Греческие полубоги и где они обитают

LI. ОЛЕГ

             Он не запомнил ни мгновения своей смерти.              Когда Антон и Дима, переведя дыхания после истерического хохота, от которого на глазах обоих выступили слезы, начали обсуждать путешествие в Подземный мир, Олег долго-долго стоял молча, а потом неожиданно для себя спросил:              — Я призрак?              Оба уставились на него, каждый замолчав посреди какого-то слова.              По правде говоря, он совсем не чувствовал себя мертвым. Нет, напротив, он был живее всех живых, и особенно в ногах, которые болели так, будто он несколько суток подряд шел, не останавливаясь. Ныла спина и почему-то покалывало руки, как от ожога, но на коже не было ни следа — Олег несколько раз проверил.              — Нет, — покачал головой Антон. — Нет, ты жив и больше не планируешь умирать. Ты… ты ничего не помнишь?              Он неопределенно повел плечами. Олимп он помнил хорошо, но казалось, это было год назад, не меньше… И в то же время, Олег совершенно не мог понять, что с ним было минутой ранее.              — Может, и хорошо, — заметил Дима, и Антон вздохнул.              — Да уж, такое лучше не помнить.              Что бы он ни имел в виду, Олег предположил, что он прав.              Черт, какой же туман в голове.              Всю жизнь он спал очень чутко, а если и проваливался в глубокий сон, то всегда мигом подскакивал по первой же необходимости. Его мозг всегда работал на скорости, приемлемой, чтобы в любой момент можно было принимать жизненно важные решения, и поэтому состояние дремоты и расслабленности после сна не было ему знакомо. Он даже кофе не пил — незачем.              А теперь он совершенно ничего не соображал. Сел прямо там на камни и, кажется, мог бы просидеть без движения ближайшую вечность, но вот Дима сунул ему в зубы зажженную сигарету. Олег ощутил прилив благодарности, когда с наслаждением затянулся.              Пиздец.              Когда он в несколько длинных затяжек выкурил одну, Дима тут же предложил вторую, и вот тогда Олега понемногу стало отпускать. Антон, пристально за ним наблюдавший, заметно расслабился и кивнул чему-то своему — видимо, у Олега всё было написано на лице, что тоже крайне хреновый знак.              Море шумело размеренно и ласково, лучше любой музыки. Под такой аккомпанемент даже руки не так сильно дрожали. Олег с удивлением отмечал, что, оказывается, его тело состоит из частей, и каждая важна, и каждая теперь то и дело напоминала о себе. Был какой-то подсознательный страх, что одной руки или ноги не окажется, и когда какая-нибудь мышца сама собой вздрагивала, Олег переводил взгляд на источник боли, убеждался, что боль не фантомная, и удовлетворенно продолжал курить.              Со стороны он, наверное, смотрелся абсолютным додиком.              Когда сигарета закончилась, Олег потушил окурок прямо о камень и очень долго вглядывался в обгоревший фильтр. Потом коротко прижал уже остывший кончик к запястью — горячо.              Тело как будто заново узнавало мир, а мозг — неторопливо разгонялся, как самокат на взлетной полосе аэродрома.              Поскольку даже собственные ощущения были несколько больше, чем он мог обработать, про внешний мир было нечего и говорить — он едва осознавал, где находится и что рядом с ним двое друзей. Но потом до ушей донеслось одно-единственное слово.              Сережа.              Перед глазами вспыхивают рыжие искры.              Олег даже не помнит, когда сделал движение, — только что он сидел на камне, глядя прямо перед собой, и вот он уже стоит на ногах рядом с парнями, вцепившись в плечо Антона.              — Что с Сережей?              Собственный голос только теперь ощущается настоящим — до крови в горле, до дрожи под языком.              Антон не отшатывается, но сам ничего не говорит — переводит звонок на громкую связь, и Олег повторяет вопрос еще раз. Несколько мучительно долгих секунд стоит тишина. Олег впивается глазами в экран чужого телефона и по имени контакта идентифицирует по ту сторону сигнала Эда. «Соображай быстрее, гребанный ты сын Афины», — хочется гаркнуть в трубку, но он до боли прикусывает щеку.              — Блять, Волчара… Ты?.. У вас шо, реально получилось?              Перед глазами на миг краснеет от ярости, но прежде, чем он вцепится в чужую руку и выскажет Эду всё, что о нём думает, в разговор вступает вечно спокойный Позов.              — Эдик, родной, соберись с мыслями и скажи по делу, хорошо?              — Да блять тут… С чего начать-то… Короче, с главного: с Серым всё нормально, он жив, просто — да завали клюв, щас скажу! — но он…              — Да что?! — рявкает Олег.              — Знаешь, че такое шкатулка Персефоны?              От лица отливает вся кровь.              — Нет…              — А, бля. Короче, был такой миф…              — Эд, я знаю, что это. Сережа открыл ее? Он спит?              Эд медлит еще две секунды, и Олег никогда так отчаянно не молился богам, как в этот момент — о том, чтобы оказаться не правым. Но Эд тяжело вздыхает, и другие ответы не нужны.              Олег отходит в сторону, хватаясь за свои волосы. Это плохо, это очень-очень плохо, потому что никто в мире не знает наверняка, что разбудило Психею. Была ли это любовь, или магия Амура, или принятие собственной тьмы, что бы это ни значило. Никто не знает, и Олег совсем не уверен, что сможет помочь.              — Возвращаемся, — твердо говорит Антон, как только сбрасывает звонок, и Олег растягивает губы в оскале.              О да, он возвращается, и пусть хоть одна живая душа попробует его остановить.              …Яхта мерно покачивается на волнах, но выглядит, честно говоря, потрепанно. Даже в полумраке плохо освещенной пристани Олег видит разбитые стекла пары кают и перегоревшие лампочки подсветки, погнутые поручни и глубокие царапины, которые на черном матовом корпусе похожи на серебряную паутину.              Несколько человек стоит на палубе: первым, благодаря своему росту, в глаза бросается Игорь, который что-то обсуждает с почти таким же высоким Арсением, рядом с ними топчутся Петя и Матвиенко. Но замечает их стоящая поодаль Оксана — даже на расстоянии видно, как округляются ее глаза, прежде чем она взвизгивает:              — Ребят!              Все разом дергаются, даже идущий быстрым шагом Антон хватается за катану за спиной, а потом чертыхается и вздыхает. На палубе все тоже заторможенно понимают, что опасности нет, убирают руки от оружейных рукоятей и выжидающе пялятся на них.              Ну. В основном — на него, на Олега.              Антон обгоняет его и первым ступает на палубу, бормоча что-то о том, что ему срочно нужно в туалет, но едва он поднимается по ступенькам, как на него налетает Арсений, да так резко и так крепко обнимает, что едва не опрокидывает назад. Олег, медленно идя по ступенькам с другой стороны, прислушивается.              — Арс?.. Ты…              — Неважно. Я так рад, что ты здесь…              — Ты вспомнил?..              — Нет. Но это не важно, слышишь? Ты здесь, и… теперь я перестал волноваться.              Услышать, что отвечает Антон, не получается, потому что на Олега тоже вдруг налетают — правда, совсем не тот человек, которого он хотел бы обнять. Нет, его обнимает Оксана, а через секунду к ней присоединяется и Петя.              — Вот ты живучий сукин сын, а! — всхлипывает последний, и Олега это неожиданно трогает так, что у него самого слезятся глаза. Он обнимает обоих и неловко гладит по спинам.              — Да ладно вам, чего сырость развели…              — Завали ебальник! Ты с того света вернулся, если что. Поимей совесть, заткнись и получай обнимашки.              Откуда-то сбоку подгребает и Игорь, не обнимает, но кладет руку Олегу на плечо, сжимает крепко-крепко, почти до боли, и, поймав его взгляд, молча кивает. Олег кивает в ответ, не до конца понимая, о чём они без слов договорились, но это кажется совсем не важным.              Краем глаза он видит, как Сергей жмет руку по очереди Антону и Диме, а потом, с еще большим удивлением, — как Марго обнимает смущенного Антона и что-то коротко шепчет ему на ухо.              Следующие несколько минут все со всеми обнимаются, плачут, жмут друг другу руки и делятся эмоциями; не сразу, но Олег понимает, что часть ребят сами только-только вернулись на яхту после очередного похода, не успели еще даже переодеться. Внимание привлекает длинный меч, на который Матвиенко кощунственно опирается, как на трость.              Едва Олег успевает подумать об этом, как Антон, будто прочитав его мысли, восхищенно присвистывает и уважительно тянет:              — Мощный какой. Это откуда?              — Это… — Матвиенко моргает и смотрит на меч в собственных руках, как на чужой, но передать кому-то не спешит. — Долгая история. Мы, наверное, это… Утром уже поговорим, да?              Оксана начинает что-то говорить, но Антон, не заметив, случайно перебивает ее:              — Кстати про оружие! — Он запускает руку в рюкзак и жестом фокусника вынимает оттуда то, что выглядит, как калейдоскоп или подзорная труба. Потом чуть подбрасывает, и предмет с негромким треском и веселыми белыми искрами раскладывается в обоюдоострое копье. — Ауч! Током бьется. Игорь, не твое, случайно?              Игорь, который отвлекся на разговор с Хазиным и не обратил внимание на этот жест, поворачивает голову — и ошарашенно выдыхает.              — Охренеть! Откуда ты его взял?! — Антон передает копье в его руку, и в миг, когда ладонь Игоря касается резной рукояти, в обе стороны к остриям разлетаются две молнии. На языке мигом оседает привкус озона. — Я его сломал еще в детстве, спасибо одной эмпусе… Как ты его нашел?              — Не поверишь — само оказалось под ногами, я запнулся и чуть нос не разбил.              Непонятно, шутит Антон или нет, и больше он ничего не добавляет.              Олег искренне рад всех видеть — он и не ожидал, что успел так привязаться ко всем этим людям. Проблема в том, что в данный момент его волнует только один человек.              Он не решается психовать сразу на всех, поэтому окидывает взглядом переполненную палубу и находит того — а точнее, ту — кто выглядит спокойнее и рассудительнее остальных. Марго стоит в стороне от столпотворения, сложив руки на груди, и только чуть покрасневшие глаза выдают, что она испытывает к происходящему хоть какие-то эмоции.              — Привет, — глупо говорит Олег, не зная, как еще начать разговор.              Марго молча переводит взгляд на него.              — Я… это… Где Сережа? — сдается Олег, не зная, что еще сказать и нужно ли вообще откладывать единственный по-настоящему важный вопрос.              Марго гулко сглатывает, нервно дергает головой, и Олег понимает, что она взволнована сильнее, чем пытается показать.              — В своей каюте. Иди.              Машинально он тут же делает шаг в указанном направлении, но в последний момент останавливает себя и внимательно вглядывается в лицо Марго. Та избегает прямого взгляда ему в глаза.              — Слушай…              — Потом поговорим, ладно? — перебивает Марго дрожащим от напряжения голосом, еще раз проглатывает слёзы и крепко сжимает себя руками. — Разбуди его. Пожалуйста.              И больше не остается ни единой причины медлить.              Олег не идет, а почти бежит в каюту Сережи, влетает в узкий коридор и… Честно говоря, если бы двумя людьми, стоящими прямо у нужных дверей, были кто угодно еще, он бы даже не взглянул на них — молча отпихнул с пути и вошел. Но он так и замирает, совершенно обалдевший.              Там стоит Эд Выграновский и внешне незнакомый рыжий парень, которого, впрочем, Олег с первой же секунды узнаёт по голосу.              — …варианты! Потому что он не захочет просыпаться, пойми ж ты наконец!              — Че ж ты нервный такой, а? Давай мы сначала попробуем вариант, который так-то по мифам самый действенный, и если не получится, будем думать.              — А ты с хрена ли такой спокойный?!              — Пушт я устал паниковать! Заебало!              Эд смотрит куда-то мимо Птицы, но определенно разговаривает с ним, и это уж точно последний тандем, который Олег ожидал когда-либо увидеть. Наконец, Птица замечает его и от неожиданности смешно подпрыгивает. Его челка взвивается в воздух, как хохолок у настоящей птицы, и Олега пробирает сумасшедшей нежностью — это, конечно, не Сережа, но всё-таки часть его, пусть даже и выглядит совсем иначе. Прическа, вон, такая же, какую Серый носил в самом начале их знакомства, и даже челка так же скачет.              — Волков! — восклицает Птица, и Олег расплывается в улыбке. Тот еще сильнее округляет глаза. — Стой, ты меня видишь?              — Шо? Явились?! — переспрашивает Эд и тоже поворачивается, вот только…              Улыбка сама собой сползает с лица. Олег теперь понимает, почему Эд смотрел сквозь Птицу: не потому, что не видел его, а потому, что в принципе ничего не видел. Его глаза продернуты мутной пеленой и слепо моргают в пустоту.              Предчувствие неприятно кусает в затылок.              — Что за чертовщина у вас тут творится? — шипит Олег и, неожиданно разозлившись сразу на всех и вся, быстрым, четким шагом идет вперед. — Пропустите по-хорошему. Завтра всё обсудим.              — Сам ты чертовщина, изыди с глаз!.. Ой, ну в смысле… Тьфу! — плюется Эд и неловко отшатывается в сторону. Птица так же молча делает шаг в противоположную.              Путь свободен, но Олег тупо замирает у двери, не решаясь войти. Он так сильно хотел увидеть Сережу, так мечтал скорее добраться до него, убедиться, что он цел, и разбудить от проклятого сна, а теперь, когда до цели остается только одна закрытая дверь, ему вдруг становится очень страшно.              А если Серому намного хуже, чем все говорят? А если он не проснется? Эд и Птица только что обсуждали этот вариант, верно? Что если их любви окажется недостаточно?              Что если Сережа проснется, но не вспомнит его?              Эд издает булькающий звук, похожий на кряканье, и Олег выпучивает на него глаза, когда понимает, что тот ржет.              — «А вдруг она не умеет стучать?», ой не могу, ты ж точно как диснеевская принцесса. Волч, не боись, поцелуй двух сестер всегда работает! Хотя вы не братья, но я к тому, шо…              — Эдик, захлопнись, — устало пыхтит Птица.              — Сам ты педик!              Олег испытывает к Выграновскому прилив чего-то, похожего на уважение. Если до этого он почти ему посочувствовал — терпеть болтовню Птицы безумно утомительно, и даже за пару часов с ним наедине можно захотеть повеситься, — то теперь он сильно сомневается, кто из них кого сильнее заебал.              Собравшись с духом, он нажимает на ручку двери и медленно заходит внутрь.              Сперва он хотел дать себе время, чтобы настроиться, подготовиться к тому, что может увидеть. Но куда там! Разумеется, он уставился на кровать в тот же миг, как только она попала в поле зрения. Разумеется, он ломанулся вперед, не управляя своими ногами, не замечая даже, закрыл ли за собой дверь, вообще об этом не думая.              Разумеется, через секунду он уже стоит на коленях у постели и во все глаза смотрит на спящего Сережу.              И тот просто… великолепен. Могло ли быть иначе? Как вообще Олег посмел в нём сомневаться?              Даже спящий волшебным сном, Сережа прекрасен: блестящие длинные волосы разметались по подушке огненным ореолом, кожа чуть бледнее обычного, но мягкая и здоровая, щеки и нос, чуть розоватые от сна, усыпаны светлыми веснушками.              С ним всё хорошо, и Олег только теперь, рядом с ним, наконец чувствует себя действительно вернувшимся к живым. Он бережно заключает ладонь Сережи в свои, прислоняется к его пальцам губами и замирает так, прикрыв глаза и просто наслаждаясь этим чувством.              Сердце бьется в груди гулко и часто, так сильно, как будто грозится пробить грудную клетку. Олег даже подростком ни разу такого не чувствовал, но теперь, просто находясь рядом с Сережей и держа его за руку, он ощущает, как энергия самой жизни вливается в него и начинает сверкать в венах.              Судьба, вспоминает он. Всё это время, пока он думал, что умрет, спасая Сережу, он мысленно называл это своей судьбой.              Но она оказалась в том, чтобы подарить ему свою жизнь.              И даже если этой любви, которая колотится в груди вместе с пульсом, окажется недостаточно, Олег перевернет этот мир, сожжет, если нужно, а потом заставит вновь восстать, как он сам, но найдет способ разбудить Сережу. Ради него он еще сотню раз пересечет границы невозможного.              Движение в ладонях такое невесомое и нежное, что Олег сперва принимает его за фантазию. Долгую секунду он наслаждается этим фантомным прикосновением в полной уверенности, что сам представил, как Сережа гладит кончиками пальцев его руки.              Но секунда проходит, а прикосновение не исчезает.              Олег распахивает глаза — и встречается взглядом с Сережиными, ярко-голубыми, сверкающими и совершенно счастливыми.              — Привет, — шепчет Сережа, улыбаясь ему.              — Привет, — отвечает Олег без голоса, не доверяя себе.              Они смотрят друг на друга и молчат, и Олег уже сам не уверен, не спит ли он, когда наконец Сережа чуть хмурит лоб. Моргает. Потом еще раз. Потом сжимает его руку чуть крепче и смотрит на их переплетенные руки. Потом по сторонам и снова на него.              — Олег?..              — Да?              — Ты… — Сережа слабо приподнимается на локтях. — Не понимаю… Я же не сплю, да? Но как ты… Ты призрак?              И Олег нервно смеется, потому что они умудрились отреагировать на это совершенно одинаково.              — Нет, родной. Я жив, я с тобой. Как ты?              Сережа не отвечает — мотает головой, вырывает руку из его ладоней, тяжело дышит. Его глаза начинают слезиться, дыхание становится всё громче, и Олег вдруг в полной мере осознаёт, насколько сильно тот, должно быть, потрясен. Его смертью, своим сном. Его воскрешением и своим неожиданным пробуждением.              Что там Эд говорил? Не хочет просыпаться? Значит, в мире снов он был счастлив, а здесь…              Но он же не мог знать, что Олега вытащат с того света!              — Иди сюда, — твердо говорит Олег и перемещается ближе, мягко, но настойчиво перехватывает руки Сережи и, несмотря на слабое сопротивление, прижимает его к себе. — Тише, тише. Я здесь, всё хорошо. Слышишь меня? Я живой, я настоящий. И ты тоже. Ты не спишь, мы оба не спим.              — Как… что…              Сережа, будто по инерции, продолжает вырываться, и Олег делает единственное, что, как он знает, должно успокоить его: успокаивается сам и делится этим. Приходится сильно сконцентрироваться, он еще слишком ослаблен и в полном раздрае, но ради Сережи он готов постараться.              Медленный вдох, такой же медленный выдох, и вот наконец он чувствует, как Сережа, будто по наитию, начинает повторять за ним.              Через долгие минуты, когда тот перестает так отчаянно биться в его руках, Олег начинает говорить. Не спеша, спокойно, без подробностей, которых всё равно сам не знает, но всю историю от начала до конца. Что Антон решил поговорить с отцом, что вместе с Позовым нашел вход в Преисподнюю, что встретил там своего брата, и тот подсказал, как вернуться обратно и забрать его, Олега, с собой.              Олег понятия не имеет, что за секрет им поведал другой сын Аида, ведь не может всё быть так просто. Но, поразмыслив, он решает, что не хочет и не должен знать. Если вдруг Антон сочтет необходимым поделиться с ним, он расскажет. Это только его дело.              — Шкатулка Персефоны, — бормочет Сережа после долгой паузы. — Но почему Гера отдала мне ее? Она же не могла знать, что ты вернешься и разбудишь меня.              Злиться на богиню небес — плохая затея, и только поэтому Олег сохраняет спокойствие, насколько может. И, конечно, еще и потому, что Сережа сейчас слишком чувствителен к любым эмоциям и слишком нуждается в его спокойствии.              Титаническим усилием воли Олег заставляет себя ровно ответить:              — Хочу верить, что это было для чего-то нужно.              Сережа задумчиво кивает и снова погружается в свои мысли. А сам Олег думает — как же всё-таки он смог его разбудить? Это ведь должен быть поцелуй, но он не успел даже прикоснуться…              Или, вдруг осеняет, успел. Олег мягко перебирает его пальцы, которые сам не заметил, как снова сжал, и вспоминает, как прикоснулся к ним губами, даже не думая пытаться что-то сделать, но, видимо, и этого оказалось достаточно. Может, это было даже честнее, чем поцелуй с намерением разбудить.              Впрочем, это не значит, что Олег не хочет его поцеловать.              О, еще как хочет.              Сережа мягким движением меняет положение их рук и теперь сам переплетает с ним пальцы, гладит своими вдоль его таким интимным, почти эротичным жестом, что у Олега совсем перехватывает дыхание. И если бы не следующие Сережины слова, он бы и думать забыл обо всём на свете и…              — Зачем вы заставили меня забыть?              Смысл его слов не сразу достигает разума, но как только они укладываются в голове, Олег резко отстраняется, разворачивает Сережу за плечи и отчаянно вглядывается в его глаза. Он же правильно понял? Да?! Другой трактовки и быть не может, если только он окончательно не потерял рассудок.              — Ты меня помнишь? Сережа? Ты всё вспомнил?              — Конечно я вспомнил, — отзывается тот с усталым вздохом и отнимает ладони Олега от своих плеч, но не убирает — снова переплетает их пальцы, теперь уже обеих рук. — Не представляю, почему ты решил, что я не выдержу.              — У тебя никого не было, — говорит Олег. Ему отчаянно не хочется возвращаться туда даже мысленно, но им нужно поговорить и решить всё раз и навсегда. — Маленький мой, прости, я так хотел тебя защитить…              — У меня всегда была Марго, — отрезает Сережа. — И Птица. Я теперь понял, что напрасно боялся его, это только потому, что не понимал. Но неважно. Олег! Как ты мог подумать, что мне будет лучше жить вообще без воспоминаний о тебе, чем с болью потери, но с ними? Открою тебе секрет, — он совсем распаляется, аж краснеют щеки, — но люди постоянно умирают! Каждый человек рано или поздно сталкивается со смертью, и ничего, все как-то справляются!              — Обычно люди не знают дату.              — Ты свою тоже не знал! А если ты переживал, что у меня разовьется синдром выжившего, то — еще один сюрприз! — у меня бы совести не хватило испортить самому себе жизнь, ради которой ты умер. Да черт возьми! Олег, я бы пошел к психиатру и всё решил!              — Ага, и начал бы рассказ с Птицы, — не сдерживается Олег, но, когда Сережа пытается выдернуть руки, крепко удерживает их. — А что? И про пророчество бы рассказал, и про свою маму. Психиатр бы точно оценил! Зато, может, ты бы в кои-то веки отдохнул — жалко только, что без своего любимого смартфона. И хочешь еще сюрприз? Имиджу твоего Вместе это бы не пошло на пользу.              Сережа разом сникает, опуская плечи. Олег крепко сжимает зубы, чтобы не начать извиняться, потому что он вообще-то был прав, но это не значит, что ему нравится говорить неприятные вещи.              — Ты всё равно не должен был так со мной поступать, — шепчет Сережа. — Это не честно. Особенно потом, когда вернулся. Ты должен был знать, что я всё равно полюблю тебя снова, мне не понадобится даже много времени.              Сердце грохочет в ушах, заглушая весь остальной мир.              — Что?..              Сережа поднимает на него взгляд и непонимающе моргает. Потом, должно быть, понимает, потому что смягчается и наконец-то снова улыбается ему.              — Я люблю тебя, Олег, и в любом мире буду любить. Неужели ты еще этого не понял?              Вместо ответа Олег его целует.              Всё вокруг перестает иметь значение — весь его мир наконец-то в его руках. Олег не замечает, как уверенным движением подтягивает Сережу к себе еще ближе, а потом, совсем теряя голову, роняет его на спину и нависает сверху.              Сережа отвечает ему со всем пылом, гладит скулы, шею, цепляется за волосы. С трудом вспоминается, что нужно было сказать то же самое в ответ, но Олег, в отличие от него, совсем не силен в словах и не может подобрать правильные. Разве можно выразить всё это в одном слове? У Сережи как-то получилось, но сам он боится, что если скажет вслух, оно прозвучит совсем не так, как он чувствует.              Поэтому Олег позволяет нескольким словам самим сорваться с губ:              — И я люблю тебя, судьба моя.              Сережа под ним начинает дрожать, и Олег, не отрываясь поцелуями от его шеи и ключицы, хватается за пряжку своего ремня и быстро расстегивает джинсы. Где-то на краю сознания мелькает досадливая мысль, что так не надо, не с Сережей, хоть бы переоделся и душ принял, боги бессмертные, он буквально только что пришел из ада!.. Но Сережа так отчаянно постанывает и жмется к нему, что никакая сила не оторвала бы Олега от его тела.              Олег едва соображает, что они делают, но это и не нужно. Важно только одно — скорее оказаться ближе, слиться в долгожданном единении, которого до него ни с кем не чувствовал, а после — и не пытался. Олег принадлежал только ему с самой первой встречи, и если это чары Афродиты, он готов поклоняться им, стоя на коленях.              Сережу он оставляет без одежды, а с себя чудом стягивает только футболку — и то, кажется, не сам. Ни о смазке, ни о презервативах они, конечно, даже не думают, поэтому Олег старается быть очень осторожным хотя бы поначалу. Сережа всегда принимал его без особых усилий, но сейчас последнее, что хочется делать, это причинить ему даже каплю боли.              Предпоследнее — медлить даже лишнюю секунду.              Пряжка ремня звенит почти оглушительно в плотной тишине каюты; постельное белье скрипит, когда Сережа проводит по нему ступнями и ладонями, но вот он закидывает ноги Олегу на поясницу, а руками цепляется за его плечи и очень тихо, соблазнительно стонет ему в губы.              Олег начинает двигаться, не моргая, ни на миг не отводя глаз от его лица, проводит руками вдоль его бедер, груди, вдоль шеи, чуть сжимая ее, и наконец по волосам, боги, как он любит его волосы…              — Серый… — шепчет Олег, и Сережа отзывается еще более высоким и громким стоном.              Глубже, сильнее, подтянуть его еще ближе, не беспокоясь о подушках — кому они вообще нужны. Олег одной рукой обнимает его под спину, другой опирается рядом на постель, чтобы не придавить своим весом, и всё равно вжимает Сережу в себя и в кровать, и себя — в него, раз за разом, так быстро и сильно, что это могло бы быть больно.              Но они слишком долго не были близки, и друг по другу соскучились даже их тела, настолько, что сгорят к чертям, если не дойдут сейчас до пика вместе.              Сережа бормочет ему на ухо какие-то нежные слова, прикусывает мочку, облизывает раковину, и Олег никогда не думал, что это именно то, что может подвести его к краю, но именно так и происходит: горячая волна проходит по позвоночнику, и он усилием воли удерживает себя от последних пары движений, чтобы сначала скользнуть рукой к твердому и влажному члену Сережи.              От первого же прикосновения тот громко вскрикивает и выгибается, и Олег несколько раз мучительно медленно двигает одновременно рукой и бедрами, пристально следя за его лицом. Сережа хватается то за простынь, то за его руки, то прижимает ладони ко рту, крепко жмурит глаза, из которых текут слезы удовольствия, а потом наконец сжимается всем телом и на вдохе кончает, расслабленно опуская колени по бокам от него.              Олег вжимается губами в его ключицу — не целует, просто прислоняет раскрытый рот, наверняка оставляя красно-фиолетовые синяки от зубов, — и, толкнувшись еще пару раз, следует за ним, изливаясь внутрь с громким гортанным рыком.              Он всё-таки падает сверху, успевая лишь немного перенести вес на бок, но Сережа не возражает — он и раньше всегда говорил, что очень любит чувствовать его вот так на себе. И теперь это ощущается, как долгожданное возвращение домой.       

      LII. СЕРЕЖА

             Просыпаться в объятиях Олега и знать, что это не очередной волшебный сон, оказывается лучшим чувством в жизни.              Самое прекрасное в нём то, что оно ощущается реальным. Сережа ни на миг не пугается, что еще спит, и эта уверенность — лучше любых признаний, лучше ссор и разговоров, лучше даже секса. Уверенность, что они действительно, спустя столько лет и глупых мучений, наконец-то вместе.              Сережа наблюдает, как по лицу Олега бегают солнечные блики и как от этого его длинные густые ресницы кажутся совсем пушистыми. Кончиками пальцев Сережа прослеживает тонкий белый шрам, пересекающий его лоб и щеку, ласково убирает щекочущую челку и, не удержавшись, ведет дальше по голове, как будто гладит настоящего волчонка.              Улыбка сама собой играет на губах, и Сережа чувствует, что готов очень и очень дорого заплатить за то, чтобы до конца жизни просыпаться с этим чувством умиротворения и полного спокойствия.              Мир вокруг может рушиться, гореть и восставать, но в его душе всегда будет штиль, пока с ним рядом Олег.              Сережа хихикает самому себе — надо же, как потянуло на лирику. Вот, что значит влюбленное сердце.              Впрочем, есть кое-что в мире, что его беспокоит, и это вовсе не пророчество. Сколько времени он проспал? Что произошло за эти дни, пока его не было, пока он слышал только голос Птицы и… Эда? А главное — как там, блин, его компания?!              Чем дольше он крутит в голове эти мысли, тем быстрее они разгоняются в спираль. Организму, должно быть, и правда слишком нужен был отдых, потому что теперь, когда Сережа наконец чувствует себя, как огурчик, он мигом включается в рабочий настрой и никак не может это контролировать.              От необходимости самому будить Олега его спасает громкий стук в дверь. Олег дергается и сонно щурится; Сережа с тихим смехом наблюдает за его попытками оперативно разобраться в ситуации.              — Подъем! — веселым и очень громким голосом приветствует Марго. — Парни, я понимаю, что вы хотите миловаться ближайшие трое суток, но мы тоже соскучились по вам обоим! Имейте совесть, выходите, все уже позавтракали!              — Спасибо, Марго! — кричит Сережа, приподняв голову.              В ответ раздается один громкий стук, как будто она ударила по двери кулаком.              — Я тебе не голосовой помощник, Сергей Викторович! Дуйте в столовую, я сказала!              Сережа со смехом падает обратно на подушку, а потом переводит счастливый взгляд на Олега, который наблюдает за ним с глуповатым выражением лица.              — Доброе утро, — хмыкает Сережа и, чмокнув его в губы, хочет уже выскочить из кровати, но Олег резко хватает его поперек груди, притягивает обратно и заглушает возмущения полноценным, глубоким поцелуем.              Они возятся, как подростки, еще добрых минут двадцать, пока наконец Сережа, запыхавшийся и взъерошенный, не выбирается из хищной хватки.              — Всё. Нет! Стоп! — На всякий случай он даже выставляет перед собой ладонь. — Я быстро в душ, и нет, со мной нельзя, жди свою очередь. Ну правда, Олеж, неприлично уже.              — Сказать тебе мое честное мнение?              — Лучше не стоит.              — Ладно.              В столовую они по итогу спускаются еще через полчаса, но зато к тому моменту все присутствующие на яхте уже разбрелись по палубе и вовсю обсуждают последние новости. Их появление производит фурор: все начинают хлопать и свистеть, на Сережу со всех сторон наваливаются с объятиями, все говорят одновременно и громко, и, пожалуй, это было бы даже некомфортно, если бы Сережа не любил их всех так сильно.              В итоге он растроганно плачет, у девушек тоже краснеют глаза, кто-то умиляется, а Олег с нарочитым недовольством ворчит:              — Даже меня вчера заставили реветь, что за люди! Ты еще хорошо держишься, Серый.              — Спасибо, — буркает Сережа, не найдя других слов.              Впрочем, он находит другой повод сменить тему, потому что только теперь замечает пейзаж вокруг и, широко распахнув глаза, бросается к ближайшему борту.              — Это?..              — Константинополь, — кивает Марго как будто с гордостью. — Вернее, конечно же, Стамбул, но мы всё-таки приехали за древностями, так что…              — За какими? Что я вообще пропустил?              Дальше все наперебой начинают рассказывать последние новости. Антон и Позов периодически присоединяются к ним и тоже слушают, но потом возвращаются к собственным разговорам — должно быть, постепенно восстанавливают картину того, что пропустили сами.              Сережа хмурит лоб на рассказе про Чудеса света и даже не удивляется, когда эта версия оказывается неправильной. Зато он с большим восторгом узнаёт о том, что Петя, оказывается, стал смертным человеком. Впрочем, с настолько же большим сочувствием он наконец разбирается в том, что случилось с Эдом, и решает потом лично поблагодарить его и обсудить, как ему можно помочь.              За разговорами и поздним завтраком проходит всё утро, и вот наконец Сереже удается добыть телефон — он уже не понимает, где чей, и просто хочет хотя бы полистать новости, — и устроиться на пустом стуле за общим столом. Олег ожидаемо садится рядом.              — …Он интересный парень, — рассказывает друзьям Антон, потягивая энергетик. — Жутковатый немного, правда, но интересный. А, и он на отца похож, я уверен! Я ж его и не видел никогда, и сам с мамой на одно лицо, а тут… Глаза темные-темные, волосы тоже, сам бледный, как привидение, треш вообще. Но зато как он улыбался, когда про своего парня говорил!              — Погодь, ты про кого? — перебивает Эд, разворачиваясь всем корпусом на звук его голоса.              — Про Нико. Это мой брат, по отцу, в смысле. Встретились в Преисподней, он подсказал, как забрать Олега. Пообщались немного.              — Нико? Тот самый Нико, сын Аида?!              Сразу несколько человек удивленно прерывают свои разговоры и прислушиваются.              — Ты его знаешь? — У Антона смешно взлетают обе брови.              — Не лично, конечно, но наслышан. Охренеть, вот это вам повезло, конечно. Волчья удача сработала, не иначе… Как его фамилия-то, бля, вспомнить не могу.              — Ди Анджело, — отзывается Позов, не поднимая голову от телефона.              — Ангел, — машинально говорит Сережа в один голос с Арсением, и они тупо смотрят друг на друга.              Секунда. Две.              И доходит разом до нескольких человек. Если бы Сережа попытался воспроизвести порядок, ему бы не удалось, потому что сразу несколько из них заговорили одновременно, а потом по обрывкам их слов поняли и другие, и вот всё слилось в какофонию изумленных, испуганных, сердитых и растерянных возгласов.              — Ангел и ангел, серьезно?       — Это как «ангел, я пошутил»? Я правильно понимаю?       — Два сына Аида — два ангела, кто бы мог подумать!       — Вы в курсе, что в одном из пророчеств он уже упоминался, как ангел?!       — Что? Ангел? Встреча двух ангелов?              Сережа прячет лицо в руках и ничего не говорит, даже когда по обе стороны от него садятся Олег с Марго и оба мягко поглаживают его по плечам с безмолвным вопросом.              Понемногу ребята замолкают, но не успокаиваются — наоборот, напряжение усиливается и вскоре становится таким ощутимым, что кажется, зажжешь спичку, и что-нибудь взорвется. Петя вскакивает с места и принимается наворачивать круги по палубе, заламывая руки и что-то беззвучно бормоча одними губами, пока Игорь не ловит его за руку и не устраивает у себя на коленях. Его место, впрочем, занимает Юля, но она ходит размеренно и молча, и неясно, что раздражает сильнее.              Эд что-то втирает Арсению, то и дело отмахиваясь от всех остальных, кто пытается встрять с вопросами и комментариями; Антон переговаривается с Позовым, поглядывая то на Игоря, то на Олега; Оксана, на удивление, молчит, нервно заламывая пальцы и думая о чём-то своем.              Наконец, Антон первым решается громко задать вопрос, который оставили повисшим в воздухе:              — Напомните, откуда мы вообще взяли пятнадцатое число?              — От Гермеса, — отзывается Игорь, но тут же подозрительно щурится в сторону Позова. — По крайней мере, Дима так сказал.              Большинство взглядов тоже оборачиваются к нему, но тот, совсем не смутившись, спокойно отвечает:              — Да, он вполне четко сказал: до пятнадцатого июля, у вас десять дней, потом начнется новый виток.              — Новый виток чего? — грубовато переспрашивает Игорь; Петя кладет ладонь на его сжатый кулак, но не сказать, что это слишком того успокаивает.              Дима не отвечает, и остальные разговоры тоже постепенно сходят на нет. Сережа прикусывает ноготь на большом пальце. Он физически чувствует, как искрится напряжение, но это парадоксально не ощущается гнетущим — скорее, это предвкушение неизбежности. Интересно, он один это чувствует? Или все они понимают, что, кажется, добрались до очень-очень важного момента?              — В любом случае, — медленно проговаривает Олег, — это значит, что пророчество еще действует. Мы не проиграли. Может, Гермес ошибся, может, специально хотел запутать. Но значит, мы не опоздали тогда, на Олимпе.              Голос подводит его, и он тихо откашливается, Сережа сам тихонько вздрагивает от одного упоминания и, теснее прижимаясь боком к Олегу, старается выкинуть из головы ненужные мысли.              — Со встречей двух ангелов грань меж мирами растает, — цитирует он и хмурится. — Грань меж мирами… Это про жизнь или смерть? Или всё-таки что-то еще?..              Игорь резко поворачивает голову к Антону и грубовато, как на допросе, спрашивает:              — О чём вы с Нико разговаривали?              К нему присоединяется Юля — начинает активно кивать, подходит ближе и почти нависает над совсем растерянным Антоном.              — Да, да, он прав! Надо понять, что произошло. Он тебе что-то сказал?              — Да ничего такого! — Антон вскидывает вверх ладони. — Честно! Димка, вон, подтвердит. Мы про личное говорили, он всё-таки мой брат. Ну и про Олега, понятно…              Игорь мотает головой, не отрывая от него пристального взгляда.              — Не-а. Вспоминай. Про что еще говорили?              — Да я не!..              — Как вы вообще встретились? С чего начали разговор?              — Ну, с нас и начали. Он сразу почувствовал, кто я, и, естественно, заинтересовался. Я вкратце рассказал про наш поиск, про… Да блять, чего ты смотришь на меня, как будто я кого-то убил?!              В диалог вмешивается Позов:              — Правда, Гром, выключи ты этот свой режим, бесишь. — Игорь пыхтит, но отводит взгляд и украдкой переплетает под столом пальцы с Петиными. Сережа прикусывает улыбку, видя вокруг них единую нежно-розовую ауру с чистыми золотыми проблесками. — Я вот думаю… Мы много говорили про Тройку и что это очень странно — что про Антона, тебя и Арса никто не знал.              — И при чём тут грань меж мирами?              — Я просто рассуждаю!..              Обсуждение снова становится похоже на спор, и Сережа ненадолго отключается от диалога. Мысли непрошено возвращаются обратно ко Вместе — он даже представить боится, сколько работы скопилось за время его отсутствия и сколько времени потребуется, чтобы всё разгрести. Бедный Леша, как он справляется?..              Сережа дергается, когда уколом под ребра чувствует чью-то боль. Прислушавшись, он понимает, что разговор почему-то зашел про Диму Дубина.              — Да, Нико сказал, что ему нечего там делать, если он верил в других богов. — Антон виновато пожимает плечами. — Прости. Я бы привел его, если бы мог.              Голос звучит почти против воли, Сережа даже не успевает обдумать, что хотел сказать, или сообразить, почему зацепился за эти слова, хотя прекрасно понимает, о чём идет речь.              — Других богов?              — Да, Нико сказал что-то про египетских и… скандинавских, кажется? Что у него есть друзья-полубоги, дети других богов, не греческих.              — Не только дети, — вворачивает Дима. — Еще было что-то про аватара бога.              — Круто, — кивает Сережа.              Звучит и правда очень круто…              Он чувствует на себе внимательный взгляд и, подняв голову, встречается глазами с Арсением. Тот даже ничего не говорит, но смотрит так выразительно, что Сережа понимает: они только что сказали что-то правильное. Откуда Арсений об этом знает?..              Сережа еще раз прокручивает в голове только что услышанные слова. И вдруг понимает, что на яхте стало очень тихо. В замешательстве оглядывает друзей и видит, что не один он зацепился за эти фразы и теперь крутит их в голове.              Других богов. Не греческих.              Сережа не умеет читать мысли, но сейчас ему кажется, что он слышит, как каждый человек из двенадцати присутствующих здесь вспоминает похожие слова, услышанные в разное время и от разных людей.              «У детей Гермеса нет особых способностей, он же не летал на собственных крыльях». «Если он молился другим богам, здесь ему делать нечего». «Но ты избран не только мной».              Первым решается Эд:              — Да ну нет… Не может быть.              И прежде, чем кто-нибудь еще начнет отрицать уже, в общем-то, очевидное, Оксана тихо откашливается и с нервным смешком говорит:              — Похоже, что может. Насчет меча… — Она указывает подбородком на меч, который Матвиенко продолжает сжимать в руках. — Вы будете смеяться. Но я видела, как он появился! Дерево и молния. Вы знаете, какой меч так появляется?              У Сережи по спине бегут мурашки, когда Матвиенко медленно поднимает меч и кладет его на стол, чтобы все могли получше рассмотреть. Рукоять так и осталась деревянной, и даже если бы Сереже не рассказали эту историю, он узнал бы ее по набалдашнику трости. Но лезвие теперь сверкает на солнце сталью — и при близком рассмотрении видно теперь, что по нему бегут еле заметные узоры, похожие на срез толстой ветви.              — Меч-кладенец.              На этот раз первым реагирует Петя. Он соскакивает с колен Игоря и, вцепившись в свои волосы, возобновляет хождение маятником туда-сюда. Эд прикусывает кулак, слепо таращась в пустоту перед собой, кто-то и правда нервно хихикает, а кто-то мотает головой.              Игорь же достает из кармана очень потрепанный листок, в котором Сережа узнает тот самый лист из блокнота. Там по-прежнему должен быть список из двенадцати-тринадцати пунктов. Боги, герои…              Но богов они, кажется, записали неправильно.              — Да ну нет, — бормочет Игорь. — Это не может быть правдой. Зачем бы им быть здесь? Зачем бы нас тащили в Грецию ради этого?              Петя отзывается звенящим от напряжения голосом:              — Если греческие боги сейчас в Америке, то почему бы им не быть здесь? По-моему, всё логично. Особенно с учетом, что их сплавили как раз в Черное море.              Юля всплескивает ладонями.              — Да погодите, вы что, серьезно сейчас?! Это самая бредовая идея из всех, которые нам приходили! Даже версия про Чудеса света была логичной, а это!..              — Это правда, — перебивает Оксана твердым голосом.              Еще на какое-то время все замолкают, то ли обдумывая открывшиеся сведения, то ли наоборот — вмиг растеряв способность думать. Сережа отчетливо видит и сам чувствует, как осколки паники понемногу разрастаются до угрожающего облака.              — Если это так, — задумчиво говорит он как можно более ровным голосом, надеясь немного заземлить всех и успокоить, — давайте подумаем, при чём здесь могло быть пятнадцатое июля? О каком новом витке шла речь?              — Я уже весь гугл облазил, — отзывается Дима, который действительно всё это время почти не отрывался от телефона. — Ничего нет.              Эд подскакивает на ноги, неожиданно ловко придерживаясь за край стола.              — А если не григорианский календарь, а юлианский?! — взбудораженно восклицает он. — Какое это, двадцать… восьмое? И тогда понятно, почему всё окей, у нас еще куча времени, если так считать.              Антон подхватывает его мысль:              — Одна правда, одна ложь, как тогда с Янусом и гребанным Питоном, или как его. Про десять дней Гермес напиздел, но пятнадцатое июля было как бы правдой… Что там, Дим?              Все взгляды обращаются на Позова, который смотрит в экран телефона с нечитаемым выражением лица. Он молчит так долго, что даже Марго нетерпеливо поторапливает его. Сережа хватает Олега за руку и только теперь понимает, что собственная ладонь стала ледяной и мокрой.              Дима хмыкает, дергает губой и медленно откладывает телефон экраном вниз. Потом так же медленно обводит всех взглядом и, наконец, говорит сухим тоном:              — День крещения Руси.              Эд плюхается обратно на свое место, набирает полные легкие, чтобы что-то сказать, но в итоге замирает так. Сережа прижимает ладонь ко рту и прикрывает глаза.              На яхте так тихо, что слышно, как вода плещется о борт. Как шумит совсем рядом город: проносятся машины, разговаривают друг с другом люди, играет музыка, телевизор, радио. Взлетают и садятся самолеты в аэропорту, пришвартовываются к берегу и уплывают в море корабли. Стамбул живет своей яркой жизнью, в которой переплелось столько традиций, что не хватит никакого учебника, чтобы их расписать. Сложно вспомнить город с такой же многообразной и витиеватой историей.              Город, с которого когда-то всё началось. Тысячелетия назад, когда он был еще крохотным и не знал, что от его имени произойдет название огромного государства. Византий.              Никто не решается ничего сказать, даже произнести вслух то, что уже стало очевидным. Никто, кроме Оксаны, у которой голос дрожит от несдержанных слёз.              — И тогда… понятно, почему о вас не знали. Почему у нас дома нет этой магии, почему нет защиты, только тьма… Везде же есть боги. И Нико говорил именно об этом. А у нас…              Она громко всхлипывает и запрокидывает голову. Сережа очень хочет сказать это вместо нее, но у него просто не хватает духу. Ни у кого из них не хватает.              И Оксана цедит, как приговор:              — А мы сожгли своих богов.              И если бы столь сильная фраза была сказана про Зевса, небо озарилось бы вспышкой молнии и раскололось громовым раскатом. Если бы она сказала что-то такое про Посейдона, яхта качнулась бы так, что на борт захлестнулись бы волны, а вода вокруг мигом стала черной.              Если бы кто-то сказал, что в мире не осталось силы Афродиты, всем присутствующим стало бы холодно, неуютно и душно, да так, что захотелось бы выпрыгнуть из собственной кожи.              Но не происходит ничего.              И это оказывается страшнее.              Сережа чувствует острую необходимость подобрать слова и подбодрить всех. Напомнить хотя бы, что они все собрались здесь ради пророчества, а это значит, что у них есть шанс всё исправить, верно? Так много сильных полубогов вместе, и не только полубогов, и ведь они с самого начала понимали, что это неспроста, что им предстоит сделать что-то действительно сложное и важное.              Но тут начинает говорить Арсений, и его тон сразу напоминает о том взгляде, брошенном на Сережу, и что он явно понимал всё ещё до того, как остальные успели даже подумать в верном направлении.              — Ну… не всех. Или, вернее, не совсем уж прям сожгли…              Он неловко пожимает плечами, вертит в пальцах свой медальон и ни на кого не смотрит, только поглядывает на Антона почти виновато. Антон, впрочем, ни удивленным, ни рассерженным не выглядит и ждет продолжения с тем же лицом, с каким сидел последние несколько минут.              Вместо Арсения вздыхает Эд:              — Капитан? Да?              И его вопрос на самом деле не звучит, как вопрос. Игорь шумно втягивает воздух.              — Кто он?              Эд зловеще ухмыляется и, кажется, смотрит слепыми глазами прямо на Игоря, когда замечает:              — Не тебе спрашивать, дядь. Ты сам поймал его молнию.              Движение на пороге Сережа замечает не иначе, как чудом, сперва даже думает, что показалось. Но одновременно с тем, как он машинально поворачивает голову, еще несколько человек поднимают взгляды.              Они вскидываются все разом, как перепуганные животные, но замирают, не понимая, куда убегать и нужно ли вообще пытаться. Со стула подскакивает Олег, заслоняя собой Сережу и Марго, и Игорь, мигом хватая Петю за руку и толкая себе за спину. Остальные продолжают сидеть, но напряжены так, что почти звенит в ушах.              Сережа чуть отклоняется, чтобы увидеть, как… Капитан окидывает их усталым взглядом и, не говоря ни слова, медленно подходит ближе. Половина команды, не меньше, хватается за оружия, но не обнажает ни мечи, ни стрелы; все растерянно поглядывают друг на друга, совсем перестав понимать, что им делать.              И тогда Сережа решается говорить первым.              — Здравствуйте, — мягко произносит он и хочет приподняться, но Олег твердой хваткой удерживает его за плечо на месте. — Я…              — Я знаю, кто вы, — на удивление тихо и спокойно отзывается Капитан, совсем не так, как общался с ними в прошлые встречи. И еле заметно улыбается. — А вы теперь знаете, кто я. Поговорим?