Месяц Весенних Скал

Эстебан не знал, что и думать, когда Ричард неожиданно попросил обнять его, к тому же так запросто, как если бы любовниками были они. Он его убивать, а не обнимать пришел, вообще-то! Покончить с ним, чтобы наконец утихомирить продолжавшую все это время непрестанно бушевать боль на сердце и отомстить его любовнику-маршалу самым страшным образом. Наверное. Если маршал в него влюблен хотя бы на треть так же сильно, как он сам. На какие только ужасные и жестокие глупости Эстебана не толкала проклятая ревность, но дело было не в ней одной. Еще ужасней было верное знание того, что для человека, по которому в один злосчастный день у него страшно заныло в груди от боли и нежности, впервые в жизни, он все равно, как куча дерьма. Навоза, чтобы не смущать изысканный слух Людей Чести. В нем человека и то не видят, такого же точно, на двух ногах и с кровью красного цвета, презирают и ненавидят просто за факт существования, словно одним этим оскорбляющим старой закваски аристократию до самой глубины безмерно возмущенной души. От причиненной ни за что обиды было больно, от ревности тысячекратно больнее. Не того, ни другого, Эстебан Колиньяр никак не показывал, в отличие от Ричарда, у которого все было на простодушной мордахе написано, он умел владеть собой. Однако не настолько, чтобы, пусть тогда не всерьез, не желать прибить этого Человека Чести еще когда тому все его хваленые принципы не помешали лечь под Алву, убийцу его отца. В Лаик он мог быть лучше Окделла во всем, искуснее всех остальных унаров вместе взятых, но все равно оставаться для него среди наихудших, самым скверным. Меланхоличным булыжником нужно было быть, чтобы не пожелать отплатить сполна той же монетой. И все-таки не обнять его он не смог… Ему так давно хотелось этого! И нисколько не расхотелось после всего, оказывается. А уж когда оказалось, что про них с маршалом Талига ему все показалось!.. Хотя убивать его он уже раздумал, передумал сразу же, как только обнял. Для наследника герцогов Колиньяра не имела значения причина, по которой его об этом попросил уже герцог Окделл. Внутренний голос, не без издевки, незамедлительно подсказал, что со своим любовником поссорился, надо думать. Внимать этому голосу Эстебан не стал. Ему ужасно захотелось рассказать Ричарду, что тот нравился ему всегда, что было преувеличением, свойственным всякой влюбленности, разве что в несущественно малой степени. Равно, как Эстебана сразу привело в негодование отношение к новой аристократии как к грязи под ногами старой – отношение конкретно Окделла к нему лично; в той же степени в нем вызвало не менее сильное уважение к нему то, как стойко тот переносил обрушившееся на него всеобщее порицание - за то, в чем вины нового Повелителя Скал не было ни в малейшей степени. Помешать предельно искреннему откровению души могло лишь то, что целоваться теперь стало можно, а хотелось этого до умопомрачения, уже так давно! Эстебан обхватил ладонью затылок Ричарда, другой рукой со всей силы прижал его к себе за спину, ласково и жарко поглаживая между лопаток, и плавно толкнул собой вниз, весь опустившись на него сверху, с восторгом не ощутив ни малейшего к тому сопротивления. Напротив, самым горячим ответом ему послужило то, как неистово бывший враг сжал его в объятиях, еще сильнее и ближе притягивая к себе, а еще его стон, ничего общего не имеющий с болезненным или возмущенным таким положением дел. Колиньяра даже ревность на мгновенье кольнула в самое сердце, от того, с какой быстротой и легкостью Ричард на все согласился, вряд ли не понимая, к чему все идет. Ну и к закатным кошкам все это, мало ли что было в прошлом, главное, что не его хозяин-маршал! Волею обстоятельств, чуть ранее им судьбоносно подыгравшим, сейчас бывшим унарам Лаик оказалось особо не разгуляться, не в той степени, как все больше хотелось обоим. Однако можно было все остальное, сколько душе угодно, чем они незамедлительно воспользовались. Продолжая целовать своего любовника, с сердечным трепетом от одного только того, что теперь он может называть Ричарда Окделла так, Эстебан Колиняр немного отодвинулся вбок, освобождая пространство для маневра той руки, что не поддерживала бережно голову возлюбленного. Очень вскоре его ласкающая ладонь оказалась у Ричарда прямо в паху, пальцы сжались на выпуклости сперва через ткань, тотчас же вызвав сладостную телесную дрожь у всецело отдающегося ему человека. Не помышлявшего в эти сокровенные мгновения равные вечности не о какой Чести. А затем все зеркально отобразилось с обратной стороны. До тех пор, пока слегка потрясенный Эстебан не понял, что склонившийся губами к его члену, Ричард собирается сделать такое, чего он вообразить не мог, что тот знает, хотя бы, как называется, не то, что делается. Но делал это Повелитель Скал сколь страстно, столь и неумело, настолько, при всем самозабвенном старании, что незваный гость Надора о привычной ревности и не вспомнил, впервые с момента их знакомства. Было так хорошо лежать потом рядом, вдвоем, обнимая друг друга, наслаждаясь упоительным мягким послевкусием постепенно затихшего, захватившего их обоих, опьяняющего крепче любого вина, чувственного вихря. Они пропустили окончательный заход солнца за горизонт, им обоим было слишком не до того. На их счастье полная луна сияла в небе без единственного облачка столь ярко, что светло этой сказочно-прекрасной ночью было почти как днем. Иначе бы куковать им обоим на непреодолимой в темноте, практически отвесной скале до самого утра и нового солнечного восхода. - Ты разделишь со мной скромный ужин? – Ричард долго думал, что бы сказать Эстебану, когда они спустятся вниз и, соответственно, им предстоит расстаться. И так и эдак этот дурацкий ужин в уме катал, точно гальку прибой. Больше всего хотелось предложить разделить жизнь. Что могло показаться шуткой, к тому же не смешной. Разделить кров – прозвучало бы слишком высокопарно, притом, что, на ночь вокруг глядя, вполне уместно. На язык так и напрашивалось предложение разделить с ним постель, вроде нормально, после того, что между ними уже было, однако караул, как бы это все равно прозвучало. Лучше всего подходил ужин. О том, насколько паршивый, лучше было предупредить заранее. Кажется, нормально получилось. Но Эстебан вдруг расхохотался, так, что у Ричарда мурашки по спине пробежали сотней ледяных лапок. Эстебан смеялся над ним так же, как раньше... Как будто там, наверху, между ними не произошло ровным счетом ничего! Что все изменило. Для него, Ричарда. Но не для Эстебана Колиньяра. - Прости, просто представил выражение лица твоей матери, когда она узнает, что ты привел к вашему фамильному столу «навозника». – было поздно останавливаться, вырвавшийся смех требовал немедленных объяснений, от которых стало лишь хуже. Эстебан бы язык себе, не задумываясь, откусил, только бы не видеть как переменилось любимое лицо, окаменело, посерело, как угас горящий на нем любовью, смущением и нежностью взгляд. Поздно. Сделанного не воротишь. - Не говори так, прошу тебя. – совсем тихо произнес Ричард Окделл, неловко беря его за руку и чуть сжимая в задрожавших своих его пальцы, дрогнувшие в точности так же. - Не буду. Никогда больше. Прости меня. - Прости меня и ты. Я люблю тебя. Эстебан Колиньяр замер, и он бы не поручился в том, что не с открытым от изумления ртом. - Любить меня ты, конечно, не обязан, но на ужине я, как владелец этих гостеприимных земель, настаиваю, отказа не потерплю, и расценю таковой, как тягчайшее оскорбление, и… - Ричард задохнулся от волнения, представления не имея, как и чем бы закончить начатую мысль. - Я тебя тоже люблю. Пока он не произнес этого вслух, Эстебан не понимал этого. Не хотел понимать. Не хотел сдаваться. - Очень сильно люблю. - И я тебя тоже! *** Матушка, поджав губы, сперва сухо упрекнула Ричарда в дурновкусии его шутки, а затем грохнулась в обморок. Вышла из него только для того, чтобы демонстративно удалиться к себе и не покидать своих покоев до сыновнего отъезда с этим… уж лучше бы он так пошутил! Можно было ничего не говорить, но она бы все равно всё узнала. Все узнали бы, что герцог Окделл якобы стыдится своей дружбы с точно таким же герцогом Колиньяром. Знали бы они… Но оба юных герцога собирались приложить все усилия для того, чтобы о них не узнал ничего, никто, кого этого не касалось, а касалось это исключительно их двоих. Как в тайне они касались друг друга. Спустя некоторое время голос Эстебана стал звучать совсем как прежде, до ранения, едва не оказавшегося смертельным. А еще некоторое время спустя произошло то, чего так боялся эр Август – Ворону подросла смена, затмившая его в умах и сердцах молодых людей, и к Людям Чести не принадлежавшая вообще ни коим образом.