Греческие полубоги и где они обитают

XLIX. АРСЕНИЙ

      Море пахнет по-другому. Ощутимо теплее и чуть горчит на языке послевкусием. Наверное, тут и воздух другой, и звуки, и люди, но всё остальное, кроме этого моря, волнует мало. По крайней мере, пока.              Арсений вспоминает, что нужно моргать, и медленно смыкает ресницы. Из-за налипших соринок и частичек соли их не сразу получается разлепить снова, и кажется, что в глаза щедро сыпанули песок. Неприятно. Надо бы купить новые капли.              Ладони механически перекидывают маленький водный мячик, как те восточные шарики для медитации. Арсений отстраненно замечает, что для этого уже совсем не нужно прикладывать усилий. Как завороженный, он медленно расслабляет руки, и вода плюхается вниз, будто запоздало вспоминает о существовании гравитации.              Сам же Арсений вспоминает, что надо бы пойти проверить Эда с Сережей и, может, захватить первому чего-нибудь перекусить. Быть ответственным за команду и яхту непривычно. Он забыл, когда в последний раз должен был отвечать за кого-то, кроме себя, но теперь кажется — стоило бы оказываться в этом положении почаще, оно знатно прочищает голову и заставляет мозги работать.              Жаль, потерянную память не возвращает.              Арсений бредет по палубе, оглядываясь по сторонам, прислушивается. Быть здесь почти одному — еще более непривычно и неправильно, но вместе с тем — иррационально успокаивающе. Ничего не отвлекает ни от шума моря, ни от плавного, тихого слияния с корабельным механизмом. Он в жизни не думал, что от Посейдона может достаться еще и такая способность, но вот, поди ж ты.              Интуитивно он чувствует каждый винтик внутри, видит внутренним взором, где надо бы смазать и куда попала лишняя влага, с отстраненной улыбкой скользит, как ладонями, от кормы до носа, от винтов до капитанской рубки и штурвала, от…              Глаза распахиваются быстрее, чем мысль успевает в полной мере оформиться. И когда Арсений осознаёт, что в рубке сидит кто-то чужой, ноги уже подносят его к узким ступенькам.              Дверь в рубку оказывается приоткрыта, и когда Арсений осторожно толкает ее носком кроссовка, держа наготове заряженный лук, изнутри раздается усталый вздох.              — Убери.              Понятно, его ждали. Впрочем, оно и неудивительно.              Арсений быстро узнаёт этот голос и понимает: придется подчиниться, потому что выбора нет. Если бы этот человек хотел убить его, или их всех, или забрать яхту — он бы сделал это, не давая шанса что-то предпринять. А если он захочет сделать это через пять минут, он непременно сделает, и ни лук, ни попытки подать сигнал тревоги не помогут.              Стрела отправляется в колчан, лук Арсений, осторожно входя внутрь, опускает на угол дивана.              В большом капитанском кресле сидит тот, кто называл себя капитаном пиратов, кто им и являлся, но, непременно, был и кем-то еще. Находиться с ним наедине в таком маленьком помещении дико, но Арсений пересиливает себя и медленно опускается на всё тот же гостевой диван.              Сейчас ему удается как следует рассмотреть этого человека. Русые волосы с легкой проседью, темно-синие глаза, усталое щетинистое лицо, тронутое морщинами… Он выглядит старше, чем казалось, а может, отчего-то поменял облик. Рукава иссиня-черной рубашки вышиты серебром.              Кто же он, черт возьми, такой?..              Они оба долго молчат, но первым подает голос капитан.              — Столько идей, и все впустую, — проговаривает он хрипловато и медленно поднимает на Арсения задумчивый взгляд. — Поговорим начистоту?              Арсений поджимает губы и медленно откидывается назад, стараясь успокоить дрожь в пальцах.              — Конечно.              — Вы же давно проиграли, — продолжает тот вдумчиво, без тени сомнений, и Арсений чувствует, как дернулась мышца на лице. Нельзя верить ему, нельзя сдаться просто оттого, что он так уверен в их поражении. — Вы опоздали, пророчество не исполнено. Вы потеряли уже двоих, и может быть, еще двое не вернутся оттуда, куда отправились.              Мысль об Антоне — таком улыбчивом на всех видео и таком посеревшем теперь — укалывает куда-то под ребра. Нет, нет, уж в это Арсений точно верить не будет. Антон отправился не просто на тот свет, а поговорить со своим отцом, это не станет тем, что убьет его!              — Потеряли один из трех артефактов, — говорит капитан дальше, не думая его щадить. — Один из вас без зрения, один в вечном сне. Ты потерял воспоминания о самом дорогом человеке. Что еще я упустил?              Арсений открывает было рот, но тут же со щелчком захлопывает и до боли прикусывает щеку. Не время.              — И вы всё равно продолжаете бороться. Вслепую, без всякой надежды, как будто вам нечего терять, хотя есть, еще как есть! И я не могу понять… — Он подается вперед и всматривается в Арсения так внимательно, точно пытается заглянуть в его душу. Или действительно заглядывает. — Почему?              По правде говоря, он выглядит по-настоящему растерянным и, кажется, искренне хочет найти ответ на вопрос, который довел его до отчаяния.              Арсений мелко мотает головой.              — Вы спрашиваете не у того человека. Я… сам уже запутался. И никакого толкового ответа я не дам. Я, в конце концов, сам сейчас сижу здесь, а не бегаю где-то там в поисках не знаю чего.              — Но ты и не уехал домой, — парирует капитан. — Брось, Арсений, ты тоже, как и все они, продолжаешь во что-то верить. Причин для веры давно не осталось, но вы… откуда-то продолжаете ее черпать, — его голос вновь становится слишком изумленным. — Хорошо, я спрошу иначе. Почему ты, лично ты продолжаешь что-то делать?              Об этом Арсений уже думал. Конечно думал, как иначе. И пришел к единственному правдивому ответу.              — Потому что это правильно, — просто говорит он, и на душе становится легче. Арсений расправляет плечи и спокойно смотрит на капитана. — Вот и всё. Даже если никакого смысла не останется, мы продолжим пытаться, потому что это то, что нужно делать.              Неожиданно капитан разражается хохотом, громким и надломленным, но его глаза сверкают то ли весельем, то ли облегчением. Он тоже откидывается в кресле и задорно закидывает ногу на ногу, подпирает кулаком подбородок и задумчиво смотрит куда-то за стекло.              — Да… Да, вот теперь я вижу, что не зря выбрали именно вас! Вы же упертые, как бараны! — Снова долгая пауза. И снова заинтересованный взгляд. — Тогда спрошу еще раз: есть в этом мире хоть что-то, что заставило бы тебя передумать? Какова цена этого твоего «правильно»?              В груди что-то ухает, мигом начинает болеть голова. Арсений медленно вдыхает и выдыхает, надеясь не показать свой ужас, и всё-таки не сдерживается — уточняет:              — Это же просто философский интерес?              — О, нет, мой интерес самый что ни на есть практический. — Откуда ни возьмись в его руках появляются две самокрутки. — Будешь?              — Не курю.              — Черт бы побрал вас, зожников, — ворчит капитан и поднимается на ноги; одна самокрутка пропала, будто и не было. — Пошли тогда на палубу. Я покурю, ты подышишь воздухом. Больно напряженный. Расслабься, ты же сам понял, что убивать я никого не собираюсь.              Они выходят наверх, на террасу, и капитан прикуривает щелчком пальцев. Затягивается с наслаждением, выдыхает дым, остро пахнущий какой-то сладкой травой.              — Знаешь, а я ведь нихрена не чувствую ни вкуса, ни запаха, — бормочет капитан, и Арсений уже не до конца понимает, говорит ли он с ним или сам с собой. — Балуюсь по старой памяти, только и всего…. Скажи мне. — Он поворачивается к Арсению, и теперь его глаза кажутся совсем потерянными. — Вам что, совсем не страшно?              Арсений хмурит брови, отчаянно пытаясь что-то понять.              — Страшно, конечно…              — Нет, я не говорю в целом. Я про это чертово пророчество, будь оно трижды проклято! Неужели совсем не боитесь, что может стать хуже?              — Мы даже не знаем, что должны сделать.              — Так я и не стану говорить тебе, но вы сами хоть иногда включайте мозг! Если вернуть что-то хорошее, вернется и плохое, разве нет? Слышал о вселенском равновесии? Закон сохранения энергии? Хоть что-нибудь?!              Он вдыхает полные легкие дыма и, когда он говорит, с каждым его словом вырывается по небольшому облачку.              — Видят боги, или мойры, или кто уж там во главе стоит, но я сделал всё, что было в моих силах. Последнее пробую — прошу прямо. Остановитесь, возвращайтесь домой и забудьте об этом. Придумай что-нибудь, Арсений, ты же, говорят, умный. Скажи им всем что-нибудь, чтобы успокоились, и просто уезжайте.              Арсений и правда всегда считал себя умным, всегда думал, что умеет хорошо разгадывать загадки, но вот уже много месяцев подряд он в этом сомневается.              Зато он точно уверен в одном ответе:              — Они не уедут.              Капитан долго-долго смотрит на него, а потом — вскидывает ладонь, и Арсений теряет ощущение пола под ногами. В глазах всё плывет, и целую секунду ему кажется, что его силой мысли подняли в воздух и закружили.              Потом он ударяется спиной о воду и мигом уходит ко дну, в холодную темноту.              А в голове плывут воспоминания — или не в голове?.. Или возникают прямо перед глазами бело-голубыми вспышками? Это объяснило бы, отчего они такие мутные.              Ему двенадцать, и он в первый и последний раз видит Лагерь Полукровок. Что тогда, что сейчас это место кажется самым безопасным на планете — по крайней мере, таким оно ощущается, и вся душа тянется туда. Кажется, что до носа долетает запах клубники.              Хирон смотрит на него задумчиво и пристально, говорит кому-то что-то на английском, чего Арсений тогда еще совсем не понимает, а потом продолжает на древнегреческом, и, хотя Арсений слышит это язык впервые в своей жизни, смысл ему так же понятен, как если бы Хирон говорил по-русски. «Думаешь, это может быть он?.. Дитя из Пророчества… Но ни единого знака за всю жизнь… Я не думаю, что он действительно сын Посейдона».              Арсений всегда знал, чей он сын, и эти слова не пошатнули его уверенности. Впрочем, они зародили такую безумную обиду, что он в ту же ночь собрал свои немногочисленные вещи и решительно пошел прочь из лагеря. Под покровом темноты, прячась от патрулей и гарпий.              Едва он оказался за пределами территории, ему мигом стало не по себе, но Арсений всегда был слишком упрям — он бы ни за что не повернул назад, даже если бы знал, что на него нападут чудовища. Напротив, он именно этого ждал! Шел по обочине разбитой дороги, сжимал в руках телефон, какие только-только стали появляться в магазинах, и беспрестанно звонил. Звонил на случайные номера и сбрасывал, звонил и сбрасывал…              Но ничего так и не произошло. Даже смертные не представляли для него угрозу и не попытались причинить вред, что уж говорить о монстрах.              Он не заметил, как стал тихо плакать, размазывал слёзы по лицу. Он так отчаянно верил, что отец примет его и признает! Но, видимо, ему не суждено стать героем. Кому-то предначертаны подвиги и сражения, а кто-то вынужден всю жизнь молча хранить в сердце свой секрет, пока не принесет его в могилу.              Арсений понятия не имел, где находится, и остановился только посреди моста над какой-то небольшой рекой. Вдалеке темнело море, которое ночью казалось совсем черным.              Он хотел достать из рюкзака туристическую карту, которую выпросил у мамы еще в аэропорту, но в этот момент что-то с силой ударило его в спину. Больно совсем не было, и страшно — тоже; он попросту удивился, так что даже не сразу понял, что перелетел через ограждение моста, пока вода не сомкнулась над его головой.              — Здравствуй, Арсений, — гулко звучит женский голос в голове, и он совершенно перестает понимать, находится ли в воспоминаниях, во сне или в реальности. Или он умирает?.. Что ж, может быть, Антон уже добрался до Преисподней, и тогда у них есть шанс попрощаться…              — Ты не умираешь, - с улыбкой продолжает говорить кто-то, и в темной глубине мерещатся синие глаза. — У тебя впереди долгая жизнь. Однажды все твои мечты исполнятся, но настанет день, когда ты снова усомнишься. И в этот день мы с тобой встретимся. И я напомню тебе про дар, который ты получил от отца.              Прохладный водный поток, какой обычно бывает в реке, ласково касается его шеи, и Арсений вновь теряется и не понимает — она надела на него кулон или только дотронулась до него?              Это прошлое или настоящее?..              — Зачем выбирать? — отвечает голос, будто слыша его мысли. — Зачем так отчаянно искать правду, если уже знаешь ее?              Арсений с трудом моргает и видит смутные очертания бледного улыбающегося лица и парящих вокруг него черных волос.              — Кто… ты?.. — выдавливает он, и неясно, говорит вслух или снова мысленно.              — Твой отец — мой родной дядя, — отвечает девушка. Новый поток касается его лба, и это похоже на поцелуй-благословение. — Береги кулон, что он подарил тебе. У этой вещи был долгий путь, о котором я расскажу однажды. Мы еще встретимся, когда… — Она замолкает, а потом вдруг перестает улыбаться и произносит так громко, что Арсению хочется закрыть уши: -… когда то, что в огне утонуло, навеки восстанет.              От боли в голове он вскрикнул и резко подскочил, отчаянно вдыхая воздух, — и зажмурился от яркого белого света. Поморгав, он понял, что сидит в фонтане прямо посреди оживленной улицы, а по его лицу и спине стекает вода. Он вытер глаза, отчаянно стараясь отдышаться и понять, что с ним приключилось.              Странная подводная встреча стиралась из памяти так быстро, как стирается утренний сон: только что ты помнишь его отголоски, отчаянно хватаешься за каждый образ и каждое слово, но они ускользают между пальцев, и в следующую секунду уже неясно, что ты вообще искал и почему так хотел узнать.              Только одно Арсений запомнил. Он потянулся к своей шее и вытащил из-под воротника рубашки нитку с висящим на нем кулоном.              И широко улыбнулся, а потом заливисто рассмеялся, как сумасшедший. Не обращал внимания ни на подозрительные взгляды людей, ни на откуда ни возьмись подлетевшую маму, встревоженную и заплаканную, ни даже на то, что его рюкзак со всеми вещами промок насквозь, и всё было безнадежно испорчено.              Отец всё-таки признал его! Его отец — Посейдон, и Арсений всю жизнь будет хранить его подарок, даже если это будет единственное, что связывает его с папой. О большем он никогда и не просил.              Вдох.              Арсений жадно вдыхает и на миг пугается, что сейчас задохнется, — он по-прежнему глубоко под водой, в пугающей тишине и темноте. Вот только вода вместо того, чтобы залиться ему в легкие и убить его, продолжает мягко окутывать его, даже не прикасаясь. Арсений вдыхает еще раз, уже спокойнее, завороженно касается ладонями своей футболки и понимает, что та совершенно сухая.              Потом он сжимает в руке кулон.              «У этой вещи был долгий путь».       «Твой отец — мой родной дядя».       «Мы еще встретимся, когда…»              Мысли вертятся в голове водоворотом, но Арсению больше не нужно цепляться за них, чтобы разобраться. В конце концов, он здесь, в этом мире и в этом путешествии, не один, и его друзья обязательно обдумают всё это, обсудят, найдут десятки аргументов…              Но ему это не нужно, потому что он просто знает.              В этот самый момент он понимает всё и начинает улыбаться одновременно от легкости, которая наступает теперь, когда загадка раскрыта, и от ужаса осознания, какое дело им предстоит совершить.              И, улыбаясь, он срывает с шеи кулон и плавно подбрасывает над ладонью. Давным-давно, еще когда он рассказывал про этот подарок Посейдона своим новообретенным друзьям, они предлагали подкинуть кулон и поймать — мол, так в фильмах можно призвать из мелкого предмета оружие. Арсений множество раз за свою жизнь пытался это сделать, но ни разу у него не получилось, и он почти поверил, что это просто кулон.              Но ни разу он не пробовал сделать это под водой.              И он совсем не удивляется теперь, когда ему в руку легко ложится изящный серебристый трезубец.              Арсений смотрит вверх, туда, где над поверхностью моря серебрится луна. Ему достаточно одной мысли, чтобы вода с силой понесла его наверх. Две секунды — и он почти взлетает на воздух, сам до конца не понимая, стои́т ли прямо на волне или парит над ней.              Но вот волна подносит его к палубе яхты, плавно опускает и с громким плеском смешивается с другими, оставляя яхту сильно качаться, как перед штормом. Арсений весело смеется над этим, а потом скидывает ботинки и с блаженством наступает босыми ногами в разлитую по всей палубе воду, наконец-то чувствуя ее кожей.              — Арс? — раздается тихий, недоумевающий голос Эда, который замер у входа в каюты, крепко держась за дверной проем.              Накатившая эйфория тут же немного отпускает. На ее место приходит тревога и очень, очень много мыслей. Прежде, чем он успевает что-нибудь сказать, Эд неожиданно восклицает:              — Чего? Какой еще трезубец? — и Арсений вспоминает, что на яхте теперь есть еще один гость, невидимый и неслышимый никем, кроме спящего сейчас Сережи и Эда.              — Да, он прав, — неловко отзывается Арсений и дважды стучит древком по палубе. — Оказывается, моему кулону нужно было просто добавить воды… Ну, знаешь.              Эд фыркает.              — Не удивил. А как ты в воде оказался, русалочка ты наша?              И это напоминает о первом госте, про которого нельзя совсем промолчать, но который не дал никаких толковых подсказок, зачем на самом деле явился. Интересно, он уже исчез или всё-таки изволил дождаться? Арсений сжимает зубы и уже делает первый сердитый шаг вперед, когда капитан — или его стоит называть теперь по имени? — произносит откуда-то сбоку, как ни в чём ни бывало:              — Это я отправил его освежиться. Вода прочищает мозги, да, Арсений?              Он, расслабленно стоящий у перил, скашивает на него глаза, и Арсений мигом теряет весь свой пыл.              — Фак! — вскидывается Эд и достает кинжал, но Арсений и капитан одновременно бросают:              — Не надо.              — Стой!              — Чего?.. Он заколдовал тебя или шо? А?.. — Эд чуть склоняет голову, прислушиваясь к чужому голосу. — Бля, да вы оба издеваетесь надо мной, я не пойму?!              Арсений не без удивления понимает, что таинственный Птица тоже оказался против драки. Кем бы ни был, он, похоже, тоже знает что-то, о чем все на этой яхте до сегодняшней ночи не догадывались.              Чувствуя на себе внимательный взгляд, Арсений снова смотрит на Капитана и теперь наконец позволяет себе в полной мере осознать, кто стоит перед ним.              — Зачем же приходить сюда теперь, — медленно проговаривает Арсений, щурясь, — если вы так отчаянно не хотите быть спасенным?              

L. АНТОН

      В детстве мама никогда не врала Антону о его отце, но и всей правды не говорила тоже. Она предельно честно и просто рассказывала, как влюбилась, как прожила с ним — называла его Андреем — несколько счастливых лет, но обстоятельства вынудили их расстаться, да и прежние чувства угасли. Объясняла, что так бывает, и так, конечно, не должно быть, но случается, и ничего страшного в этом нет.              — Любовь, как и жизнь, редко бывает долгой, — говорила она с грустной, но ласковой улыбкой. — Чаще всего она, как цветок, распускается весной, цветет, делает всех вокруг счастливыми, а потом незаметно увядает. Ты когда-нибудь обращал внимание, что случается с цветами осенью?              Маленький Антон растерянно качал головой. И правда, красивые цветы под окнами их квартиры с холодами просто куда-то исчезали.              — А иногда, — продолжала мама шепотом, как будто делилась великой тайной, — любовь бывает вечной, как те стеклянные цветы на ярмарке, помнишь?              — Но они же могут разбиться! — немедленно пугался Антон. А мама только смеялась.              — Конечно могут. Именно поэтому с ними нужно быть очень-очень осторожным.              Когда в шесть лет с Антоном случилось то, что случилось… когда он умер, а потом вернулся из Преисподней… мама старалась не показывать слёз, и всё равно он слышал, как она плачет ночами, потому что сам из раза в раз просыпался от смутных кошмаров. Они становились всё мрачнее, открывать глаза было всё страшнее, а беспокоить маму Антон отчаянно не хотел. И он бы, наверное, совсем замкнулся в себе, если бы не Дима.              Димой был тот самый мальчик, который привел его за руку домой. Они тогда еще не были знакомы, и для Антона он был просто мальчиком — почти взрослым — с очень добрыми глазами.              — Эй, привет, — позвал Дима в тот ужасный день; Антон сидел прямо на ледяной черной земле, прижав колени к груди и пряча лицо, пряча всего себя под мутной тенью кустов, «я в домике, меня больше никто не достанет». — Я Дима. А ты Антон, да?.. Антошка, пойдем-ка отсюда. Тебя мама ждет дома, я отведу. Давай руку?              Антону немедленно захотелось ему поверить, и он поверил, и ни разу за прошедшие двадцать пять лет не пожалел, что ответил на самое главное в своей жизни рукопожатие.              Дима всегда был рядом. Привел тогда домой, прямо в квартиру, и очень долго о чём-то говорил с его мамой; потом каждый день мелькал во дворе, а если Антон не выходил, то сам заглядывал в гости под разными предлогами.              Потом Дима стал провожать его в школу, и за этими прогулками в двадцать пять минут у Антона будто развязывался язык, и он стал рассказывать обо всём, что его тревожило. От кошмаров до непонимания.              Антону было восемь лет, когда мама стала понемногу объяснять, кто он такой и кто его отец. Не называла никаких настоящих имен, говорила в основном иносказательно — «у твоего отца есть два брата, и так вышло, что ему досталась самая сложная часть общего наследства» — а потом ни с того ни с сего вдруг вспоминала греческую мифологию. Антон к тому моменту уже, конечно, читал про Геракла и знал про Олимпийских богов.              Именно поэтому он догадался обо всём сам, и хотя догадка была невероятной, в восемь лет она звучала скорее как одна из самых обычных детских фантазий, которые так легко переплетаются с реальностью.              — Мой папа — Аид? — прямо спросил он у Димы.              Дима выпучил на него глаза и минуту не мог найтись с ответом — что уже и было ответом. Поняв это, он глубоко вздохнул, махнул рукой и сказал только:              — Постарайся никому не растрепать, ладно? Никто и так не поверит, но если это услышит какой-нибудь монстр…              — Он отнесет меня к папе, как тогда? — перебил Антон и испуганно помотал головой. — Я никому не скажу, честно! Я не хочу опять туда!              Дима странно на него посмотрел, но кивнул.              Антон в слезах признался во всём маме в тот же день, и она, крепко обнимая его и целуя в макушку, долго-долго говорила уже без всяких секретов. Объясняла и то, почему нельзя говорить о себе, про запах полубогов и про опасных монстров, которые могут найти его и Диму.              Но время шло, Антону исполнилось двенадцать, а потом и восемнадцать. Монстры в его жизни так и не появились, не было и ничего, напоминающего об отце. Зато были другие проблемы, новые интересы, и постепенно ему почти перестало быть страшно. Иногда и вовсе казалось, что всей этой истории не было, что он всё придумал, а кольцо из черной стали, которое наконец перестало спадать с пальца, — просто безделушка.              В двадцать два года он впервые в жизни встретил другого полубога. Арсения. Тогда же узнал и о том, что полубогов в мире много, что некоторые из них общаются с родителями, некоторые — ходят на подвиги, как настоящие герои из мифов, и иногда погибают.              В тридцать один Антон узнаёт, что у него есть младший брат, и даже с учетом всех произошедших за лето событий, это определенно самая странная встреча в его жизни.              Первое, что говорит им Нико ди Анджело, это:              — Нет, — и мотает головой так, что черная челка падает на глаза. Он и без того выглядел, как эмо из две тысячи седьмого, но тут у Антона совсем коротит мозг и так хочется истерически хихикать, что приходится до боли прикусить щеку.              Невольно вспоминается давным-давно услышанный от Арсения факт: психика просто защищается, поэтому и выдает улыбку первой реакцией на горькие новости.              — Я… понимаю, правда, — продолжает Нико через силу, и теперь только Антон замечает, как сильно дрожат его руки. — Мы недавно потеряли… лучшего друга…              Он принимается перекручивать кольца на пальцах, и долгую минуту Антон не может сообразить, почему жест кажется знакомым, но потом до него доходит, и всё тело прошибает холодным потом. С глаз как будто спадает пелена, и Антон снова всматривается в совсем побелевшее лицо парнишки.              Охренеть можно.              Нужно что-то сказать, Антон уверен, что будет потом вспоминать эту встречу и ругать себя, что не поговорил с ним как следует. Но слова упорно отказываются собираться в предложения, и остается только хлопать глазами и беспомощно таращиться то на него, то на странно задумчивого Диму.              И пока двое взрослых мужиков не могут найти слова утешения, этот парнишка — Нико — сам собирается с силами и резко вскидывает голову.              — Ладно. Слушайте, попробовать всегда можно, это ваше дело. Я просто предупредил — шансов почти нет. Смерть — так же естественна, как и рождение, и чем раньше вы с этим смиритесь, тем лучше.              — Ну спасибо, — фыркает Дима. — Нашел, кому это говорить.              — Да знаю я, что ты, — он тяжело смотрит на Антона, — уже умирал и воскрес. Впервые встречаю полубога с настолько отбитым чувством самосохранения, и даже не сомневайся, ты реально единственный, кто когда-либо услышит это от меня.              — Откуда ты это…              — Чувствую, — раздраженно фыркает Нико и снова принимается нервно крутить кольца на пальцах. Потом негромко матерится, кажется, на итальянском и продолжает совсем растерянно: — И всё-таки я не понимаю, почему за столько лет ни разу не почувствовал тебя.              Антону требуется некоторое время, чтобы понять, что речь идет уже не о воскрешении, а о нём самом в целом. Еще больше времени уходит, чтобы заново осознать: это его брат. Родной брат, пусть они и совсем не похожи внешне.              Задумавшись, Антон едва замечает, что тоже вертит собственные кольца, как делал всю свою жизнь.              — А ты же из Лагеря Полукровок, да? — вспоминает он и присвистывает, когда Нико кивает. — Охренеть. Никогда бы не подумал, что встречу кого-нибудь оттуда. Мой муж, он сын Посейдона, когда-то был там, но быстро ушел, потому что…              — Сын Посейдона?! — вскрикивает Нико, и от этого проходящие неподалеку призраки с испуганными воплями разлетаются кто куда. — Не говори, что у вас еще и ребенок Зевса есть?.. О, Стикс! И… Стой, твой муж?              Антон на секунду пугается, что это была реакция на его необдуманный каминг-аут, но Нико удивляет его дважды.              — Так значит, где-то сын Аида и сын Посейдона всё-таки вместе. Кто бы мог подумать.              Он хмыкает и проводит пальцами по кольцу на безымянном пальце левой руки — единственному золотому украшению, которое смотрится на нём несколько инородно, но удивительным образом правильно. Потом улыбка сползает с его губ.              — Дети Большой Тройки, — продолжает Нико, напряженно думая о чём-то своем. — Столько времени рядом, в Греции… Ничего не понимаю! И еще четыре взрослых полубога, и все от Олимпийских богов, и ни про кого из вас мы ничего не знали…              Дима толкает Антона в плечо и негромко напоминает:              — Нам Эд говорил о чём-то таком, помнишь? Еще в самом начале. Что-то про Тройку.              — И про Грецию, — кивает Антон, — что способности усилятся, ну это так и случилось…              — Нет-нет, речь не о том, — перебивает Нико и мелко мотает головой. — Вы не знаете про договор, да?.. Полубоги, рожденные от Аида, Зевса и Посейдона слишком сильны, намного сильнее других. Так было во все времена, и в Великую войну… во Вторую мировую, я имею в виду, произошло очень много страшных вещей, в том числе по вине таких полубогов. Они… мы, — с усилием исправляется он, — не можем в полной мере контролировать свою силу. И после войны трое старших богов договорились, что больше не будут заводить детей со смертными.              — Ненадолго их хватило, — бормочет Дима.              — До сегодняшнего дня я думал, что мой отец — единственный из них троих, кто договор не нарушал.              Нико странно смотрит на Антона, не мигая, и от этого чешется где-то под лопаткой. Но Антон усилием воли не дергается и вместо этого парирует:              — Ну ты явно не выглядишь, как ветеран Второй мировой. Или что, тоже умирал и восставал?              — Нет. Я — нет. Долгая история.              Хочется спросить. Хочется, черт возьми, об очень многом его расспросить, но тут Дима твердо сжимает его плечо и с нажимом говорит:              — Ребятки, давайте по делу, ладно? Вернемся в мир живых — хоть уболтайтесь там, ага?              Нико с готовностью кивает и, подумав, тянет:              — Вы что-то говорили про монету?..              — А. Да. — Антон коротко обрисовывает ему ситуацию и сам морщится. — Понимаю, дерьмо, но я всё равно хотел попытаться. Так ты отведешь нас в замок Аида?              Нико долго и внимательно вглядывается в его лицо, потом еще некоторое время угрюмо ковыряет острием меча землю, а потом опирается на него, как на трость, и поднимается на ноги.              — Идем.              Но когда они тоже встают и уже собираются идти следом, Нико отчего-то поворачивается в обратную сторону, туда, откуда они только что пришли. Бросает через плечо:              — Как его зовут, говоришь?..              — Олег Волков.              — Ага… Идем.              И ускоряет шаг. Призраки почтительно отшатываются от него, где-то вдалеке негромко поскуливает Цербер. У Антона по коже пробегает холодок, но не опасный, а только предупреждающий.              — Разве замок не в другой стороне? — озвучивает его опасения Дима.              — В другой, но нам не туда, — откликается Нико. — Вы успели вовремя, еще бы день, и вытащить его уже точно не получилось бы.              Если бы сердце Антона билось, оно бы сейчас пропустило удар.              — Но у нас получится? Что ты… Нико! Подожди, ты можешь толком объяснить…              Парень останавливается и поворачивается к ним. У него сердито поджаты губы, всё лицо выражает смесь раздражения и смертельной усталости.              Антон снова невольно задается вопросом: Нико, значит, похож на отца? Как выглядит Аид? У него такие же черные волосы и глаза, такая же бледная кожа? Унаследовал ли Антон от него хоть что-то?              Может, эту привычку носить много колец на руках и постоянно перебирать их?              Нико намного ниже ростом, едва ли коснулся бы макушкой середины его груди, но смотрит так, как будто сидит перед ним на троне, как принц этого места, и снисходительно позволяет задавать вопросы. И даже отвечает.              — У отца нет власти отпускать, кого захочется, — чеканит он. — Даже собственных детей. Поверь мне, я знаю. Раз тебе тогда позволили вернуться, значит ты зачем-то был нужен живым. Не отцу — кому-то еще. Это всё не шутки, неужели вы не понимаете?! Это всё — о намного более серьезных вещах, чем ваши чувства.              — Да ты… — возмущается Дима, но Антон резко сжимает его плечо. Не время, не нужно, Нико ведь совершенно прав.              — Это не твой, — он бросает взгляд на Диму, — договор с Хароном, это договор Аида с кем-то еще. И если уж он договорился о том, чтобы тебя, Антон, отпустили обратно в мир живых… Клянусь Стиксом, ваш друг — просто везунчик! Ему невероятно повезло оказаться буквально разменной монетой.              — Но у него было свое пророчество, — с сомнением тянет Антон. — Он знал, что умрет. Я чувствовал его смерть с самого начала, как мы увиделись.              Нико пожимает плечами.              — Оно исполнилось, он умер. Всё. Могу поспорить, про возвращение к живым речи не шло.              Дима нервно трет лицо обеими руками.              — Так что ты хочешь сделать? — сипит он и тихо откашливается, не поднимая головы.              — Ничего. Вы просто заберете его и всё. — Видя их недоумение, Нико снова закатывает глаза. — О боги. Это же очевидно! Антон, сейчас его жизнь — обмен на твою, но это полная ерунда, твою смерть же не отменили, а только отсрочили. Рано или поздно ты всё равно окажешься здесь и сам принесешь эту чертову монету. Так понятнее?              И тут его идея становится кристально простой и понятной. Это ведь и правда самое очевидное решение, вот только…              Нико, махнув на них рукой, разворачивается и идет дальше, ворча что-то о том, что смертным вообще-то не стоит так долго находиться в Преисподней. Слова на древнегреческом чередуются с ругательствами на других языках, и в этот момент он до смешного напоминает Эда.              — Наверное, всё-таки нужно сказать отцу, — бросает Антон ему в спину, на что Нико без раздумий отвечает:              — Я сам с ним поговорю.              Какое-то время идут молча. Нико проводит их к мосту, и они перебираются через Стикс другим, более простым и быстрым путем.              То и дело Дима спрашивает что-нибудь о Царстве мертвых или о лагере, Нико отвечает без особых подробностей, но без недовольства. Антон не удерживается:              — Так что ты там говорил про сына Посейдона?              — О, ну… — На его бледной коже слабый румянец выделяется очень ярко. — Я был совсем мелкий, а он был ко мне очень добрым, так что… Да, я влюбился в Перси. Но теперь мы друзья, мне так странно вспоминать это время.              — Перси — это как?.. — медленно проговаривает Дима, и Нико фыркает.              — Ну да, про него-то даже вы слышали.              — А сейчас? — снова допытывается Антон. — У тебя кто-то есть, да?              — Да. Жених. Тоже из лагеря, он сын Аполлона, и нет, я до сих пор понятия не имею, что он во мне нашел. Но мы с ним…              Нико замолкает на полуслове и останавливается так резко, что Антон едва не врезается в его спину. Прослеживает его взгляд, щурясь и вглядываясь в сумрачные лица мертвецов.              Если бы он не знал наверняка, что Олег стоит где-то там, он ни за что не узнал бы его. Внешне черты его лица ничем не изменились, но кожа посерела, глаза ничего не выражают, и он стал едва отличим от сотен других людей, стоящих в этой толпе без начала и конца.              Нико не спрашивает, он ли это. Откуда-то знает, чувствует, или черт его разбери, как еще, но как-то он безошибочно определяет его в толпе. Антону остается только завороженно смотреть, как Нико медленно подходит к Олегу — остальные мертвецы непроизвольно делают шаг назад, — и осторожно обхватывает его запястье. И так же осторожно и медленно вытаскивает из толпы.              — Особо не привлекайте внимания, — инструктирует он вполголоса, пока легким движением забирает из сжатой серой ладони монету. Дима напряженно складывает руки на груди. — Уходите тем же путем и не оборачивайтесь — он пойдет за вами.              — А что будет, если обернуться? — в тон ему уточняет Антон.              — Почитай миф и узнаешь, — угрожающе скалится Нико, и по спине снова пробегают мурашки. Правда, в следующий миг тот тихо смеется. — Я пошутил. Ничего не будет, но лишняя предосторожность не повредит.              Монета блестит в его ладони, когда он шустро убирает ее в карман джинсов. Так легко и просто, что даже не очень верится.              — Отдам Аиду. Когда придет время, он встретит тебя, как положено отцу встречать здесь сына.              Антон сжимает зубы. Это определенно не тот исход, которого он ожидал, но на лучший нельзя было и рассчитывать.              — А Дима? — вдруг вспоминает он и в панике смотрит на Нико. — Есть еще Дима, Дмитрий Дубин, мы сможем его забрать?              Нико хмурит лоб, склоняет голову, будто прислушиваясь к чему-то, и неуверенно спрашивает:              — Когда он умер?              — Неделю назад. Плюс-минус, здесь же время как-то иначе идет, поэтому я не уверен… Десятого числа это было.              Бесконечно долгую минуту Нико молчит, заторможенно оглядываясь по сторонам туманным взглядом, а когда моргает и переводит глаза на Антона, тот чувствует, как что-то внутри обрывается.              — Мне жаль, — проговаривает Нико с искренним сочувствием. — Его здесь нет. Либо он уже пошел дальше, либо вообще не попадал сюда.              — Как это? — вклинивается Дима.              — Если он молился другим богам, здесь ему делать нечего.              Пора было перестать удивляться тому, что говорит Нико, но тот продолжал с каждым словом открывать им новое, да еще так непринужденно, совершенно не осознавая, что переворачивает с ног на голову их представления о мире.              — Другим богам? — Дима запрокидывает голову, молчит, потом встряхивается всем телом и снова трет лицо. — Блять, нет, это хардкор какой-то…              — Это мир, в которым мы живем. У меня есть знакомый, который был аватаром египетского бога. А кузен моей подруги — сын скандинавского, да-да, расчехляйте шутки про Локи и Тора. — Нико фыркает. — Мозги кипят, если думать об этом, но, если честно… Лично я думаю, что это место единственное, просто все видят его по-разному. Смертные же видят через Туман что-то свое, в зависимости от убеждений, вот и здесь так же. А может, я не прав… В любом случае, вашего второго друга здесь нет. И вам лучше поспешить, если хотите забрать хотя бы этого.              Момент прощания наступает неожиданно, и Антон неловко застывает, не зная, что делать. Обняться? Нико, кажется, вообще не любит прикосновения. Спросить его контакты в телеграме? Нормальные полубоги не пользуются телефоном.              Антон опускает взгляд на свои руки. Точно!              — Вот, возьми-ка. — Он стягивает с мизинца один из своих любимых перстней, но сейчас кажется, что это самое лучшее решение. — Ты, смотрю, тоже всякие побрякушки любишь. Это я всегда носил, чтобы помогал справляться со страхом. Пусть будет у тебя на удачу.              Нико не сразу принимает протянутое кольцо, но не потому, что сомневается: он долго даже не смотрит на его руку, так и уставившись во все глаза на самого Антона. И даже выглядит теперь на свой возраст, без следов затяжной депрессии и многочисленных попыток умереть, вряд ли всегда непреднамеренных.              Потом он говорит ошарашенным тоном, как будто только что это понял:              — Не могу поверить, что у меня есть старший брат…              И Антону снова хочется его обнять, но он снова не решается. Только улыбается так широко, как вообще может быть возможно в этом мире, и указывает взглядом на свою ладонь. Нико вспоминает, что от него хотели, и забирает кольцо. А потом, наконец отмерев, снимает одно из своих — с большого пальца — и с ухмылкой протягивает в ответ.              — У него нет значения, с алиэкспресса заказал.              Антон прыскает, но довольно надевает кольцо на только что освободившееся место; оказывается точно по размеру. Пацан лукавит, узор сделан очень качественно, а металл тяжелый и холодный. Откуда бы оно ни досталось, это был уж точно не алик.              — Значит, точно еще увидимся? — спрашивает Антон, и Нико прищуривается.              — Даже не сомневайся. Тебе придется очень-очень много объяснить.              — Взаимно. Привет жениху!              — Мужу не передавай, у меня аллергия на детей Посейдона.              И хочется еще столько сказать и спросить, но Дима, уже поблагодарив Нико за всё кивком головы, уходит вперед; Олег плетется следом, как жутковатый призрак. Антону остается только поспешить за ними, так и не найдя слов для прощания. Это была странная встреча, и смятения от нее осталось больше, чем других эмоций, но где-то в глубине души теплеет приятное чувство от знакомства с кем-то, кто понимает тебя лучше всех на планете. Антон никогда не думал, что найдет такого человека, кроме Арсения, но вот. У него есть брат. Его брат только что помог ему и его другу.              Его брат — чертов принц Преисподней!              — Как-то скомкано поговорили, — выпаливает Антон с нарочитой бодростью. — Где, говоришь, находится их лагерь? Может, сгоня… ай!              Антон смачно запинается о какую-то палку, и если бы Дима не подхватил его, он бы точно улетел носом в землю.              — Осторожней ты, ну Шаст.              — Да там что-то…              Под ногами оказывается не просто палка, а копье. Недлинное и легкое, очень удобное. Не то чтобы Антон был профессионалом, конечно. Он хмурит лоб, вспоминая; где-то он что-то слышал, как раз про копье, и так странно, что он буквально запнулся о такое по пути из Подземного царства…              Пожав плечами, он выпрямляется и спокойно идет дальше. Ему такое оружие не по нраву, но что-то подсказывает, что оно само найдет владельца.              Они идут, не оборачиваясь, пока далеко впереди не начинает брезжить свет. И после — шагают быстрее, почти переходя на бег. Когда легкие наконец вдыхают свежий, морской, живой воздух, Антон чувствует, как с рук и ног спадают невидимые тяжелые оковы, как начинает гулко и быстро биться сердце в груди.              Он боится останавливаться, поэтому, даже выйдя из пещеры и зажмурив глаза от слишком яркого солнца, продолжает шагать вперед. Они у моря — они ведь не были у моря, когда заходили, — так что неясно, шумит ли у него в ушах, или это прибой.              Ноги подгибаются, колени с веселым плеском приземляются прямо в прохладные волны, вода и песок заливаются в кроссовки. Антону совершенно плевать.              Он бы расхохотался от облегчения, но вот проблема: он всё ещё не уверен… нужно обернуться и проверить, но шею будто заклинило, и ему всё ещё страшно, голос Нико всё ещё звучит в голове — «лишняя предосторожность не повредит, не оборачивайся, прочитай миф и узнаешь» — но тут он слышит хриплый кашель и замирает, не дыша.              — Блять… что… Мы где?..              — С возвращением, Иисус Христос! — с притворной флегматичностью восклицает Дима, но всё-таки сбивается на истерический смех, который Олег Волков — совершенно живой и здоровый — неуверенно подхватывает.              Антон улыбается во весь рот и тоже смеется, как придурок. Начинает водить руками по воде, хлещет ею себе в лицо, пока не намокает весь, и, запрокинув голову к небу, издает громкий крик ликования.              Получилось.              Ему не нужно оборачиваться и проверять, чтобы знать.