ума после ответной вести, Ваньинь даже представлять не желал — заранее становилось стыдно.       Еще плохо было то, что он понятия не имел, что творится сейчас в Ланьлине, точнее, в самой Башне Кои. Ясно же, что траванул Павлина Гадюка-в-сиропе, но подставить при этом хотел именно его, главу Цзян — иначе поддельный колокольчик интерпретировать не выходило. Наверняка кроме колокольчика была еще и личина, такой техникой владели очень и очень немногие наемные убийцы, если случалось их поймать, никто не казнил — перекупали, привязывали клятвами, берегли. Выходит, у Гадюки либо есть такой в должниках, либо Гуанъяо изрядно потратился. Если второе — то и гуй бы с ним, а вот если первое — то покушение может повториться, и никто не знает, на кого, личина может быть чья угодно.       Однако все оказалось проще, словно богиня удачи снова легонько подтолкнула его кости. Пришедший в себя Цзысюань хоть и не мог пока еще внятно изъясняться, — яд повредил ему не только желудок и пищевод, но и гортань, и язык, и даже рот — уже после, когда пошла реакция, — но писать мог.       «Да, была личина, это я уже потом понял. Но я все равно узнал его, движение такое характерное, будто у него постоянно лопнут уголок губ справа, он его облизывает. Су Миншань зовут. Вы с ним одного роста и стати. Над гримом он постарался, даже меч нашел или заказал похожий, а вот в еще одной детали прокололся».       — Цзыдянь, — кивнул уже догадавшийся Ваньинь. — Я никогда не снимаю кольцо, а найти похожее он то ли не смог, то ли забыл.       «Ошибаешься, нашел. Но именно что похожее. Но я не то имел в виду. Он пришел не один. С ним был шлюхин сын».       — Со мной он тоже приходил пару раз, он же ведет все расходы на свадебные торжества, — скривился Ваньинь, и Цзысюань кивнул, через силу усмехаясь.       «Вот именно. Я видел, как ты на него реагируешь и ведешь себя с этим отбросом: вежливо, но так, что хочется отойти подальше, чтоб не зацепило в случае чего. А Су Ше ему улыбался, угодливо и почти заискивающе. Надеюсь больше никогда не увидеть на твоем лице такое выражение. Это-то меня и дернуло, да к тому времени мы уже пили чай. Сказать я ничего не успел, только колокольчик схватил. Не подумал, что это против тебя станет первейшей уликой, прости».       — Если б ты его не схватил, я б не догадался о подставе и позвал на помощь, а не уходил талисманом с твоей тушей на закорках, — фыркнул Ваньинь. — Отлеживайся. Мне пора домой, боюсь, скоро начнется натуральный бардак, мне надо быть готовым.       Расспросив еще Вэнь Цин и получив от нее полное презрения «До свадьбы заживет», Ваньинь бросил Саньду на воздух и рванул в Пристань.       

***

      Вэй Ин влетел в него, стоило сойти с меча. Ваньинь видел, как он несся: будто всего два дня назад не хромал на обе ноги, придерживаясь то за стены, то за плечо Ванцзи. Врезался, заставив покачнуться, сдавил с такой силой, словно чудом за те же два дня вернул себе золотое ядро и привычную мощь заклинателя, хотя это было не так, Ваньинь по себе знал. Но у него трещали ребра, а шисюн рвано дышал в шею и ничего не мог сказать, пугая этим до дрожи: день, когда Усянь растеряет все слова, никогда, никогда не должен был наступать. И в этом был виноват он, заставивший Вэй Усяня бояться.       Рядом, словно ниоткуда, возник Ванцзи, и Ваньинь всерьез решил, что сейчас его тут и задавят просто в объятиях. Слуги и адепты рассосались, как тараканы по щелям, не желая становиться свидетелями чего бы то ни было... что бы сейчас ни произошло. Ваньинь был этому искренне рад, не хватало только лишних сплетен.       — А-Сянь. А-Цзи. Все в порядке, я жив и здоров. И даже Павлин жив и...       Вот тогда-то Вэй Усяня и прорвало. Как он орал! Самозабвенно, едва не плюясь слюной, хрипя и срываясь на рык, как взбешенный шапицюань, он тряс Ваньиня за грудки и орал, где он видел Павлина, Ваньиня, Башню Кои и весь заклинательский мир, и что он сделает в следующий раз, если только!.. Если только!.. Голос ему изменил, силы кончились, и они с Ванцзи едва успели подхватить его в четыре руки, снова обнимая, зажав между собой, попеременно вытирая катящиеся из его глаз градом слезы.       — Идем. Идем, А-Сянь, А-Цзи. Идем домой.       Поцелуй случился еще в коридоре у самого входа, и Ваньинь едва изловчился ногой захлопнуть створку: он не желал делиться этим ни с чьими чужими глазами. Слизывая с губ Вэй Ина горечь и соль, он вспоминал подсмотренное на Байфэн и слегка завидовал тому, что первый поцелуй достался не ему. Все вокруг считали его названного брата бесстыдником и развратником, и только он знал, что Усянь чист, как впервые распустившийся лотос, который еще не целовало лучами даже солнце. Но пусть Ванцзи успел первым, сейчас Ваньинь наверстывал упущенное, отдавая ему свой — тоже первый — неуклюжий, неловкий, но жадный, ах, какой жадный поцелуй.       Дальше они, кажется, собрали все углы, пока дошли до дверей в покои главы. После того, как и Ванцзи достался поцелуй, Вэй Ин уперся в его грудь руками, глядя совершенно ошалело:       — Ты! Лань Чжань, на Байфэн... это же был ты?!       В темноте коридора ярчайший румянец, вспыхнувший на ушах, скулах и даже на лбу Ванцзи, был все равно виден — и стал исчерпывающим ответом.       — А я, идиот, думал...       — Тебе вредно думать, — хрипло сказал Ванцзи и втолкнул всех троих в комнату, закрывая дверь и одним движением выбрасывая из рукава с десяток талисманов, запирающих и заглушающих, разлетевшихся по всем стенам, окнам и двери.       Ваньинь благодарно кивнул ему, усмехнулся и рывком сдернул с шисюна щегольской кожаный гэдай, через мгновение так же точно лишившись своего, а еще через одно — лишив этой части одежды и Ванцзи. Жадность сквозила в каждом их движении, в каждом прикосновении рук, губ, языков, даже волос. Жадность голодных нищих, внезапно получивших в свое распоряжение богато накрытый стол. Пусть они не «наедятся» сегодня досыта — ни опыта, ни масла или хотя бы мази нет ни у кого под рукой или в рукаве, чтоб дойти до конца, — но попробовать, лизнуть, укусить, прикусить, погладить и всосать, оставляя след, старался каждый. Перешагивая, меняясь местами, сдирали друг с друга одежду, тесную, липнущую к влажным от испарины телам. Упав поперек постели, перекатывались, вжимаясь друг в друга, стискивали чужие плечи, руки, бедра до синяков, до царапин, кусали до алых полукружий, вырывая вскрики и стоны, целовались до одури и пресекающегося дыхания. Терлись, скользили, вылизывали, ласкали, теряя темп или слишком спеша, пока еще не умея подстроиться друг под друга, все равно ловили чужие стоны губами, дрожь горла, выгнутую спину, хриплую просьбу о большем, вскрик, мычание через закушенную губу, приказ: «Не смей! В голос, в голос!» Переплелись ногами, руками, наконец, отыскав единый ритм, пока не брызнуло из-под пальцев почти одновременно, сталкивая всех троих в сияющую бездну.