Греческие полубоги и где они обитают

LIII. ОКСАНА

      Бабушка научила ее верить в высшие силы давным-давно, еще когда Оксана едва умела читать. Она рассказывала истории, которые из раза в раз становились только причудливее; много позже, став старше, Оксана постепенно стала понимать, что далеко не всё в этих историях было правдой — вот только и не всё было вымыслом.       Идя в лес, она всегда надевала кофту наизнанку, а уезжая из квартиры надолго, оставляла в углу блюдце с молоком и кусок хлеба. Просто на всякий случай. Потому что «всякий» случай предоставлялся из раза в раз.       Только когда Оксана стала старше, она понемногу поняла, что не все люди видят мир так, как она. Ее называли фантазеркой, когда она с восторгом описывала прекрасную зеленоволосую девушку в пруду; над ее бурным воображением посмеивались, когда она, перепуганная, ревела и пыталась объяснить, что кто-то лохматый только что забрал конфету прямо из ее рук.       Бабушка рассказывала, что девушка в пруду — это болотница, и ее нельзя дразнить, чтобы не утянула в болото. Что конфеты и другую еду может украсть домовой, и надо задобрить его угощением.       Еще бабушка всегда объясняла, что об этом лучше помалкивать, потому что в мире очень мало таких людей, как Оксана, и ее могут неправильно понять. Что придет время, и она встретит тех, кто будет таким же или даже еще удивительнее.       Оксана знала древние легенды наизусть, потому что всегда видела их вокруг, и поэтому она легко могла узнать меч-кладенец. И только одно не могла теперь понять — как же она не догадалась раньше!       — А вы теперь знаете, кто я. Поговорим?       Перед ними сидит бог Перун.       Больше тысячелетия назад его сожгли и сплавили в море — то, что в огне утонуло — но боги бессмертны, и поэтому каким-то чудом он все еще здесь, сидит перед ними, говорит с ними. Выглядит, как самый обычный человек, но в то же время, с первого же взгляда на него было ясно, что это кто-то совсем, совсем не обычный. Кто-то древний и сильный настолько, что не укладывается в голове.       — Зачем вы пытались нам помешать? — выпаливает Сережа Разумовский, и кажется, что он пытался возмутиться, но прозвучал абсолютно растерянно.       Перун — или всё же легче продолжать называть его Капитаном?.. — еле заметно ухмыляется.       — Прежде всего, давайте всё же общаться на «ты». После всех оскорблений, которые я от вас всех услышал, это будет более уместно. — Оксана чувствует, как краснеют щеки. — Что до твоего вопроса… Я удивлен, что именно ты решил сразу перейти к делу. А как же налить меда, отвлечь внимание?       Сережа тоже мгновенно краснеет, а Олег рядом с ним напрягается и чуть меняет позу, чтобы почти полностью скрыть своего парня от внимательного взгляда бога.       Игорь, тоже явно чувствуя себя неуютно, буркает:       — Объелись уже и медом, и пивом. Говори.       — Как скажешь. Итак, вы ведь теперь поняли, зачем вы все здесь?       Все переглядываются. Ответ одновременно очевиден и непонятен. С молчаливого согласия команды, Игорь продолжает говорить, то и дело поглядывая на друзей, как бы проверяя, верно ли подбирает слова:       — Мы с самого начала гадали, зачем нужна такая большая и сильная команда, столько полубогов разом. Но если предположить, что… мы должны… воскресить наших богов?.. то очевидно, что сила должна быть огромная.       — Тут я тебя поправлю, — фыркает Перун. — Дело не совсем в силе, иначе состав команды был бы другим, при всём уважении. Нет.       — Мы избраны или типа того? — вклинивается Антон; его лоб нахмурен от активных размышлений.       Перун медленно кивает, переводя на него немигающий взгляд.       — Типа того. Да.       Оксана тихо откашливается и решается подать голос:       — Благословение.       Она была готова к тому, что взгляд теперь обратится прямо на нее, и все равно по спине пробегают мурашки, а в груди сдавливает, как если бы кто-то огромный схватил ее железной хваткой.       — Да. Ты побольше них об этом знаешь, расскажи.       Сглотнув, она начинает рассказывать то, что сама знает.       — Вообще, я даже не знаю, были ли у славян полубоги, потому что и представления о богах сильно отличались. Но были жрецы. Их называли по-разному — где-то волхвами, где-то колдунами и ведунами, где-то боянами. Мне рассказывали, что на самом деле они не просто почитали богов, но и действительно передавали их волю, были кем-то вроде их избранников. С особой силой и особой защитой, но и, конечно, со своими обязанностями. И… видимо, это то, кем является каждый из нас. Избранник.       Никто из них здесь не является полубогом от славянских богов, это просто невозможно. Но каждый из них — избранный, благословленный…       — Вещий, — поправляет Перун, и все резко переглядываются, осознавая, что слышат это слово далеко не впервые. — Легенды не врут, кому, как не вам, об этом знать.       — Ладно, и что это значит для нас? — спрашивает Арсений, ежась. Весь он напряженный, как будто от него самого сейчас полетят искры.       Перун пожимает плечами и вдруг расслабленно откидывается на стуле.       — Ничего.       Повисает тишина. Странно пустая, гнетущая, какая бывает, когда бросают трубку. Кажется, что Перун сейчас исчезнет, так ничего и не объяснив, и все это так навсегда и останется висящим в воздухе, незримым. Неувиденным и непонятым.       Эта мысль пугает, видимо, не только Оксану. Юля, Петя и Эд одновременно приподнимаются, Арсений и Игорь начинают что-то говорить, Сережа хватается за плечо Олега и быстро шепчет ему что-то на ухо, и всё это создает тревожный шум и гомон.       Перун еле заметно улыбается уголками губ, но глаза его остаются мрачными.       Он не верит, вдруг понимает Оксана. Не верит в них.       — Подождите… Подождите. Подождите! — Она не сразу понимает, что это ее собственный голос, который быстро взлетает от шепота до резкого выкрика.       Все замолкают и поворачиваются к ней, но она продолжает смотреть на Перуна.       — Вы сказали… Ты сказал, что мы избраны, чтобы воскресить богов, вернуть благословение домой. Но ты сам всё это время пытался помешать. Почему? — Он молчит, и Оксана продолжает: — Мы бы всё успели, если бы не твои пираты, если бы не… кто это был, Змей-Горыныч?! Которого ты привел на старый Олимп, а потом и в Стамбул, и он убил Олега и чуть не убил еще половину команды! Сломанная яхта, отравленный сидр…       — Не отравленный, они просто спали, — закатывает глаза Перун, а Сережа крупно вздрагивает и бледнеет.       — Это всё был ты, с самого начала. Зачем? В чем смысл? И не смей говорить, что это нужно было для нашего сплочения или типа того!       Неожиданно подхватывает Арсений:       — Ты так и не ответил мне на тот простой вопрос. Если ты так сильно не хочешь быть спасенным, зачем ты здесь сейчас?       — Потому что вы сами не знаете, что творите.       — Так расскажи!       — Я тоже не знаю! — вскрикивает он страшным голосом, больше похожим на вой зверя, и по всему его телу пробегает бело-синей вспышкой колючий росток молнии. Лежащие на столе металлические приборы подскакивают и тихо вибрируют, от яхты во все стороны расходятся волны, и палуба начинает тревожно покачиваться под ногами.       Оксана машинально прикрывает рукой живот, сталкивается взглядом с Юлей и по одним ее глазам видит обещание немедленно защитить, если потребуется.       — Как вы можете догадаться, ничего подобного никто никогда не делал, — продолжает Перун более спокойным тоном, и только слышно, как в нем пробиваются язвительные нотки. — Поэтому ни я, ни кто угодно не имеет ни малейшего представления, что произойдет. Но подумайте сами: если всё получится, если боги возродятся и вернутся в ваш мир… Что это означает?       — Что вместе с ними вернутся и чудовища, — медленно проговаривает Игорь, ни на кого не глядя и с тихой уверенностью, как будто последнюю четверть часа думал именно об этом.       — Да. Сами знаете, в России их сейчас немного, и то некоторым из вас тяжело пришлось. Но если вы сейчас восстановите всё, как было раньше, то — да, вернутся боги, появятся и полубоги, вернутся магические защитники и хранители, но вместе с ними всё заполонят монстры. Есть кое-что выше богов, и это гребанное вселенское равновесие.       — Но пророчество… — начинает было Сережа, только не договаривает, сам прикусывает язык.       Что — пророчество? Оно не говорит ничего о том, что произойдет после того, как они вернут богов, а это значит, что у них еще есть выбор.       Или всё-таки нет? Или это выбор без выбора?       Перун отчаянно старался сбить их с пути, чтобы в конечном итоге у них была возможность решить самим, хотят ли они продолжать и готовы ли взять на себя ответственность за угрозу, которая возникнет. Из раза в раз они продолжали, но теперь… Теперь они снова должны принять решение.       Оксана обводит взглядом друзей, пытаясь понять по их лицам, действительно ли этот вопрос вообще стоит задавать, или они решили всё ещё после Олимпа, или до него, или в самый первый день на острове Крит.       — Полагаю, вам нужно еще раз всё обсудить, — проговаривает Перун и медленно поднимается. — Это слишком большая ответственность, вы должны…       — Нет, — резко перебивает Эд.       По лицу бога пробегает волна неясной эмоции, Оксане страшно даже пытаться предположить, что это было.       И снова в воздухе повисает ощутимое напряжение, но теперь не холодное, не с привкусом озона, а, напротив, горячее, как разогретая на солнце пыль.       — Нечего тут обсуждать, — хрипло, но твердо говорит Эд, поднимаясь и ни на кого не оглядываясь. Вряд ли он стал бы, даже если бы еще мог видеть.       Кто-то набирает воздух, чтобы что-то сказать, но так и не произносит ни слова. Вместо этого Игорь тоже встает на ноги, не отрывая пристального взгляда от Перуна. Вслед за ним встает Арсений, одновременно с ним — Антон и, неожиданно, Олег.       Все они поднимаются один за другим, и лицо Перуна принимает растерянное и недоверчивое выражение; он смотрит на них, будто выискивая сомнения хоть в ком-то, но так и не находит.       Все стоят вокруг него. Двенадцать человек.       И впервые Оксана чувствует между ними всеми ту силу, о которой ребята говорили с самого начала. Это не что-то по-настоящему ощутимое, но всё-таки существующее, реальное настолько, что кажется — протяни руку, и заискрится на пальцах, как та молния.       — Что нам нужно сделать? — тихо спрашивает Игорь.       Перун медленно вдыхает. И, качнув головой, как будто не может поверить, что всё это действительно происходит, начинает рассказывать.

LIV. АНТОН

      «Я перестал волноваться».       Последние дни превратились в цепочку событий, которых Антон ожидал меньше всего в своей жизни. Впрочем, всё пошло наперекосяк еще с момента, когда Арсений потерял воспоминания о нем, как будто без Арса в его жизни сам Антон потерял важную частичку себя, и из-за нее всё рассыпалось, как карточный домик.       Он никогда бы не подумал, что его любимый человек забудет его.       Он даже в страшных снах не мог представить, что по своей воле пойдет в царство отца.       Он в жизни не смог бы догадаться, что им нужно воскресить славянских богов.       Но даже это кажется не таким невероятным, как-то, что Арсений сказал ему «я перестал волноваться», еще не вернув воспоминания.       Антон даже немного жалеет, что всё, на что его хватило, это невнятное «рад, что ты цел», а потом он мягко оттолкнул Арсения от себя, не глядя поздоровался с кем-то еще и быстро слинял в свою каюту. Он очень хотел принять душ и побыть в тишине, и надеялся только, что не упадет в паническую атаку, резко осознав всё пережитое.       Выдержка, конечно, подготовила ему много сюрпризов, но проверять ее и дальше не хотелось. Эмоций было слишком много, и всё, чего Антон хотел, это одной спокойной ночи, которая не принесет очередные потрясения, неважно, хорошие или плохие.       Тишина накрыла его с головой, стоило захлопнуть за собой дверь, и ожидаемо ударила по ушам. Антон не позволил себе утонуть в ней, мотнул головой и стал скидывать с себя всё прямо на ходу. Катана и рюкзак, футболка, брюки, носки, белье — и наконец он оказался под душем, и даже не заметил в первый миг, что вода обожгла холодом.       Несколько минут он методично настраивал температуру, пока не смирился с чуть более горячим режимом, чем нужно. Плевать, после ада уже ничего не страшно. Он любит, когда жарко, это Арсений всегда моется в холоде, как истинная рыбка.       «Я перестал волноваться».       Антон уперся ладонями и лбом в стену и закрыл глаза. Хотелось простоять так, заглушая мысли шумом воды, как минимум до утра, как максимум — лет десять.       В итоге он выходит из душевой спустя полчаса, обернув бедра полотенцем, но не успевает даже подумать о том, чтобы наконец упасть на кровать, когда слышит тихий стук в дверь.       — Антон? — зовет Арсений, причем, кажется, уже не в первый раз.       Антон дергается к двери, но останавливает себя на полушаге. Сердце мигом разгоняется, и он так хочет ответить, но прикусывает язык и замирает, выжидая.       Его не хватит на серьезный разговор, его не хватит даже на то, чтобы просто обнять Арсения, даже если тот чудесным образом всё вспомнил за последние полчаса. Но тот не вспомнил, а это значит, что лучше Антон притворится, что спит.       — Я знаю, что ты слышишь, — негромко говорит Арсений. — Я слышал, что ты только что вышел из душа.       Антон до боли кусает губы, чтобы ничего не сказать, так и продолжает стоять, замерев.       — В конце концов, у нас одна каюта! — добавляет Арсений с притворным возмущением.       Теперь Антон закатывает глаза, но уголки губ сами собой дергаются в улыбке. Он ни секунды не сомневается, что Арсений легко нашел бы способ решить эту проблему и что это не проблема вовсе, а еще один повод заставить его открыть дверь.       Не то чтобы он продолжит сопротивляться дольше минуты. Черт, он никогда не умел говорить Арсению «нет».       — Антон, я уйду, если ты правда не хочешь меня видеть, — продолжает тот совсем тихо. — Нам не обязательно говорить, я просто… Мне будет спокойнее рядом с тобой.       Нет, это выше его сил.       Антон открывает дверь через две секунды после того, как Арсений это говорит. Они встречаются глазами сразу, потому что оба точно знают, куда нужно смотреть.       — Привет, — выдыхает Арсений.       — Привет, — эхом отзывается Антон, напрочь забывая, почему всего несколько секунд назад не хотел его видеть.       Они молчат, просто глядя друг на друга, и на этот раз вокруг нет кучи людей, нет гомона и криков, кроме совсем далеких веселых голосов, которые теперь сливаются в белый шум, и нет никакой спешки.       И это ощущается, как дом.       Арсений первым нарушает молчание:       — Мы можем не обсуждать…       — Да, — перебивает Антон так же тихо. — Пожалуйста.       Он делает шаг назад, и Арсений следует за ним, как в танце, плавно закрывая за ними обоими дверь.       Только подходя к кровати, Антон осознает, что до сих пор одет в одно полотенце, но вместо того, чтобы попросить Арсения отвернуться, он молча отворачивается сам и достает из-под кровати сумку с вещами. Быстро надевает боксеры, пинает сумку обратно и откидывает одеяло, которое какого-то черта идеально заправлено… Ах да, Арсений.       Он снова встречается с ним глазами, и тот, не мигая и не оборачиваясь, снимает футболку, расстегивает джинсы. Потом, правда, отвлекается, чтобы сложить одежду и аккуратно опустить на единственный стул.       Они не говорят ни слова, медленно забираясь под одеяло, даже когда Арсений, не тратя времени на раздумья, перемещается близко-близко и устраивает голову на его плече, а руку — на его груди. Такая естественная и родная поза, что Антон снова диву дается, как удивительно всё перемешалось у него в голове.       Тот молчит, но так выразительно, что Антон тихонько фыркает и шепчет:       — Скажи, что хотел. Я аж чувствую, как тебе не терпится.       Арсений шумно выдыхает и, чуть мотнув головой, сильнее прижимает ладонь к его груди. Антон понимает, что он прислушивается к пульсу, и от этого сердце на миг сбивается с ритма. Это наверняка легко почувствовать ладонью, но он совсем не смущен — ему нечего скрывать.       — Я просто… хотел сказать, что я очень тобой горжусь. Я почему-то ни секунды не сомневался, что у тебя всё получится, но всё равно было страшно. И я очень, очень восхищен и горжусь. Вот так.       Антон прикусывает губу, чтобы не сказать что-нибудь лишнее. Вместо этого он накрывает ладонь Арсения своей и несильно сжимает — это, возможно, большее, что ему сейчас позволено, большее, чем он сам готов себе разрешить, но этого уже достаточно.       «Я перестал волноваться».       Арсений ведь сказал это, сказал намного раньше, чем Антон готов был услышать. Может быть, это обещание, что у них всё будет хорошо?..       — Спасибо, — одними губами, чтобы не нарушить уединение, которое ощущается слишком интимным для грубых громких слов.       — До остановки пульса, — так же тихо отзывается Арсений. — До потери памяти.       Антон снова чувствует, как пульс — которого не было в Преисподней — сбивается с ровного ритма. Он не знает, что это за слова и почему Арсений произнес их, но они и правда слышатся, как какое-то чертовски сильное обещание, как что-то гораздо большее, чем даже их объятия сейчас.       — Знаешь, — продолжает Арсений, поглаживая его кожу кончиками пальцев, — я же вообще ничего не понимаю в искусстве. Хожу в музеи, потому что нужно, я ведь актер. Но это я так, выпендриваюсь. Знаю какую-то теорию, но как она работает — без понятия.       Антон, на самом деле, знает об этом. Конечно знает, это ведь его муж. Но он не говорит ни слова, прикрыв глаза и наслаждаясь звуком его тихого голоса, его нежными прикосновениями.       — Но однажды я услышал одну фразу… Тебе не нужно полностью понимать что-то, чтобы наслаждаться. Ты можешь просто чувствовать. Я ничего не понимаю в этих картинах, но я всегда знаю, отзывается что-то внутри или нет.       — М-м-м…       — И здесь то же самое. — Он вновь сбивается на шепот. — Я просто чувствую, Антон. Я перестал волноваться.       Антон сглатывает неожиданно подступивший к горлу комок, поворачивает голову и очень осторожно прижимается губами ко лбу Арсения. Прикрывает глаза, понимает, что по виску всё-таки стекла предательская слеза.       «Я люблю тебя».       Он уже не верил, что в ближайшее время хоть раз уснет вот так.       И теперь, сидя за одним столом с богом, что б его, Перуном, зная, что они избраны славянскими богами, чтобы воскресить пантеон и вернуть на свою родину магию, Антон совсем не чувствует удивления, какое должен был чувствовать.       Он просто счастлив, что Арсений в этом рядом с ним, несмотря ни на что.       Игорь вычеркивает что-то на помятом листке бумаги, рядом лежит раскрытая книга «Артефакты богов», которую он купил еще в начале пути — а кажется, что в прошлой жизни. Над его плечом вьется Петя.       — Погодь-погодь, а меня ты куда вписал? От Аполлона надо, это… а хер его знает, у славян каждый второй бог — бог солнца.       — Почему Аполлон? У него же Марго, как Оракул, нет?       — Нет, — отзывается Марго и кладет что-то на стол. Все оборачиваются, чтобы посмотреть; это оказывается серебристый кулон в виде какого-то символа. — Мне это оставил один из пиратов.       Она оборачивается к Перуну, но тот молча ведет плечами. Должно быть, он не знал об этом.       — Погоди, это… — Оксане достаточно пары секунд, чтобы изумленно расширить глаза. — Это же символ Сварога. Он был у тебя всё это время?!       Теперь все смотрят на Марго, но та только мотает головой.       — Я похожа на человека, который в этом разбирается? У меня и в мыслях не было!..       — Окей, значит Сварог, — перебивает Игорь. — Бог-кузнец, это несложно, Гефест.       Петя вдруг хмурит лицо, а потом резко хватается за свою руку и бледнеет.       — Нет-нет-нет, погодите… Это же… Черт, черт, сука, нет!..              — Чего такое? — Игорь перехватывает его за обе ладони и пытается заглянуть ему в лицо.       — «Найдется, что было потеряно солнцем и мудростью», так? Три предмета из пророчества — это то, чего у нас не хватает, и от Аполлона должен был быть меч.       Юля хватается за волосы.       — Я разбила его!..       — А я отдал лук и стрелы, которые мне подарил Аполлон! И вот что теперь делать-то, сука?!       Антон нервно перекручивает на пальце кольцо. Его Игорь уже записал, как сына Аида и избранника Мары, и над артефактом долго думать не пришлось — кольцо из стигийской стали всегда было с ним, поможет и теперь.       Неожиданно в разговор вклинивается Поз:       — Погоди, твои стрелы были от Аполлона?.. Юля, помнишь то, прости госп… — Он резко осекается и откашливается. — Ну неважно. Короче! Помнишь то хокку, которое он сочинил?       — Что-то про… — Юля морщит лоб. — Стрела или меч? Так было?       — Ага. Значит стрела может подойти.       Петя разводит руками.       — Дядь, ты не слушал? Я только что сказал, что отдал их. Всё, капут, обратно просить не рискну.       Дима молча уходит в каюты. Игорь, пожав плечами, продолжает что-то агрессивно записывать, а Марго вдруг вскакивает на ноги.       — Подождите! Сережа! — Разумовский переводит на нее утомленный взгляд. — Мы все забыли про твой подарок!..       — Марго, бож… кхм, да. Нет. Не стоит сейчас, нам всем не до того…       — Нет, погоди! — присоединяется Юля и тоже встает. — Афродита и Лада, правильно? Может подойти! Мы сейчас!       Ничего не объяснив, они тоже убегают и на входе в каюты сталкиваются с Позом, который несет в руках — вот те раз.       — Эй, охотник. Ну-ка посмотри, твоя?       Петя, ошарашенный, даже не возмущается больше не актуальному обращению, подбегает к Диме и выхватывает у него длинную золотую стрелу.       — Охренеть! Откуда?!       — «Змеево тело пронзит золотая стрела», помнишь? Ты же, тихушник, так и не признался тогда, что она твоя, но мы на всякий случай забрали ее с собой.       Петя от смущения и радости смешно краснеет пятнами. Антон впервые видит его таким и ловит себя на том, что невольно улыбается — он впервые видит Петю таким живым, и тот кажется совсем юным. Интересно, сколько лет ему было, когда он стал охотником? Раньше Антон думал, что к тридцати, но теперь кажется, что едва ли хотя бы двадцать.       Игорь тоже пялится на Петю, только совсем по-другому, от этого взгляда Антону даже становится слегка неуютно, как будто все они в комнате лишние. Он решается осторожно спросить у Перуна, который ненадолго отключился от обсуждений:       — А что делать с людьми? Туман справится с таким количеством сверхъестественного?       Тот моргает и качает головой.       — Нет, конечно же нет. Ты знаешь что-нибудь про битву богов и титанов в Нью-Йорке?       — Н-не знаю, но могу предположить, что мой брат и его друзья как-то были к этому причастны.       — Не сомневаюсь. Тогда весь город погрузили в сон, и я думаю, что это нужно сделать и сейчас.       Сережа вскидывается:       — А точно получится потом всех разбудить?       Перун насмешливо хмыкает.       — Не бойся, получится.       Тут Антон чувствует, как Арсений сжимает его колено и поворачивается к нему, но сам смотрит куда-то в сторону, смешно нахмурив лоб. Отросшая челка падает ему на глаза, и рука сама тянется осторожно ее поправить. Арсений удивленно моргает и переводит на него взгляд, отвлекаясь от того, о чём думал.       Он так близко.       По спине пробегают мурашки. Теперь уже Антон забывает, что вокруг них куча людей, все кажутся не просто лишними — не существующими в принципе.       Но когда он уже легонько подается вперед, девочки возвращаются и громко зовут Сережу подойти к ним. Арсений осоловело моргает и заторможенно оглядывается, Антон прочищает горло. Вроде и спасибо, а вроде… блять. Момент упущен.       — Идите все сюда! Сережу поздравляем! Перун, а вы… в смысле, ты куда?       Тот с тихим смехом качает головой и пятится к выходу с палубы.       — У нас никогда не праздновали день рождения. Не буду вам мешать, выходите, когда соберетесь идти.       — Но…       — Оксан, — перебивает Юля, выразительно глядя на нее, и та сконфуженно замолкает.       Поскольку все и так торчали на палубе, вся команда собирается очень быстро. Сережа улыбается, неловко обхватив себя руками.       — Вам правда не стоило об этом думать.       — Стоило! Тебе двадцать пять, это важное число! — Марго держит в руках что-то, накрытое темной тканью, и Антон, грешным делом, думает, что это клетка с птицей. Не самый странный подарок, но не могли же они прятать на яхте целую птицу столько времени! — Мы долго думали, что вручить, сам понимаешь — у ребят было ноль идей, что дарить миллиардеру…       — А я считаю, что надо было всё-таки скинуться на биокамин! — встревает Позов, и все смеются. — А что, отлично вписался бы в твой интерьер!       — Но у нас был человек, который… Я же могу? — Юля вопросительно поднимает бровь, глядя на Марго, и та часто кивает. — Который по праву считается твоей сестрой. Марго отлично тебя знает.       — Сначала я думала про птицу, но найти на улице белую ворону мог только ты. — Все снова смеются. — Потом вспомнила про тот фиолетовый свитер, ты очень его любил…       — Марго, ну хватит меня смущать! — скулит Сережа, не выглядя, впрочем, по-настоящему недовольным.       — А потом я вспомнила другое. У тебя никогда ничего не росло, даже кактусы. Ничего — кроме…       — Нет! — Сережа выпучивает глаза и прикрывает рот обеими ладонями. — Нет, ты шутишь?       Марго довольно ухмыляется и жестом фокусника отбрасывает ткань в сторону. В ее руке оказывается маленькая кустовая роза. Под стеклянным колпаком, как в мультике, но живая — в глиняном горшке.       — Колпак, конечно, нельзя так оставлять, это только упаковка, но…       — Вы с ума сошли! — перебивает Сережа и бросается их обнимать.       Антон начинает хлопать, и все дружно подхватывают, добавляя ликующие возгласы, свист и «с днем рождения». И вдруг становится отчетливо ощутимо, как им всем не хватало простого маленького праздника.       Впрочем, долго это не продлилось. Игорь первым напомнил всем о деле.       — Ребят, время полдвенадцатого. Перун сказал, что полдень — хорошее время. Если мы хотим сделать всё сегодня, надо идти. Никто ничего не забыл?       Через пять минут они стоят на палубе снаружи, тесно прижимаясь друг к другу, потому что места мало. Перун оглядывает их и, убедившись, что все готовы идти, вдруг обращается к Игорю:       — Моей силы на всех вас может и не хватить. Поделишься? — И он протягивает ему руку.       Шепотки стихают, все пристально следят, что произойдет. Антон слышит, как кто-то громко сглатывает.       Игорь даже не смотрит на протянутую ладонь, но прежде, чем схватиться за нее, прижимает к себе Петю левой рукой. Петя, поняв его мысль, хватается за локоть стоящей рядом Юли.       В итоге все они держатся друг за друга, и Антон едва сдерживает истерический смешок, вспоминая Стражей Галактики. Шутки шутками, но они здесь только благодаря общей силе, и теперь пора ею поделиться.       Наконец, Игорь уверенно и без лишних промедлений сжимает руку Перуна.       От их сцепленных ладоней разлетаются ослепительные белые огни. Напряжение пробегает от пяток до макушки, Антон уверен, что волосы у него встали дыбом, как от неслабого удара током. Это действительно похоже на удар куда-то в грудь, от которого он подпрыгивает и невольно расцепляет руки с Арсением и Юлей.       Всё происходит так быстро, что кажется — не получилось, и их просто отбросило по сторонам, в глазах совсем потемнело, голову сдавило давлением. Но постепенно становится понятно, что они оказались в совершенно другом месте.       Первое, на что Антон обращает внимание, это тишина.       Всё это время, даже пока они были на яхте, вокруг всегда стоял гомон — транспорт, голоса людей, музыка, тысячи тысяч звуков, в которых с трудом можно было отделить один от другого.       Теперь они стоят в самом центре Стамбула — или всё же Константинополя? — и от тишины на пару секунд становится плохо. Не слышно даже птиц или ветра, и только через долгие секунды становится ясно, что шум в ушах — это на самом деле журчание воды.       Потом Антон моргает и, как в трансе, оглядывается по сторонам. Похоже на парк, со всех сторон окруженный невысокими постройками, и только с одной стороны высится очень знакомый собор — а может, это не он, Антон никогда не разбирался в искусстве даже теоретически.       — Не слишком похоже на пустынное место, — замечает Разумовский, но сам с восторгом оглядывается по сторонам.       — Лучше вряд ли найдем, — вздыхает Юля и тоже оглядывается. — Так, ну… Как будто, всё очевидно? Фонтан?       Все прослеживают ее взгляд и видят в нескольких шагах огромный, идеально круглый прудик, над которым весело искрятся струи воды. Так вот, откуда слышался единственный звук.       Не сговариваясь, они подходят ближе и потихоньку начинают толпиться вокруг Игоря, который снова достал свой листок и хмуро пялится в него, о чём-то напряженно думая.       Антон чувствует, как чужая ладонь находит его, и машинально переплетает пальцы с Арсением.       — Кто у тебя, говоришь?       — Стрибог, — отзывается тот и весело фыркает, откуда только силы берутся. — Хотя я бы подрался с Игорем за Перуна, пусть не молнии, но…       — Подождите! — восклицает Игорь. — А почему тут… Где он?       Игорь оборачивается через плечо, озирается, и не сразу, но Антон понимает, что он ищет Перуна. И что бога среди них больше нет — дальше придется справляться самим.       — Что такое? — спрашивает Олег, подходя к нему.       Игорь заметно бледнеет, и это, честно говоря, серьезно пугает — он из тех, кто сохраняет спокойствие даже в критической ситуации.       — Я понял только сейчас. Нужно было догадаться раньше, вот же!.. Двенадцать Олимпийских богов и Аид — это тринадцать человек.       Антон чувствует, как под ребра заползает холодок. Он тут же отмахивается от чувства вины — да, он должен был сам давным-давно это понять и сказать, но теперь-то что поделать! — и начинает лихорадочно думать.       Если не Аида — не Мару — то кого еще он может представлять в круге богов? Многие из команды легко могли быть избранниками сразу нескольких богов, поэтому до сих пор не было до конца ясно, как они распределятся. Но у него совершенно нет вариантов, всё просто и очевидно.       Игорь тихо ругается себе под нос и садится на плитку прямо там, где стоял, прижимает листок к своему бедру и начинает агрессивно черкать на нем что-то.       — Весь день же думаю об этом, — бормочет Арсений. — Семерка полубогов — тут всё ясно. Серега — сатир, они поклоняются Дионису. Юля — Артемида, Петя — Аполлон, Марго — Гефест. Хотя это всё ещё странно, но, с другой стороны, механизмы… Оксана — от Геры, она сама подарила ей диадему. Значит остается…       — Деметра, — медленно проговаривает Игорь. — Вот, кого не хватает.       И прежде, чем кто-то успевает что-то сказать, позади них раздается очень знакомый голос:       — Возможно, это я?

LV. ДИМА

      Оказалось, что умирать совсем не больно и не страшно.       В момент, когда смерть забирает тебя, всё перестает иметь значение. Пропадает боль, растворяется страх. Всё то, что составляло для тебя целый мир и было так важно, за что ты отчаянно цеплялся, зная, что должен держаться, — всё это теряет смысл.       Не остается ничего, и эта блаженная пустота приносит долгожданное спокойствие. Всё стирается, и ты просто летишь куда-то вперед, к звездному свету, и становится так легко, и уже не можешь вспомнить, чего так боялся. Вообще ничего не помнишь, на самом деле. При рождении у тебя еще нет ни имени, ни личности, — так и после смерти их не остается. Ты просто человеческая душа, которая обретает свободу.       Но что там дальше, за границей звезд и умиротворяющей пустоты, ему так и не удаётся узнать. Потому что в один момент его будто что-то резко тянет назад. Сильным, почти болезненным рывком, выбивая искры из несуществующих больше глаз.       Что?       Он — не помнящий даже своего имени — так и зависает среди мерцающих звезд. Оглядывается медленно, хочет сфокусироваться, но зрения ведь тоже нет… Тогда что он такое?..       Что…       Нужно лететь вперед, потому что пути назад ему не будет. Разве не так? Он откуда-то это знает. Отсюда никто не возвращается, как бы ни хотелось. Дальше — разные пути и дороги, их сотни и тысячи среди этих вечных, бесконечных звёзд, но среди них нет ни одной дороги, ведущей обратно.       Так почему он не может двинуться? Должно быть, он заблудился…       «Иди ко мне».       Ко мне?.. Но кто ты? Что ты такое? И как можно идти, когда ни рук, ни ног не осталось, только невесомая душа, зависшая вне времени и пространства. Может, он сам — звезда? Просто не замечает этого. И вот, наконец, он нашел своё место на небосводе.       «…ма».       Что?       Ни вперед, ни назад. Но за спину продолжает тянуть, отчаянно сдвигает с места, и он не может даже понять, что это за загадочная нить, которая оказалось такой прочной, раз не порвалась, подобно всем остальным. Почему она, единственная из всех, продолжает крепко держать его где-то между замершим на вдохе сердцем и замершей посреди звезд душой? Что это такое?       Что…       Он так и зависает, с любопытством ждет, что будет дальше. Кажется вдруг, что он был таким всё своё существование — и даже перед рождением, где были похожие, но совсем другие звезды. Яркие и цветные. Тогда еще не понятные, но уже тогда важные.       «Иди ко мне, ну же».       Куда? Ему хочется прокричать это, но нет ни голоса, ни рта, ни легких, чтобы набрать в них побольше воздуха. Да и воздуха здесь тоже, кажется, нет. Куда я должен идти?!       «…на мой голос».       Ему отвечают? Его слышат? Его… ждут? Если ждут, значит надо идти. Но как? У него нет ни ног, чтобы шагать, ни крыльев, чтобы лететь, ни даже плавников, чтобы созвездием проплыть по небу.       Но его же ждут!       «Ди…»       Иди?.. Он идет, он правда старается идти! И постепенно кажется, что незримая нить крепнет и всё увереннее утягивает его куда-то… назад. Обратно? Нельзя же обратно… Или кому-то всё-таки можно?       «Давай, маленький, ещё немного».       Хорошо, что немного, потому что сопротивляться свету, настойчиво зовущему дальше, очень трудно. Но голос звучит всё отчетливее и намного громче этого тихого, нестройного гула звезд. И поэтому он идет, оказываясь всё дальше и дальше от бескрайнего неба. Пока наконец не чувствует землю.       А потом оборачивается, неожиданно находя собственные ноги, руки, голову и сердце — оно еще не стучит, но едва ощутимо болит от натяжения неизвестной нити. Он поворачивается к звездам спиной и уходит от них прочь.       Не сейчас.       Бесконечный свет сменяет бесконечная темнота. Ему страшно — но лучше так, чем совсем ничего не чувствовать. Потом в темноте появляется туман. Он теряется, пугается еще сильнее.       Где ты? Я же иду к тебе. Не оставляй меня одного!       «Никогда», — звучит где-то совсем близко. Голос только теперь кажется очень знакомым, теплым и улыбающимся.       Мысли возвращаются медленно и лениво, воспоминания такие же туманные, как темнота вокруг. Но в этом тумане — он не понимает, реальном или внутреннем — неожиданно ярко вспыхивают серые глаза. И они кажутся самым настоящим, что вообще существует в мире.       Валя.       Имя переливается всеми красками и стремительно разгоняет туман. А вместе с ним появляется и еще одно.       «Дима!»       Да, да, я слышу, я помню! Я иду к тебе, но где ты?..       «Просто иди вперед, хорошо?»       — Хорошо, — без звука, одними губами, на которых играет слабая улыбка.       Дима замирает всего на секунду, собираясь с духом. А потом срывается с места и бежит, протягивая руки вперед. Не запинается, не устаёт, бежит ровно, как будто парит над землей, и тянется, тянется… А нить, ставшая уже стальным тросом, только ускоряет его, тянет уже не за спину, а за грудную клетку.       В один момент он подпрыгивает — и подлетает. Но не к звездам.       Он влетает в объятия человека.       И одновременно с этим чувствует первый, почти болезненный удар собственного сердца.       За ним второй, третий, и вот оно уже колотится так быстро, как будто Дима и правда долго-долго бежал, слишком долго искал дорогу, чтобы наконец-то прийти сюда. К Вале.       Он втягивает воздух одним хриплым вдохом — и чувствует на языке знакомый запах холодного моря.       — …тише, всё хорошо, ты справился.       Голос, который вел его, звучит теперь прямо над ухом. А где-то рядом шумят, умирая и снова рождаясь, волны.       Откуда он пришел? Дима забывает так же быстро, как забываются неяркие сны, стоит только проснуться. В его сне было что-то яркое — но оно остаётся в памяти короткой, невнятной вспышкой старой фотокамеры.       Он медленно отстраняется и сталкивается взглядом с серыми глазами, взволнованными и почему-то покрасневшими.       — Ты слышишь меня, Дим? — спрашивает Валик, и Дима только сейчас понимает, что продолжает держать его за плечи. Отстраняться, впрочем, он не спешит.       — Слышу. — Голос звучит сипло, как будто он не разговаривал несколько дней. Неимоверно хочется пить.       Дима снова моргает и оглядывается. Они стоят на берегу Финского залива, совсем рядом с башней Вместе. Воздух странно серый, а людей вокруг нет — должно быть, слишком рано.       Он моргает еще раз, хмурясь. Почему он здесь?.. Он же… Что вообще произошло?       Валик едва ощутимо касается ладонью его груди — даже сквозь футболку прикосновение кажется горячим, — ведет вниз и замирает на солнечном сплетении.       И Диму ослепляет воспоминаниями.       Греция. Мегара. Лабиринт. Василиск.       Игорь и его отчаянная боль и злость, а потом — скорбь и слова, которых Дима ждал так долго и в которых только-только перестал нуждаться. За секунду до того, как…       Он резко отшатывается. И совершенно теряется в том, что сейчас чувствует. Совсем перестает понимать хоть что-то.       — Я же… Я…       — Ты уже не, — отрезает Валик, внимательно следя за ним. — Всё в порядке, слышишь? Ты живой, всё хорошо.       — Что за… не понимаю.       Дима мелко мотает головой, невидящим взглядом скользит по воде, по небу и снова по Вале. Цепляется глазами за вязь татуировок на руках, машинально отмечает, что рисовал по памяти не совсем правильно.       Всё кажется каким-то ненастоящим. Он же умер, он был серьезно ранен и так и остался навсегда под землей, в лабиринте Минотавра. Дрожь пробегает по рукам, и он обнимает себя, ежится. А потом снова смотрит на Валика.       — Какой сегодня день? — спрашивает он первое, что приходит в голову.       «День моей смерти?»       — Девятнадцатое июля, — спокойно отзывается Валик. — Пять утра.       «Или моего рождения».       Он понятия не имеет, сколько времени они провели в лабиринте, но точно не целых две недели. Значит после… василиска прошло еще какое-то время.       Дима думает. Думает, думает, как учил его Игорь.       Игорь… Вот же блин!       — Надо сказать ребятам! — Он принимается шарить по своим карманам, но телефон не находится. — Где же… Где мой телефон?       — Его здесь нет, — так же спокойно отвечает Валик и — Дима чувствует — продолжает пристально смотреть на него. — Остальные твои вещи остались там, где были. Извини, — добавляет зачем-то.       Дима замирает — и снова начинает думать. В ушах несильно шумит. А может, это только шум волн.       Он в третий раз поднимает взгляд на Валика и теперь уже сам внимательно вглядывается в его лицо. Думает, думает. Но всё ещё не понимает.       — Это ты? — спрашивает то, чему, в общем-то, не нужны подтверждения.       Валик сразу понимает, о чем вопрос. Медленно и как-то виновато кивает.       — Почему?       — Ты еще спрашиваешь? — Теперь его голос звучит совсем иначе: совсем тихо и проникновенно. А взгляд неуловимо меняется, наполняясь совершенно необъяснимой нежностью.       Дима чувствует, как еле заметно нагреваются щеки, но упорно продолжает смотреть, не отводя взгляда.       — Ты тоже из этого мира. — Это не звучит, как вопрос. — Кто ты?       Валик молчит.       — И как тебе удалось… — Дима осекается, но, собравшись с духом, договаривает: — Нельзя ведь оживлять людей. На это никто не способен.       Валик всё ещё молчит — и сам отводит взгляд. Он слабо улыбается и, кажется, ждет, что в любую минуту Дима уйдет. Но разве можно от него уйти? Разве можно сейчас его оставить? Можно только наоборот сделать шаг ближе, обратно к нему.       — Ты сын Аполлона? — наугад предполагает Дима. — Полубог?       Валик смотрит на него исподлобья, хотя он выше, и снова выглядит виноватым. Боги, он же спас Диме жизнь, а теперь думает, что от него отвернутся? Обидятся? Какой же дурачок.       — Да, — проговаривает Валик, склоняя голову набок, — и нет.       Дима хмурится.       — Как это?       Он не ожидает, что чужая теплая ладонь еле ощутимо коснется его лба, разглаживая складку между бровей.       — Подумай. И поймешь.       Дима думает, но мысли остаются ленивыми, и их слишком мало. Они путаются и теряются, отказываются выстраиваться в одну линию. Ему определенно понадобится время, чтобы прийти в себя… Но Валя, Валик, он же ждет…       Ждал — и только поэтому Дима смог вернуться.       Он ждал так долго, сколько не заслужил, и разве можно сейчас сделать что-то кроме того, что делает Дима?..       Дима его целует. Приподнимаясь на носочки, удобно укладывая руки на плечах, как будто всегда так делал. Валик, кажется, удивляется, но тут же обнимает его за спину, прижимает к себе, приоткрывает губы и еле слышно стонет, как от облегчения.       Он так долго ждал — и Дима тоже ждал, хоть и намного меньше.       Море продолжает шуметь в ушах, и Дима как-то пропускает момент, когда совсем обмякает в чужих руках, и Валик с тихим смехом отстраняется от него и помогает выпрямиться.       — Да уж, воскрешение на всех действует по-разному, — замечает он. В серых глазах плещутся звездные искорки.       — И многих ты?..       — Раньше — многих. — Валик чуть мрачнеет. — Потом… мне запретили. Но не так давно я приготовил сыворотку жизни для еще одного человека, думал, меня за это испепелят. — Он нервно хмыкает и пожимает плечами. — Но нет. И я решил рискнуть еще раз. Знал, что с тобой может что-то случиться.       «Сколько ты не спал, чудо?»       «— Латте?.. — С карамелью».       «Хоть глотни, а то ведь точно свалишься где-нибудь под машину».       Дима никогда бы не подумал, что однажды кофе спасет ему жизнь в самом буквальном смысле.       — Откуда?       — Я многое знаю, — уклончиво отвечает Валя, снова пряча глаза.       Дима хочет спросить прямо, но в этот момент до него неожиданно начинает доходить. Не то чтобы было так уж много вариантов, честно сказать.       Не то чтобы в древнегреческой мифологии было много воскресителей.       Сын Аполлона, но не полубог.       Валентин Калигари. Прозвище он взял из старого фильма…       Доктор Калигари.       Дима чувствует, как машинально сжал ладони крепче. Хочет отстраниться, но не позволяет себе это сделать, только сглатывает вязкую слюну и не своим голосом проговаривает:       — Ты — Асклепий?..       Валик не смеется и даже не улыбается. Снова твердо смотрит ему в глаза и медленно кивает.       Богам известно больше, чем простым смертным. И кто еще способен вернуть человека к жизни, как не бог? Запретили… Ну да, точно, Зевс убил Асклепия за то, что тот воскрешал мертвых.       Дима крепче хватается за его плечи; шок быстро проходит, уступая место ужасу.       — Ты совсем с ума сошел? — шепчет он. — А если Зе… он тебя снова покарает?! Лишит бессмертия или еще чего похуже?       — Уже бы покарал, — бормочет Валик и мотает головой. — Это неважно. Не нужно об этом думать.       — Но если!..       — Мы потом поговорим, если хочешь. Сейчас… тебе, наверное, нужно вернуться к своим друзьям. Если ты готов, конечно. Но им может понадобиться твоя помощь.       Дима моргает, кусает губы, чтобы не возразить снова, потому что Валик чертовски прав… И, боги, прошло столько времени! Если даже за первые дни путешествия они столкнулись со столькими ужасами, то представить страшно, сколько всего произошло потом.       — Но сначала тебе нужно прийти в себя. — Валик улыбается. — По кофе?       В такую рань ни одна кофейня не работает, но они идут в ближайший круглосуточный бургер кинг. Валик снова покупает ему кофе, и у Димы не хватает духу возмутиться. Сладкий сливочный вкус мигом приводит его в себя и помогает по-настоящему почувствовать жизнь.       Потихоньку Валик начинает рассказывать то, что знает, ждет от него удивление, когда доходит до части про славянских богов, но Дима только пожимает плечами. Он уже думал об этом, подумал почти сразу, как узнал о реальности греческих, так что эта правда расставила всё по местам, не более того.       — То есть, получается, я тоже не совсем обычный человек. — Дима задумчиво обводит пальцем край стаканчика. — Раз на мне благословение Радогоста. Как ты вообще догадался, что его?       — Методом исключения, — усмехается Валик. — Ты в любом случае необычный, поверь мне. И так считаю не только я.       Когда утренний город наконец оживает, они сперва идут в полицейский участок. Дима ищет там то, что, очевидно, должно стать его артефактом для ритуала. По крайней мере, он надеется, что это подойдет, потому что других идей у него нет.       Там они и остаются, лениво разговаривая обо всём на свете, пока ровно в половину двенадцатого Валик не говорит:       — Пора.       Они встают друг напротив друга и осторожно берутся за руки — точнее, сцепляют вторые ладони, потому что держались за руки они весь последний час.       — Закрой глаза, — шепчет ему Валик, и Дима, конечно, тут же слушается.       Его окутывает нежной прохладой, земля на миг уходит из-под ног, а потом снова скользит под них, и когда Валик сжимает обе его ладони чуть сильнее, Дима осторожно размыкает ресницы. И сразу морщится от яркого света.       — Где мы?       — В Стамбуле. Давно я здесь не был…       — А почему так тихо?       — Перун усыпил город, чтобы никто из людей не пострадал.       Дима решает не уточнять, что именно может произойти, из-за чего пострадают люди. В конце концов, пути назад всё равно уже нет, они должны сделать то, ради чего отправились в путь. Ради чего он сам умер и воскрес.       Вдруг Валик делает шаг назад, и Дима тут же хватает его за плечо.       — Нет, иди со мной!       Только что он чувствовал странное умиротворение и спокойствие, но стоило только подумать о том, что он останется один, как мигом стало до дрожи страшно. Он не готов остаться один, только не сейчас.       Валик растерянно моргает.       — Я не думаю, что мне следует…       — Потом уйдешь, если нужно. Хотя я не думаю, что ты слишком помешаешь, если постоишь где-нибудь в сторонке. Ладно? Я просто… Ты мне нужен. Хорошо?       Он ловит на себе пристальный взгляд, в котором тревога переплетается с нежностью, и вдруг снова осознает, что это не просто человек. Это бог.       В него влюблен бог, кто бы вообще мог подумать…       Валик медленно кивает и переплетает их пальцы.       — Хорошо. Я всегда рядом, как и обещал.       И они идут вперед по парку, держась за руки. Дима не сразу понимает, где они и куда им нужно идти, но потом видит столпившихся у фонтана друзей и не может сдержать улыбку. Он так по ним скучал — а они, наверное, скучали еще больше.       Он понимает, что пришел вовремя, когда слышит, что Игорь говорит про Деметру, и, собравшись с духом, вдыхает.       — Возможно, это я?       Все резко оборачиваются к ним, и Дима чувствует комок в горле. Улыбка дрожит на губах и почему-то хочется плакать. Он крепче сжимает руку Валика.       — Ты же сам сказал мне с самого начала, что я тринадцатый, — добавляет Дима, глядя прямо на Игоря, потому что тот, кажется, не верит собственным глазам.       Игорю нужно ровно две секунды, чтобы вспомнить, и это действует, как переключатель. Он резко меняется в лице, а когда Петя кладет ладонь на его плечо, вдруг начинает плакать. Совсем как-то по-детски искренне, закрывает лицо руками и беззвучно трясется.       Дима отпускает ладонь Валика и делает шаг вперед — и в этот же момент на него буквально налетает Сережа Разумовский и стискивает в объятиях. Он визжит что-то едва ли членораздельное, тоже рыдает и не отходит, даже когда они начинают заваливаться назад. Их поддерживает сразу несколько рук, и Дима перестает понимать, кто именно его обнимает.       Кажется, все они слипаются в один комок радости и слез, и только Игорь продолжает стоять в стороне, не отрывая от Димы взгляда, но и не произнося ни слова.       Ребята понятливо расходятся, и Дима идет к нему сам, не останавливаясь, пока не впечатывается в него, и обнимает так сильно, как только может.       — Ты не виноват, — тихо шепчет он Игорю на ухо. — Не ты меня убил и не тебе меня воскрешать. Ты не главный герой, Игорь, запомни наконец и живи счастливо.       И, может быть, это звучало грубо, но это были именно те слова, которые нужно было произнести, потому что Игорь наконец выдыхает и крепко обнимает его в ответ.