Солипсизм белой лилии

Есть мнение, что умение планировать всё, держать под контролем себя и свою жизнь — вот особые секреты для достижения успеха. В каком-то смысле так действительно происходит, ведь потеря концентрации на реальности и делах, потеря спокойствия в глубинах собственных страхов, способны выпотрошить лучше любого свихнувшегося маньяка. Они выпускают твои кишки, давят мочевой пузырь и выдавливают глаза, а последним разрывают сердце — когда-то живое. И Люмин чувствовала это на себе. Она, разорванная в клочья, барахтались в огромной дыре из воспоминаний прошлого, где стены скользкие, забраться по ним невозможно, а глубина неизмерима и докричаться до помощи нет никаких шансов. Люмин потеряла две вещи, два ориентира последних месяцев её жизни, которые вели к, казалось бы, счастью. Паймон и спокойствие пропали, растворились в прошлом, ароматом напоминающем ржавые трубы на заброшенном заводе, а по цвету походящее на каменные ступени в разъедающем мхе. Люмин и сама у м и р а л а. — Люмин, ну вставай! — Фишль потянула одногруппницу на себя, силясь поднять ее с пола. Неприлично громко чертыхнувшись, зеленоглазая не выдержала и пару раз пнула ногой воздух со злости. Воздух напрягся, но в ответ ничего не предпринял и вновь развеялся по комнате запахом чистой пустоты. — Ты смотри, какая молодец! Сдала почти лучше всех по всем фронтам! — Там сплошные автоматы, — блондинка приподняла руку, помахала ею несколько раз из стороны в сторону, как бы отгоняя собеседницу таким ужасающе правдивым аргументом, и вновь обессиленно уронила кисть на пол. Она хотела есть. Безумно хотела, честно говоря. Тут и врать незачем — для чего, а главное, кому? Люмин было ужасно стыдно, что три автомата появились в зачётке только потому, что девушка упала в обморок или оказалась в предобморочном состоянии после вытягивания билета. Она не заслужила хорошие оценки, потому что ничего толком и не сделала. Из-за крутящего живота и болей, пропитавших, по ощущениям, всё тело, блондинка и скрючилась прямо посередь пола по приходе домой. В животе появлялась воронкообразная галактика, только звезды в середине не было — чёрная дыра главенствовала в этом королевстве. После удачной сдачи всего и начала теперь уже заслуженного для большинства отдыха, Люми не хотела ничего, кроме еды и сна. Первое пугало, заставляло трястись, как от холода, а второе… Хотелось упасть в мир снов навсегда и это привлекало в разы больше, чем какая-то там пища. Зато рёбра теперь видны. И не столь важно, что Люмин от этого уже не так рада. Её на автомате волнует тема с похудением, иногда она даже пересиливает себя и делает несколько тренировок, но это так больно и рутинно. Это для неё что-то вроде моргания или дыхания. Необходимость. — Дорогая, тебе надо поесть, ты заслужила немного отдыха, — Фишль наконец приподняла блондинку под мышки, громко фыркая от тяжести. Они были примерно одного роста, но физическая подготовка первой была примерно никакой. Лишь наполовину обращающая внимание на реальность Люмин расценила вздохи и ахи тянущей её с пола студентки на свой счёт. Думать напряжно — да, но вот делать неверные выводы она любит, умеет, практикует, даже существуя здесь и сейчас лишь в пол силы. — Люма, ну помоги мне хоть чутка, у меня руки — спички! — Фишль наконец победила силу тяжести, уложив одногруппницу на скрипучий матрас одним неловким движением. Обессиленно выдохнув, она пару раз ударила вспотевшие ладони друг о друга и уселась на край кровати, стягивая с ног посапывающего на ней тела кроссовки, затем — носки. — Почему ты вообще носишься со мной? — Прозвучало тихое бурчание со стороны простыни. Зеленоглазая понимала риторичность вопроса, но решила, что дать какой-либо ответ способна, даже если её никто и не просил. — Честно? Сама не знаю, — сообщила девушка спустя десяток секунд. Она медленно перешла к застежке брюк, чтобы стянуть те с ног Люмин. Казалось нормальным сказать правду, не солгать, придумав какие-то льстивые оправдания, а изложить все как есть. Потянув на себя одну штанину и на мгновение прикрыв глаза, вдыхая застоявшийся воздух, Фишль продолжила чуть тише. — Нравишься мне, наверное. Это не синдром спасателя у меня, просто… Ты сама по себе такая, что рядом быть хочется и помочь хоть где-то. Мне не так сложно побыть рядом с заслуживающим внимание человеком. — Заслуживающим внимание… — Передразнила Люмин и снова уткнулась в простынь носом, замолчав. Фишль пару раз похлопала ту по бедру и открыла окно, впуская в комнату лёгкий июньский ветер. Оповестив о своём уходе, она ретировалась.

***

Блондинка уже не блуждала во снах. Не так много, как после смерти Паймон. Теперь она постоянно кружилась где-то в тяжёлых размышлениях, стараясь понять, где именно всё пошло не так. Её не раздражал названивающий Итэр с его расспросами, жаркое солнце, греющее улицу, Фишль, силящаяся помочь. Её нервировало только само существование. Ей было все равно на происходящее вокруг, она не могла принять поддержку со стороны зеленоглазой, потому что ждала её от другого человека. Видимо, она ошиблась. Видимо, она сама всё себе придумала. Было ли тяжело от слов Аякса? Да, очень. Удар в сердце словами. Он смотрел холодно, а блондинка пересиливала себя, чтобы не подползти к его ногам, не начать ластиться, просить остаться. Ей не хотелось уважать себя в тот момент, хотелось зацепиться за стимул жить, за кусочек прошлого, хранящий в себе воспоминания о Паймон, о самой Люмин. Она чувствовала себя брошенной собакой; приютили, пригрели, а после просто выкинули, ещё и пнув в живот на прощание. И это ладно, она привыкла к одиночеству, привыкла относиться к словам людей с критической точки зрения, не доверяя до конца, но осознание, что те, кому она позволила себе открыться, просто ушли. Они оба ничего не сказали — Люмин не услышала хоть от кого-то печальной истории или тяжёлых умозаключений. Страшнее правды для человека только неизвестность и именно сейчас девушка чувствовала это на себе. Душок смерти все ещё пропитывал комнату общежития, но студентка уже не так сильно страшилась его, убегая. Она дышала им, впитывала в себя, позволяла запаху гнили и мертвенного спокойствия заполнить её тело до краёв. Люмин лежала, ходила, гуляла, смотрела, думала — ничто из этого не давало ей ощущение жизни. Она просто существовала и в этом не было ничего. Бесконечная пытка. Девушка провела ладонью по лбу. Кожа на ладонях была непривычно грубая, словно блондинка своими руками делала какую-то тяжелую физическую работу уже пару лет. Повернувшись на бок, она закусила губу, разглядывая неприятно чистую кровать у противоположной стены. От Паймон у неё осталось немногое, но вещи она была готова отпустить. Воспоминания — нет. Они тяготили, но приковывали к земле. Держали в серой, но реальности. Теперь блондинка не улетала, как раньше, не смотрела на мир вокруг чужими глазами. Хоть сконцентрироваться на чем-то определенном она не могла, но какие-то мелочи периодами привлекали растекшееся внимание медовых глаз. Сейчас зрачки фиксировались на белой зановеске, которую ветерок крайне меланхолично развивал в сторону двери. До Паймон зановески не было, а когда та появилась, Люмин не знала. Скука. Студентку захватила всепоглощающая скука, рутина. Будто она знала обо всём наперёд. Она ни на чём не могла сосредоточиться во всю силу, почти ничего не хотела. Единственным желанием сейчас у неё было появление чувства жизни, интереса к ней. Ощущалось это, как несбыточная и волшебная мечта, хоть слово не совсем то — жизнь была гранью, пройдя которую ты познаешь что-то особое, какую-то вселенскую тайну. Но Люмин осознавала, что слишком быстро сломалась. Слишком быстро позволила себе утопиться в жизнь типичного маленького человека. Никто и не заметил бы, как этот человек исчезнет.

***

Слушать Итэра было неприятно. Слишком живой. Слишком свой и одновременно далёкий. Слишком громко дышит, слишком сильно стучится его сердце и бурлит молодая кровь отравленная подростковыми развлечениями. Он говорил быстро и без продыху, иногда срывался на более высокие тона и по секундному молчанию Люмин понимала, что брат делает глубокий вдох, облизывает сухие губы и настраивается на продолжение монолога. Его удивляло, что теперь сестра позволяла ему говорить с ней. Говорить быстро было просто необходимо, мало ли когда сестра вспомнит, что не ведёт долгие разговоры с братом? Хоть она и молчала, он все же был рад предоставленной возможности хоть как-то показаться в жизни близняшки. А ей было все равно. Люмин, если была дома, аккуратно клала телефон рядом, прикрывала дисплей одеялом, под которое зарывалась сама, закрывала глаза и слушала, не запоминая ничего, не вселяя смысла ни в одно слово. Вроде и не отвлекалась ни на что, но хоть одну историю она не смогла бы повторить. В своеобразном убежище она чувствовала свой личный домик. В эти моменты всё, что находилось за пределами крошечного убежища, просто пропадало, останавливало своё существование и, как и всё существо Люмин, прислушивалось к чему-то — не к бестолковым искренним россказням близнеца, а к чему-то более скрытому. В то время, когда были часы нахождения девушки на улице, блондинка засовывала телефон в карман и бесцельно бродила с разговорами брата в наушниках. Как фоновая музыка. Итэр этого не знал, но был готов говорить-говорить-говорить лишь бы сестра не отталкивала. Он радовался внимающей тишине, а светловолосому создателю этого молчания просто напросто было в с ё р а в н о. По улицам Люмин ходила много. В этом внезапно потерявшем некогда тусклые, но хотя бы знакомые цвета городе она пыталась найти что-то в каждой подворотне. Сидела на качелях, будто ждала, что что-то начнёт играть с ней на детской площадке; гладила и кормила котов, словно они привели бы её к чему-то, ради чего они живут; залезала на крыши и в заброшки, с надеждой, что там уж точно найдется что-то кроме какой-нибудь балки, которая ударит ей в голову. Она искала, надеялась, что всё неожиданно поймёт. Что поймёт? Это даже нестоль важно, она ведь поймёт. Однако, рано или поздно, даже эти брождения должны были стать для неё рутиной. Тогда она устала. Больше не выходила. С работы Люмин ушла. Поняла, что не в силах что-то делать и улыбаться всем этим людям. Она выгорела, опустела. На что жить? Стипендия всех спасет! Незадолго до того, как блондинка потеряла смысл своего шатания по улицам, девушка нашла для себя крышу общежития. Та была открыта раз через раз. В один день можно было приходить к ней каждый час с утра и до вечера и железо не поддалось бы никаким толчкам, в другой день, прийдя в шесть утра, три часа дня и десять вечера, можно было каждый раз попасть туда. Люмин не знала, что за волшебство творилось с этой дверью, но подобная непредсказуемость, в которой невозможно было проследить закономерность, её заинтересовала и не надоедала. Когда вход на крышу был открыт, студентка приходила туда, садилась на край и сидела, разглядывая высокое небо, к которому подрагивающие пальцы тянулись с непонятным для хозяйки рвением. Она не приходила сюда, когда знакомые дворы и улицы освещало гостеприимное для прохожих солнце, будто прожигающее кожу одной лишь блондинки насквозь. Либо тучи, либо ночь, третьего не дано. И ведь ни тучи, ни ночь не надоедали. Каждый раз были такими же, как и вчера или позавчера, но другими. Зелёная листва внизу шуршала на слабом ветру, разговаривала — с кем? Вряд ли она сама знала. Люмин слушала лепет молодых и старых деревьев, отправляющих весточки в далёкие края вместе с слабыми дуновениями. В туман здесь было особенно живо. Всё вокруг молчало. Казалось, что белая пелена разделяла блондинку и внешний мир. Клочки ядрёного дыма от сигарет смешивались с газообразным молоком, которое природа случайно выливала на город и именно в такие моменты у блондинки появлялось ощущение, что она жива, что Люмин часть этого мира, потому что видит его так же нечётко и тускло, как и остальные. Появлялось чувство, что она кораблик, потерявшийся в бесконечно одиноком море белого цвета. Даже если и встретишь тут такое же потерянное судно, которое вот-вот потонет, вы не останетесь вместе. Каждый пойдет искать свое одиночество, такое, которое сможет подарить каплю надежды или хотя бы наконец сожжёт до тла.

***

Крыша была закрыта вечером. Часа в два дня Люмин сидела на ней какое-то время, разглядывая низкие облака, которые неспешно ползли по небу. На улице стояла духота, редкие порывы ленивого ветерка ничего не меняли, только заставляли чуть ёжиться. Всё было пропитано напряжением и пропахло электричеством и влажной землёй, хотя за день и прошедшую ночь не было ни единого помутнения теплой солнечной погоды. Подобная атмосфера почти всегда окутывает улицы, когда намечается хороший летний дождь с грозой. Ощущение приближающегося ливня вводит в полусонное состояние, в которым думать о чем-то или читать становится наиболее расслабляющим. Так девушка сидела бы на крыше до заката, прислушиваясь к далёкой от нее жизни людей внизу и смакуя убаюкивающие нервы запахи, но к трём часам дня начало капать и она сбежала с холодных плит в своё убежище под одеялом, где никакая вода, падающая в лицо, не привела бы её в чувство. Поэтому блондинка даже слегка обрадовалась, когда обнаружила, что дверь закрыта. «Не получится у тебя печально посидеть под дождем,» — передразнила она себя в мыслях, медленно разворачиваясь и неспешно топая в сторону лестничной площадки. Если бы была возможность, она не выходила бы из комнаты вовсе, но, во-первых, курить в комнатах было запрещено и могло обернуться выселением и предупреждением в университете, во-вторых, крыша все ещё была спасительной соломинкой, а в-третьих, девушка понимала, что, как бы ей не было плохо, раза три в день она должна подвигаться, иначе на ржавой кровати с торчащими пружинами отлежит себе все бока до вмятин. В общежитии было тише, чем обычно. Кто-то уехал домой к родственникам, кто-то отправился в поездки или на работу. Многие проводили время за прогулками и тусовками. Пустой коридор, по которому девушка шла к второй лестнице, где и курила обычно, наполнялся тихим шарканием резиновых тапочек и поскрипыванием половиц. От этого дуэта у Люмин появилось ощущение, что эти двое разговаривают, надеясь, что она не услышит. Тихо цокнув, она бросила свою обувь прямо напротив своей двери и дальше пошла босиком, громко шлёпая по прогнившим доскам и напевая себе что-то под нос, лишь бы не слышать то, что заставляет чувствовать себя ещё более лишней. Стены, казалось, плыли и принимали более округлую форму, но Люма, привыкнувшая к этому, поспешно натянула плед, накинутый на плечи, ещё выше, зарываясь в мягкую ткань носом, и, тихо вздыхая, наконец доковыляла до своей банки на лестничной площадке. Сев на ступеньки и достав сигареты из кармана, она почесала лоб и уж было хотела сделать то же с спиной, но, не дотянувшись, быстро сдалась, стараясь перетерпеть раздражающее щекочущее чувство. «Свинья», — подумала она на это, морща нос от неприязни к самой себе. «Будто ты что-то поменяешь,» — раздался в ответ ехидный голос внутреннего «я». Блондинка достала зажигалку и поднесла танцующий огонёк к кончику сигареты, глубоко вдыхая вонючий дым. Первая затяжка подействовала целебно — на секунду девушка качнулась всем миром и почувствовала как плечи медленно растворяются в нём. Кивнув самой себе, она начала вглядываться в стену. Никто, кроме Фишль и Итэра, не говорит с ней. Никто, кроме этих глупых упёртых дураков не пытается найти способ общаться с Люмин, а не с тем, кто беззвучно дышит и изредка кивает. Брат не знает всего — если бы знал, то вряд ли пытался сделать что-то. Чаще звонил может? Приятно. Хотя бы немногое количество внимания и любви блондинка продолжала бы получать. Она просит слишком много и понимает это. Ей хочется того, что эти двое не могут дать ей. Спокойствие, мирное течение жизни в розовых очках, чувства, бурлящие внутри, которые возможно брать под контроль. Если Фишль и Итэр не могут дать такое, то она пойдет искать у других и с какой вероятностью кто-то сможет подарить ей кусочек желаемого? Искать в незнакомцах галактики, моря, тишину — искать по всему свету и не найти. Желать весь мир. Девушка опустила голову на сложенные руки, смотря в пол. Она много думала о том, почему Паймон погрязла в этом, почему Аякс сделал то, что сделал. Каждый раз ей казалось, что ещё один поворот мысли и она найдет ответ! Но мысль обрывалась, Люмин начинала всё сначала. Правая кисть начала ныть и блондинка только сейчас обратила внимание на зажигалку, которую сжимала в ладони с такой силой, что костяшки побелели. Пару раз сжав и разжав хватку, она убедилась, что ей не кажется, но для уверенности она ещё раза три моргнула. Взгляд медленно полз по неровной поверхности, цепляясь за кривые буквы, складывающиеся в слова. Девушка рвано вздохнула, внезапно слишком явно ощущая ту скорбь, которая, словно пыль на древнем комоде, густо покрыла сердце. Тени, клубящиеся в углах танцующими языками черного пламени, стали новым объектом интереса — лишь бы не смотреть, не чувствовать отпечатки мёртвой на холодном железе. — Как же… — В попытке сдержать рвущиеся из груди всхлипы, Люмин заскрипела зубами, сжимая челюсть чуть ли не до хруста, создавая капкан для незванных рыданий. Глаза защипало от выступивших слёз, блондинка сглотнула слюну, прогоняя нахлынувших чувства. — Как же я скучаю, Паймон. А скучает ли? Глупая тоска по человеку — грёзы о том времени, когда шумная соседка была рядом, была частью начинающей набирать обороты жизни и красками рутины — заполнила воздух, сделала его тяжёлым, будто осязаемым. Зависимость от ощущений, которые заполнили блондинку в то время, попытки зацепиться за прошлое, кипящее, привлекательное — всё разом сдавило шею, отчего горло засаднило. Плечо погладил вечерний сквозняк. Девушка нервно всхлипнула и махнула ладонью перед лицом, будто сгоняла убегающие от глаз слезы. Куда они бегут и может ли она убежать с ними? — Скучаю… — Я очень… Скучаю. — Есть только два способа закончить твои мучения, Люма. Выбирай. Любое твоё решение будет в каком-то смысле верным. — Мне тут не место без тебя. — Для каждого человека нигде нет места, но ты будешь принята везде, даже там, где тебя ненавидят, если сама захочешь остаться. Захочешь убежать — тебя не будут останавливать, если ещё не оставила часть себя там. — Рядом с тобой мне есть место? Ты меня примешь? — Ты решаешь сама. Ты устала. Ты одна в своем сознании, но не факт, что тебе никто не понимает. — Только ты… Только ты! — Эхом разнеслось по пустым коридорам общежития. Блондинка вскочила с нагретого места. Вахтёрша недовольно цокнула, прислушиваясь к далёким звукам бега.

***

Фишль подняла голову, разглядывая облака, отзеркаливающие далёкие поля; белая вата бежала вдоль неба параллельными полосами, разрезая голубую гладь неровными волнистыми линиями. На улице было тепло, солнце грело, а не душило, нагревая кожу до чесотки. Девушка поправила рюшки на вороте футболки, замедляя шаг и оглядываясь на Оза, который неожиданно остановился, всматриваясь в кого-то вдали. — Похож на Люмин, — не отводя взгляд, он качнул головой в сторону, куда глядел, и приманил подругу движениями руки. — Брат её. Рыдает так… Бедный, — девушка пару раз махнула ладонью по чёрной ткани юбки, неосознанно стараясь отвлечь саму себя от жалости на что-то материальное, привычное, и, чуть успокоившись, наконец скрестила руки на груди, переминаясь с ноги на ногу. Над чернеющими прямоугольниками и небольшими арками нависла гробовая тишина — однако где ещё найти такое умиротворение, такое смирение с судьбой? — Как думаешь, она счастлива? Где-то там, далеко, — пояснила блондинка, уловив непонимающий взгляд друга. — Да? — Молодой человек прикрыл глаза в попытке представить «далеко», где его знакомая могла быть счастлива. Провёл рукой по волосам, слегка взъерошивая их и отгоняя неподходящие в эту секунду переживания. Сейчас лишние мысли — не его прераготива, нужно быть рядом с Фишль сильным. Взгляд метнулся к небу, цепляясь за нечёткие границы белых полос. — Её выбор. Если она посчитала, что это — счастье, может, так и есть. Не думаешь? — Да… А может и нет. Ей шло жить. Печально, крайне печально, что всё приняло такой вид. Не уверена, что могла помочь ей. Может никто не мог, — Фишль протянула руку в сторону друга, пару раз сжимая и разжимая пальцы. Не задавая лишних вопросов, парень аккуратно взялся за протянутую ладонь, уверенно обхватывая её своей. Блондинка медленно зашагала дальше вдоль кладбища. — Она могла сдаться, а могла продолжить бороться. Она могла принять помощь или отказаться. Она могла покорить судьбу, подчинить её себе, но… Хотя я просто пытаюсь оправдать свою сухость, вероятнее всего. — Ты хочешь поплакать? — Да, — девушка прищурилась, разглядывая жуков под ногами. Жизнь Люмин закончена. Жизнь Фишль продолжается. Эта блондинка с медовыми глазами мертва в жизни, но в памяти горюющего брата и своей одногруппницы останется живой — неидеальной, зато живой. Эта мысль даже как-то радовала зеленоглазую. Принцесса не попадёт в забытье, а останется в головах знающих ее. Продолжит жить. И мир продолжит своё мирное течение по реке времени. Осторожно выпрямившись, Эмми подняла взгляд наверх, где голубизна смешивалась с летней листвой. Улыбка, печальная, но нежная, будто время после обеда не было временем после похорон, накрыла лицо. — Где-то там, наверху… Сидят две девочки. Одна —миниатюрная, щебечущая и не замолкающая ни на секунду. Вторая — исхудалая, но все ещё более крупная, тихо посмеивалась с неловких телодвижений подруги, придерживая её за локоть. Они смотрели вниз, волосы лениво колыхались на лёгком ветру, переплетались пшеничные локоны с белоснежными. Небо было полно свободы для них — если в этой жизни они не смогли отыскать её, то найдут, обязательно найдут в другой, где вновь встретятся. И Люмин не была уверена, что мертва. Ей нравилось думать, что в следующий раз она использует возможности жизни на полную, обойдёт таких людей, как Аякс. Но она даже не знала, а будет ли этот самый следующий раз. Просто сидела. Просто наблюдала. Не думала.