Ты для меня ничего не значишь

Прошедший со дня трудоустройства месяц даёт Лене понять, что теперь в её жизни всё будет иначе. Поначалу она не успевает даже осознать это – но перемены наступают медленно и верно, как всё становящееся постоянным временное. ФЭС занимает в её жизни всё больше и больше места, не оставляя шанса прошлому, а как на это реагировать – она пока не знает. Не знает, как реагировать на эти самые изменения в принципе. Когда приходит в больницу навестить Киру и слышит надломленное «теперь им придётся искать новые кадры – ты больше не вернёшься, а я после того, что со мной сделали, об аспирантуре даже не подумаю» – неверяще смеётся. «Я же обещала Олегу Романовичу, я вернусь, просто не сразу,» - отвечает в полнейшей растерянности. Симонова только вздыхает: «мы обе знаем, что ФЭС тебя не отпустит, как бы ты сама ни хотела этого». Но тогда у неё ещё находятся силы пропустить кажущиеся абсурдными слова мимо ушей. Когда из-за спущенного сверху нового дела у неё не получается попасть на свадьбу Павла Валерьевича и Софьи Сергеевны – выдыхает расстроенно, звонит обоим и виноватым голосом сообщает, что не сможет присутствовать на таком важном для них событии. Бывшие коллеги, к счастью, не обижаются, понимая святость долга службы. Но сам факт заставляет девушку насторожиться: всё дальше и дальше новая жизнь отводит её от любимого НИИ. Когда ещё неделю спустя им приходится расследовать уже другое дело, ведущее в университет – к счастью, не её университет – Лена сжимает зубы, корпя над экспертизами, и все силы тратит на то, чтобы не показать, как скучает. Ни к чему коллегам, ценящих в работе концентрацию и выдержку, её сентиментальной размазнёй видеть. Когда уже в эту оказавшуюся рабочей субботу девушка возвращается домой и видит в электронном ящике приглашение собраться курсом на день рождения одногруппницы – она даже не отвечает ничего, чтобы не бередить старые раны. Всё равно не сможет прийти, потому что экспертизы, расследования, улики, улики, экспертизы, расследования… Полночи на воскресенье она рыдает, приходится даже идти на кухню за успокоительным. Неужели Кира всё-таки права, а она просто врала себе, пытаясь не замечать неизбежного, чтобы поторговаться с судьбой? Придётся смириться: института в её жизни больше не будет. А значит, все контакты с ним надо оборвать. Но у неё же рука не поднимется сбрасывать звонки – ни от Чижика, ни от Киры, ни от Софьи Сергеевны. Малодушно и стыдно. Надо попрощаться с ними как-то иначе. Половину воскресенья Лисина тратит на написание электронных писем этим самым людям, в которых сообщает, что зря, наверное, обнадёжила их перед увольнением. Извиняется настолько искренне, насколько только может. Олег Романович в списке её адресатов значится последним. Ему писать – больнее и страшнее всего. Он – один из немногих, кто слова о её скором возвращении безоговорочно принимал на веру. А она – обманщица без стыда и совести: наобещала с три короба и подвела. Как же мерзко даже самой себе в этом признаваться… Елена, резко выдохнув, открывает чистый лист в Word и принимается за работу. «Олег Романович, здравствуйте и извините, пожалуйста, за беспокойство. Скорее всего, я начала вас разочаровывать ещё месяц назад. К сожалению, сегодня придётся разочаровать окончательно. Я точно не вернусь в НИИ в ближайший год и сомневаюсь, что смогу вернуться вообще. Работа в ФЭС оказалась настолько всепоглощающей, что я даже представить себе такого не могла. Пожалуйста, простите вашу непутёвую ученицу, которая, сама того не ведая, ввела вас в заблуждение. Мне, честно-честно, будет очень не хватать всего этого. Посиделок допоздна в преподавательской за очередной статьёй, бесконечных защит курсовых и дипломов старшекурсников и, несомненно, вашей поддержки. Вы действительно Учитель с большой буквы и, надеюсь, ещё сможете дать дорогу в институт новым ученикам. Кому-то более стоящему, кто не исчезнет, закончив магистратуру, а сможет остаться в НИИ. Огромное спасибо за бесценную помощь и поддержку во время моей учёбы. Без вас я бы даже первых шагов в науке не сделала – а сейчас, увы, этот путь вынуждена прервать, хотя и не по своей воле. Надеюсь, когда-нибудь вы всё-таки сможете меня простить. Искренне ваша Лена Лисина». Девушка уже открывает электронную почту, чтобы отправить это и другие сообщения, подготовленные для коллег, и тут её накрывает осознание собственной глупости и эгоизма. Что за детский сад она, чёрт возьми, устроила? Вернее, собирается устроить? Ладно Ремизов и Жихарева – люди взрослые, но ещё достаточно молодые, чтобы её дурацкая выходка нанесла какой-то вред их здоровью. Но неужели она способна причинить очередную боль только начавшей восстанавливаться дома Кире, взявшей академический отпуск и активно ищущей соответствующую её незаконченному высшему работу? Или, что ещё хуже, Чижику, для которого институт – буквально вся жизнь, который эту жизнь в каждый кирпичик казённого здания не один год вдыхал? А если бы она отправила этот сентиментальный детский бред, а потом у Олега Романовича случился бы сердечный приступ? Хороша была бы цена её попытке попрощаться красиво и очистить собственную совесть, ничего не скажешь. Нет уж, пусть уж лучше она останется в их памяти малодушной безответственной разгильдяйкой, которую банально переманила более престижная организация. Ну не уникум же она какой-то, в самом деле. Одной аспиранткой больше, одной меньше. Скоро о ней забудут и правильно сделают. А если бы она поддалась импульсу и разослала эту белиберду на адреса взрослых, между прочим, работающих людей? Тогда её бы ещё и в жажде внимания, и в мании величия обвинить могли, причём с их точки зрения – совершенно справедливо. Лена с остервенением закрывает окно электронной почты, стирает так и не пригодившиеся строчки из писем и в совершенно опустошённом состоянии откидывается на спинку стула, прикрывая глаза. В голове без конца повторяется один и тот же рефрен: «Дура. Эгоистичная, бестолковая, инфантильная идиотка». В понедельник она выходит на работу в ФЭС настолько другой, настолько отличающейся от себя прежней, что это не ускользает ни от бдительного немигающего взора полковника Рогозиной, ни от беспокойно-сочувствующих глаз Игоря и Вали, ни даже от рассредоточенного между текущим делом и мыслями об очередном грядущем сеансе с семейным психологом внимания Белозёрова. Благо, никто ни о чём не спрашивает – весь вид девушки кричит о том, что любое несанкционированное влезание к ней в душу без ответа не останется. Наивная идеалистка со студенческой скамьи канула в Лету за какие-то одни несчастные выходные. Эта – измотанная, подавленная, закрытая от всех – Лисина им незнакома и внушает опасения. День проскакивает мимоходом, словно его и не было. Как на автопилоте. Елену это более чем устраивает. Елену сейчас в принципе всё устраивает, что позволит не вспоминать о том, как сегодня с утра ей – ну точно же почувствовала что-то! – звонила Софья Сергеевна, а она не взяла трубку. Она теперь никогда не будет брать трубку на звонки из НИИ. Потому что если возьмёт – сорвётся, расплачется, опять в детство впадёт и придумает какую-нибудь очередную чушь. Нет уж, лучше пусть считают её дезертиркой и пустышкой, загордившейся от важности новой работы и вычеркнувшей их из жизни навсегда. Поэтому нечего рассусоливать. Как решила, так и поступит. Ни один звонок или сообщение из любимой альма-матер теперь не будет принято. У неё другая работа, и, кстати, срочная, не предусматривающая отлагательств. Вот, между прочим, в одной из крупнейших частных клиник главврача средь бела дня в собственном кабинете мёртвым нашли. С такими делами разве будет время сантиментам предаваться? Что ж, Елена Олеговна, решение принято, маятник качнулся, отсчёт пошёл. ...Но в конце рабочего дня Валентину отвлечёт от сохранения протокола вскрытия робкий стук в дверь. Она, конечно, разрешит войти, а уже через пятнадцать минут будет отпаивать Лисину в буфете чаем, не задавая никаких вопросов. Какие тут, скажите на милость, дознания с пристрастием, когда на девчонке лица нет?