Солипсизм белой лилии

Где-то маленькое спокойствие рисовало в лужах звёзды. Оно радостно хлопало в ладоши, тыкая полупрозрачным пальцем в ровную поверхность неживой воды, отражающую синий небосклон. Маленькое спокойствие радовалось, потому что сбежало. Куда-то пропало, даже кусочки и обрывки его образа растворились в тревоге. На сине-сером небе Люмин не видела ни одной звёздочки. — Люмка! — Резкий толчок в спину радует и обескураживает одновременно. Тепла от тела позади почти не чувствуется, но Паймон смотрит на обернувшуюся к ней подругу так радостно и ясно, да и вообще, вся атмосфера в широком коридоре университета, когда яркие лучи солнца пролетают через окна легко, пригревая группы студентов и одиночек на подоконниках, настраивает блондинку на позитив. Всё такое светлое, живое, наполненное счастьем. Тяжело сдержать расслабленную улыбку, да и зачем? — От таких твоих налётов я точно когда-нибудь упаду и разобью голову, — резюмирует и приподнимает уголки губ Люмин, щуря глаза от света, наполняющего помещение. Белые локоны подруги немного искрятся, а в её глазах танцует живой блеск — блеск счастья, предвкушения, любви. Блеск жизни. — Как ты? У тебя какая пара сейчас? — Люмка-а, — протягивает своё привычное Паймон, надувая губы и щеки, после чего радостно смеётся. — Всё хорошо, только с истории искусств вышла. Блин, этот дядька такой нудный! — Девушка на секунду задумывается, отводя взгляд в сторону и пару раз проводя ладошкой по челке. — Следующая у нас философия, вроде. Кстати! — Резко переводя взгляд на подругу, коротышка тут же запускает руки в сумку, доставая тетрадь с муми-троллями. Заметив обложку, Люмин тихо хмыкнула. — Тут есть штука, вопрос один, не знаю, как на него ответить. Поможешь? — Философия? — Люмин идёт за подругой к свободному подоконнику, с интересом разглядывая мелькающие в её руках записи из-за плеча белокурой. Укладывая руки на побеленную поверхность, старшая переносит вес всего тела на левую ногу, сгибая правую в колене. — Так… Вот, вот этот, вроде… — Девчушка убирает выбившуюся прядь волос за ухо, с сосредоточенным видом вглядываясь в собственные кривые пометки. Люмин оглядывает её и замирает — что-то с силой ударяет по ребрам изнутри, выбивая весь воздух силой. — Что с твоей шеей? — Блондинка говорит тихо, чтобы не привлечь к этой детали чужое внимание. Смысла в осторожности мало, в любом случае всем вокруг плевать на парочку; каждый улыбается себе или своим друзьям, наплевав на чужих. Они громко говорят разную бессмыслицу и в этом убаюкивающем гуле никто не обратит внимание на что-то серьёзное. Неестественные блики и свет мягко ложатся на неопределенные лица без каких-либо контуров, но при этом полноценные: нос, уши, губы, всё на месте и одновременно отсутствует. От этого взгляд медовых глаз с большим испугом впивается в собеседницу, ища ответы на неозвученные вопросы в одном лишь её чётком образе. На шее сбоку виднеется несколько красных царапин с синяками, будто кто-то хватал тонкую шею, не контролируя силу. Блондинка осторожно тянется кончиками пальцев к белой коже, к тем местам, где её белизна становится перечёркнутыми галактиками. Где-то она видела такое, но, как бы девушка не напрягала свою в целом хорошую память, вспомнить, откуда подобное ей знакомо, кажется невозможным. Внутри просыпаются, не спеша восстают напряжение и тревога, начинающие танцевать безумный вальс, темп которого нарастает каждое мгновение. — Вот, да, это! — Игнорируя вопрос, Паймон удовлетворённо хлопает в ладоши, готовясь зачитать написанное. Панику в лице и образе Люмин она не замечает, в эту секунду она будто вообще ничего не видит и не слышит. Сказать это вот так, лишь смотря на коротышку, сложно, но пустые галактики, в предвкушающем жесте приподнятые кончики бровей, пальцы, ритмично отбивающие что-то по расчерченным листам — каждая деталь, мелочь, всё, даже дыхание выдаёт полную абстрагированность белокурой. — Почему ты не заметила раньше? — Что? — Руки предательски отдёргиваются от шеи младшей и принцесса прижимает их груди, чувствуя, что что-то не так, что всё вокруг будто одна большая подстава, розыгрыш. Сердце начинает биться с ускоренной силой, словно ему это всё тоже не нравится, словно оно хочет вырваться и сбежать. Коротышка поворачивает лицо к соседке медленно, пугающе, а на нем лишь какая-то фарфоровая маска вместо эмоций. Большие глаза больше не блестят и звёзды в галактиках потухли. Губы слегка приоткрыты, но ни они, ни щёки больше не алеют. Всё лицо бледное, неживое, застывшее в ужасающей гримасе наивного удивления. В гримасе смерти и пожирающего отчаяния. — Ты могла догадаться, что со мной. Ты могла, правда? Ты, беспринципная шалава, могла спасти меня. Люмин оглядывается. Все вокруг замолчали. Резкая тишина изредка нарушается громкими криками и душераздирающими воплями, но никто их не слышит, они словно наполняют голову одной лишь блондинки. Руки мелко дрожат, в глазах собирается влага, хотя непонятно, из-за чего тут плакать. Кажется, будто кто-то выпустил наружу все возможные негативные эмоции, которые способен испытывать человек, и скинул девушку в это мертвенно-чёрное озерцо. В один миг даже крики перестали разрывать мозг и в коридоре повисло гробовое молчание. Все смотрят. Их глаза становятся большими, а размытые рты и носы попросту исчезают, давая возможность белку заполнить всё пространство на лице. — Паймон, ты меня пугаешь… — А ты знаешь как мне было страшно? — Коротышка делает уверенный шаг к подруге, убирая руки за спину и наклоняясь в сторону той. Она смотрит снизу вверх, но от этого вид её становится лишь более тревожным, заставляет чувствовать себя никем перед чем-то, что превосходит тебя во всём. Заметившая тряску и растерянность Люмин, девчушка криво улыбнулась. — У меня появилась мечта и цель, а ты не уследила. Ты никогда не была реалистом. Тебе не хотелось думать, что у кого-то, кроме тебя, могут быть проблемы. Ты могла прийти раньше, могла не уходить днём субботы, — толпа схожих, но таких разных существ окружает парочку, а их глаза чуть ли не тычутся в щеки Люмин. Все взгляды лишь на одну блондинку и от этого давления ей хочется расплакаться, потому что быть в центре внимания — для неё это чистый кошмар. Она пытается найти пути отступления, но внезапно понимает, что не может сдвинуться с места. Ноги пронзает слабая боль и лишь тогда принцесса замечает, что они обвиты уже знакомыми красными… — Похожи на мою кровь, — констатирует Паймон, указывая одним лишь кивком головы на лодыжки соседки. …цветами. Ликорисы давят и блондинка падает на колени, цепляясь за стебли вспотевшими ладонями, лишь бы дать себе малейшую возможность сбежать, уйти от сотен наблюдающих за ней глаз и тяжести за что-то — сколько бы она не силилась вспомнить, у неё не получалось осознать, за что — ужасное. Люди всё ближе, как и их огромные глаза; они начинают наклоняться к скорчившейся паникующей девушке, давя на ту безэмоциональными радужками и зрачками. Паймон, оставшаяся без внимания этих тварей, делает ещё шаг вперёд и тоже наклоняется. Она в ласковом жесте берёт Люмин за щеки обеими руками и осторожно поднимает её голову. — Твои руки в моей крови. Принцесса опускает взгляд, и слишком колкие и активные мурашки покрывают её тело. Она смотрит на свои окровавленные ладони и снова слышит крики.

***

— Люма-а… Эй-эй, ты чё?! — Фишль отшатывается, избегая резкого удара в воздух. Блондинка, последние пару минут с силой избивающая кровать и кричащая что-то неразборчивое, открывает глаза, тут же жмурясь от нахлынувшей головной боли. Мешки под глазами тянут нижние веки вниз и появляется ощущение, что щёки тянутся также в сторону горизонтальной поверхности. Губы сухие, будто земля в цветах, которые давно не поливали. — Жива, вроде… — Что-то случилось? — Люмин медленно садится, сначала просто потирая виски пальцами и только после перекидывая ноги на пол. Каждое движение отдаётся тянущей болью по всему телу. Основание шеи начинает ныть, и девушка пару раз хлопает по ней, не зная, что ещё можно сделать, чтобы не было этих неприятных волн напряжения и боли в одном флаконе. — Ты начала сильно шуметь и я решила, что лучше побыть с тобой пока… Как себя чувствуешь? Дать воды? — Не хочу. Спасибо, можешь идти, — натянуто улыбнувшись, Люмин медленно поднимается. Фишль, тихо присвистнув, скрещивает руки на груди, обводя однокурсницу цепким взглядом зелёных глаз. — Ты чего в одежде уличной спишь? Жарко, так ещё и ты, чистоплотная наша, не терпишь же вроде такого? — Просто отрубилась случайно, — плохо врёт блондинка, отмахиваясь от знакомой. Она скидывает с себя джинсовку и пинает бедный предмет гардероба, отправляя его прямиком к столику у входа. Фишль хмурится, прикусывая губу. Подумав над поведением и состоянием девушки и выведя в голове несколько вариантов вопросов, она уверенно усаживается на мятую простынь, подгибая одну ногу под себя. Люмин, заметив столь смелое действие, выгибает бровь. Говорить о чём-то ей совсем не хочется, честно говоря, последнюю пару недель все её мысли и желания крутятся вокруг: «Лучше бы это произошло со мной.» Несмотря на это, она усаживается прямиком на скрипучий деревянный пол, выпрямляя ноги и кидая на однокурсницу нечитаемый взгляд. Она не хочет её прогонять в той же степени, в какой не хочет вести бессмысленные диалоги. — Я же сказала, что ты можешь идти, — вопреки своим действиям выдыхает студентка. — Иногда кому-то надо пересказать произошедшее, чтобы расставить всё по местам. Ты вряд ли согласишься на это, но я прошу тебя: просто поговори со мной. Люм, тебе это самой надо. Ты ходишь убитая в край, хорошо, что тут рядом я есть, а то ты бы под кровать залезла от внешнего мира, — кривая попытка как-то оживить девушку с помощью такой же кривой шутки не увенчалась успехом. Та лишь напряжённо рассматривала пол, водя ладонью по бедру. Кашлянув, она начала тихо говорить с хрипотцой в немного отвыкшем от разговоров голосе. — Давай я тебе по пунктам разложу всё. У меня, чуть ли не на руках, умерла подруга, которая всё это время сидела на наркотиках, а я об этом даже не подозревала, хоть определенные звоночки были. Я чуть не поссорилась с родителями усопшей, лишь бы её кремировали, потому что как-то она упоминала, что считает это лучшим способом оставить что-то после себя. Мне снятся кошмары, один ужасней другого, где есть она. Это небольшая часть, но, так сказать, актуально, — блонди усмехается и поднимает взгляд золотых глаз на Фишль, выискивая изменения на лице той. Одногруппница в свою очередь с слабым прищуром прожигает щёки собеседницы, будто пытаясь понять что-то, найти какие-то отклики на рассказанное в понуром лице. — Я могу попытаться понять, как ты себя чувствуешь. Только попытаться. Я не хочу лезть к тебе, но и забрасывать тебя не хочу, — зеленоглазая встала с кровати, скрещивая руки на груди. — Сейчас я обязана идти, но я зайду вечером и принесу тебе поесть, — поджав губы, Фишль опустила взгляд в пол. Она не может нянчиться с этим ребёнком. Либо та сама разберётся со всем внутри, попутно позволяя себе полагаться на одногруппницу, либо утопит душу в сплошной ненависти и волнении; её проблема в том, что, привыкнув по жизни надеяться лишь на скупое в эмоциях и жестокое, но такое родное одиночество, она не позволит Эмми решать, что будет лучшим выходом — лишь время покажет, каково оно — истинное спасение. Фишль осторожно прикрыла за собой дверь, а Люмин осталась сидеть на полу, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Пусто. В комнате, в голове. В эмоциях тоже. Из настроя «жить можно» всё как-то слишком быстро перетекло, можно сказать, перескочило в предшествующий, преобразившись во что-то более кошмарное. Насчёт кошмаров. — Как-то больно часто они мне снятся. Не высыпаюсь, — блонди, тяжко дыша, встала и подошла к столу, поднимая с пола джинсовку. Она ощущала тревогу при взгляде на пустующую незастеленную кровать и с каждой секундой, когда она бодрствовала, стремление сбежать отсюда преумножалось в сотню раз. Не желая действовать наперекор самой себе, девушка это и делала: с переломного момента студентка днями напролет после учёбы бродила по улицам до полуночи. Ей не нравилось возвращаться в опустевшую тихую комнату, не нравилось засыпать, по привычке кидая обеспокоенные взгляды на соседнюю кровать и думая: «Даже не написала, где она сегодня…» А потом вспоминать, что её нет. Засыпать беспокойным сном. Чутким, как чаще бывает у собак и котов, когда те могут подорваться от любого шороха. Люмин вставала каждые полчаса, скрипела половицами, шумела слабым напором воды, беспокоила мрак, царивший на лестничном пролёте. Ей было плохо. Казалось, что сначала ей позволили забраться куда-то на высокую гору, почти достигнуть вершины, а потом просто раз — толкнули и отправили в свободный полёт к самому подножию, если не ниже. На учёбу ходить не хотелось, а готовиться к экзаменам — подавно. Сяо, понятное дело узнав о случившемся, даже предлагал одногруппнице прикрыть её, чтобы она отдохнула — этот принципиальный и холодный парнишка действительно переживал, что Люмин не выдержит. Ему нравилось быть на факультете не единственным ответственным человеком. Именно ответственность и заставила девушку отказаться и продолжить ходить на пары, посапывая в окно и отбивая под столом какой-то напряжённый ритм. Солнце за стеклом нервировало, неприятно нагревало кожу и слепило глаза; ветер казался последним из предателей, потому что, хоть и дул, а не освежал — морозил. Листья, люди, животные и птицы — всё вокруг выводило из себя, играло на струнах натянутых нервов. Выходя из универа, Люмин заранее втыкала в уши дешёвые наушники, накидывала на голову капюшон, спасавший от нагревающего солнца, и шла, шла, шла… Каждый раз, стоя на пешеходном переходе, думала об одном быстром движении корпусом вперёд; проходя по мосту, тихо грезила о том, как перелезает через ограждение; шагая по тёмным закоулкам в ночи, дискуссировала с самой собой о варианте пойти в сторону сомнительной компании. На физру она не ходила.

***

Аякс разглядывает свои руки около пяти минут, после чего откидывается на спинку дивана. В комнате светло, но мужчине кажется, что приглушённый свет исходит лишь от странной икеевской бумажной лампы, не от майского солнца; на столе стоит кружка с недопитым чаем, а рядом, уже продолжительное время, располагается ноутбук с открытым на нём редактором для видео. «Как всё типично». Мужчина хмыкает, проводит ладонью по волосам. Прикрывает глаза. Как же он устал думать. Всё наваливается одним большим комом переживаний, обо всем позаботься, всё анализируй, над всем поразмышляй… Тяжелее всего о самом себе. Найти то, что боялся найти столько лет. Теперь углубляться в это. Как в мокрую глину руку суешь. Привыкаешь даже, вроде, больше не раздражает, а вытаскиваешь — вся рука в этой влажной каше. Отмыться уже невозможно. Он встаёт с нагретого места, несколько раз крутится корпусом, разминая позвоночник, и не спеша идёт в ванную, надеясь найти там хоть немного свежести. Слабый ветер из открытого окна неприятно обдувает открытую шею, возвращает в реальность до тех пор, пока дверь не закрывается за мужчиной. Аякс облокачивается о раковину, включает холодную воду. Подставленная под струю рука мигом леденеет, но этот мороз сейчас не волнует. Он действует только на физическую оболочку: резкий напор создаёт ощущение, что разгоряченную кожу протыкает сотня маленьких игл, оставаясь внутри. Мужчина поднимает глаза на зеркало, вглядывается в своё лицо, пытаясь найти на нём хоть каплю человеческих эмоций. Двойственность. Двоемыслие. Когда ты отвратительное чудовище, знаешь это, но делаешь вид, веришь, что ты что-то эмоционально стабильное и хорошее. А на деле мерзкая гниль, принявшая человеческий облик, один большой ком людских грехов, собравшихся вместе и сформировавших что-то одно. И в глазах это видно. Тёмные пучины океана — голубого, почти прозрачного на солнце — синеют, будто при шторме, только вот штиль вряд ли получится застать. Раньше упадёшь в бушующие волны и окажешься поглощенным безмерными глубинами пустот морского дна. Аякс меняет несколько физиономий, желая вызвать у себя хотя бы смех от нелепости собственных действий, но единственная реакция — односекундные мурашки, пощекотавшие спину. В зеркале кажется, что кто-то стоит сзади. Мужчина тяжело сглатывает, напрягаясь всем телом и таращась на неожиданного гостя. Сначала видится, что это — просто бесформенная тень, но буквально на глазах за пару секунд в ней начинают появляться характерные черты. Пшеничные локоны, медовые радужки, худой, изможденный стан, сжатые в единую полосу почти серые губы, бледная кожа с зеленоватым оттенком. Люмин в зеркале скрещивает руки на груди, наклоняя голову вбок и отвечая физруку столь же прямым и холодным взглядом. — Что ты здесь делаешь? — Мужчина не хочет поворачиваться и продолжает непрерывно смотреть, попутно выключая воду. Образовавшуюся тишину нарушает лишь несколько звонких звуков падающих капель. — Ты реальна? — А кто — я? — Девушка позади приподнимает бровь. Её черты все ещё размыты, контуры нечёткие и расплываются, словно отражение на беспокойной глади воды. — Ты мне мерещишься? — Мужчина хмурит брови, прикидывая, насколько велика вероятность, что он окончательно поехал. Оценив все процентные соотношения и слабо усмехнувшись своему отзеркаленному образу, Аякс сильнее сжал ладонью край керамической раковины. — Совсем ёбнулся походу, — добавил он тихо и устало прикрыл глаза, на миг забывая о призрачном существе позади. — Тебе стыдно? — Почти шепотом, слегка хрипло задаёт вопрос. — За что? — Ты же знаешь, что сломаешь меня, — блондинка тыкает пальцем в свою грудь, после чего переводит взгляд на дверь и указывает в ее сторону. — Её. Бедная принцесса, — тихий смешок. — Не посчастливилось встретиться с мразью, вроде тебя. — Точно кажешься мне… Она влюблена без памяти, не видит вглубь. — Ну вот, сам же знаешь и видишь, что влюблена. Ты просто использовал её тело? — Нет! — Аякс резко поднимает глаза, разрезая тишину всей квартиры этим выкриком. Его потряхивает и он пару раз крутит головой, пытаясь сбросить наваждение, но он всё ещё не сводит глаз с студентки. — Но ты же не предложил ей начать отношения? Даже признания, как такового, не было. Ты ответил на её действия, значит что-то испытываешь, либо просто пользуешься моментом. Определись. — Просто так получилось, что я могу сейчас сделать?! — Мужчина бьёт кулаком по поверхности, с большей силой потряхивая головой из стороны в сторону. — Люблю, правда люблю, почему она появилась так внезапно? — Давай, переложи всю вину только на неё, конечно, ты же всегда прав. Либо строй из себя окрылённого и, — блондинка подходит ближе, укладывая ладонь на плечо мужчины. Это прикосновение странное: невесомое, лёгкое, но оно чувствуется. Парень знает, что бледная ладонь находится там. Девушка наклоняет голову, оглядывая обеспокоенное и напряжённое лицо в зеркале. — Обманывай малышку, — она многозначительно ухмыляется, ведя пальцами в нескольких сантиметрах от кожи Аякса вдоль шеи того. — Либо же берёшь ответственность и признаешь, что, чем дольше тянешь ваши неоднозначные отношения, тем больнее сделаешь. Ты же сам должен понимать, что после… Того случая отдаться тебе для неё, вероятнее всего, было сложно. Но она сделала это. Закончи это. — Захлопнись, — мужчина тихо шипит, проводя ладонью по лицу и чуть не царапая свои глаза. — Я говорю то, что тебе надо услышать, а ты слишком самовлюблён, чтобы признать, что выхода только два, что ты сам виноват в сложившейся ситуации. — Перестань, — Аякс опускает голову, сжимая пальцами волосы на собственном затылке. Голова раскалывается, а шепчущая под ухом девушка, говорящая сплошную печальную правду, усугубляет ситуацию. От каждого звука голоса той на голову будто нажимает невидимый пресс. — Признай, что ты не достоин её любви. Может, она уже и забила на тебя, вот и не посещает занятия… А, точно. У неё умерла лучшая и единственная подруга. Ей плохо, но ты продолжаешь забываться и волноваться лишь об одном себе. Так любишь ли ты её? — Девушка отходит назад к тому месту, где стояла первоначально. Тусклые лучи лампочки над зеркалом кое-как дотягиваются до лица той, но даже так есть ощущение, что вся кожа блондинки отталкивает от себя и свет, и тень, оставаясь бледной и однотонной. — Представь, что Тоне попадется такое же нечто? О, ты был бы в истинной ярости, да? Так чем же она насолила тебе? — Не упоминай Тоню, мразота, — голос, вновь чуть не сорвавшийся на крик, пугает даже своего обладателя: настолько он резкий и злой, пропитанный желчью. — Ты же сам знаешь, что обзываешь здесь лишь себя. Малышка Люма должна уйти от тебя как можно раньше, с тобой никому не будет хорошо, всех будет ждать несчастливый финал, — мужчина громко дышит, чувствуя, как желваки под кожей начинают ходить как-то по своей воле. Он вновь открывает кран и уверенно брызгает в лицо холодной водой. — Да ты можешь уже заткнуть свой поганый рот?! — Отдышавшись после коротких водных процедур, вскрикивает физрук разворачиваясь лицом к призрачной собеседнице. К его удивлению, образ не исчезает, лишь преображается. На фоне тёмного кафеля стоит что-то иное, но он всё ещё знает, что где-то там та блондинка, с которой он вел диалог. — Я не могу отпустить эту ситуацию так просто, — Аякс делает шаг к существу. — Я чувствовал, понимаешь? — Вновь уверенный шаг. — Я был живым, — аккуратное движение вперёд. — Я ощущал этот весь трепет! Где это, блять?! — Резко подойдя чуть ли не вплотную, физрук ударяет кулаком по стене. На первом ударе он не останавливается: бедная стена получает порцию ударов, до тех пор, пока вниз по кафелю не стекает пара капель. — Я не хочу слышать тебя! Хочу просто действовать, просто жить, почему ты меня обвиняешь в чём-то?! После крика наступает тишина. Собеседница криво ухмыляется и поднимает голову к потолку, обдумывая что-то. Молчание нарушается коротким звонком в дверь. Взвинченный, Аякс вылетает из мрачной комнатки, щурясь от яркости солнечных лучей, неровно ложившихся на светлые поверхности вокруг. Он быстро оказывается у двери, открывая её с такой силой, будто хочет оторвать. Внутри нет ничего, кроме мрачной ярости — на себя и на недавнюю собеседницу. Она говорила одну лишь правду и он это понимает, но до полного осознания ему, словно до неба, далеко. Мужчина, сжимая и разжимая кулаки, с негодованием оглядывает серую массу на пороге. — Привет, — Люмин не улыбается, лишь слабо проводит рукой по воздуху, приветствуя хозяина квартиры. Она буквально выглядит как опустошение. Серая бесформенная футболка, чуть темнее по оттенку кофта, чёрные объёмные шорты чуть выше колен. Лицо бледное и серое, под стать одежде: на нём ярче всего видны резкие скулы, делая мягкие черты лица девушка более острыми и режущими. Глаза будто бы впавшие, и мёд в них кажется испорченным. Мужчина срывается с места и впечатывается холодным поцелуем в губы напротив. Вихрь его чувств, его эмоций, словно огромная волна, захлёстывает девушку. Она в этот момент ощущает себя не более, чем маленьким кроликом в цепких лапах голодного и разъяренного волка. Выбраться самостоятельно почти что невозможно. Ей становится страшно. Всего на мгновение, но она чувствует ломающую на куски тревогу от резких и ни разу не нежных, неживых действий партнёра, тот будто бы находится в глубоком трансе.

***

Сразу после изматывающего и физически, и эмоционально акта мужчина ушёл в ванную. Люмин наблюдала за тем, как тот сначала минуты две стоял напротив двери, будто думая над чем-то. Казалось, что, как и она сама, преподаватель потерян и одинок, но всё это где-то глубоко внутри. Взъерошенные рыжие волосы, черты знакомого профиля, светлая кожа в скоплениях веснушек — ничего не было тем родным, тем, что сжимало и заставляло трепетать сердце ещё пару недель назад. Дверь захлопнулась слишком резко, выпуская реальность по венам, а после многое начало всплывать в памяти лишь скудными отрывками небольшого рассказа: снятая одежда, грубые поцелуи, бесконечные укусы и засосы — сейчас это не воспринимается девушкой как что-то сексуальное и эротичное. Тут нет того человека, к которому она приезжала, чтобы найти капельку тепла. Нет сострадания или поддержки, ощущения дома. Она до сих пор надеялась, что здесь не будет того же съедающего одиночества, которое царило в её комнате. Блондинка не винила преподавателя в резкости, потому что видела, что с ним что-то не то, но теперь он её пугал. Жёсткие, грубые толчки, красные отметины, неосторожно поцарапанная кожа в нескольких местах. Вот её новая компания в этой квартире, а одиночество всё так же сидит рядом, как старый друг. Он ушёл надолго, оставив студентку в гостиной. Хоть и закончили они на диване, Люмин лежала на ковре, раскинув ладони в стороны. Всё, на что её хватило — натянуть трусы и устроиться на мохнатом ворсе как можно более удобно. Свежесть вечера охлаждала. Мозг перегрелся от всего наплыва происшествий и сейчас, казалось, дымился, словно старый паровоз. — Чух-чух… — Люмин, сложив губки бантиком, попыталась скопировать звуки машины. Рот заболел — грубые поцелуи оставили ранки на нежной коже. Это даже не поцелуи были… Так, насилие через губы. Жестокие удары. Девушка не знала, как реагировать. Он поступил плохо, омерзительно, слишком своенравно. Но что делать? Возненавидеть любимого человека за секунду слишком сложно, потому что чувства пустили корни по всему телу, но ведь Аякс совершил огромную глупость... Блондинка с печальным вздохом прикрыла глаза, не желая волноваться о чём-то хотя бы сейчас. Опустошение захватило всё её естество: оно пробиралось через извилины, спускалось вдоль позвоночника, пуская редкие нити к сердцу, а оттуда — по кровеносной системе. Побитые костяшки на руках ныли при соприкосновении с колющим ворсом ковра и Люмин медленно подняла их, открывая веки и сквозь растопыренные пальцы утопая в потолке. Ей хотелось бы полетать, пощупать облака и звёзды. Увидеть Паймон, которая точно сидела бы на краю какой-нибудь вырвиглазного розового цвета тучке. Коротышка бы улыбалась, раскрывая руки для объятий, её пухлые щёчки горели бы от живого румянца, а вселенные глаз изучали, поглаживая макушку Люмы, успокаивая. Всё в том месте кричало бы: «Останься!» Возможно, принцесса осталась бы, отбрасывая земные заботы и тянущую всю её к низам оболочку: села бы на край мягкого ватного облака и ластилась к рукам Паймон. По щеке стекла скупая слеза. С самой больницы блондинка не обронила ни одной, поэтому сейчас одинокая солёная капля, застывшая в нескольких миллиметрах от уголка глаза, привела в чувства. Люмин не знала, сколько пролежала так, но, видя наступающие за окном прохладные сумерки, пожирающие все надежды девушки на розовое облако, медленно поднялась, садясь. Надо пойти домой. Сейчас в этой квартире она чувствует себя ещё более лишней и одинокой, будто белая ворона. Дверь ванной скрипнула и оттуда медленно вышел Аякс, стирающий с волос влагу махровым полотенцем. Он оглядел все ещё голую Люмин, скользя взглядом по ней настолько небрежно, что ей стало жутко за своё тело. «Неужто видит весь этот жир?» — Одевайся, — процедил мужчина сквозь зубы, кидая к ногам студентки кучку её одежды. Большие глаза смотрели на него непонимающе, так смотрит обиженный ребенок, которому что-то пообещали, но не выполнили. Сжав губы в тонкую полоску, физрук скрестил руки на груди. Он не отвёл взгляд. Внимательно следил за каждым движением блондинки, смущая своим вниманием. Это была не нежность: колкость глаз резала, рубила, молола. В океане бушевал шторм, но разъяренная стихия не позволит быть себе мягкой с тем, с кем раньше боялась оказаться раскрытой в своей жестокости. Захлестнёт, утопит, разбросает твои кости и воспоминания по всей синеве бесконечного океана. Этот взгляд раздевает: не физически. Синева проникает внутрь итак обнаженной девушки. Страх обволакивает образ мужчины, словно повсюду прорастают колючие лианы и обвивают того, заставляя испытывать отвращение и ужас при взгляде на это. — Быстрее, — блондинка дёргается от холодного тона, внезапно прервавшего её собственную борьбу с океаном. Она опускает глаза, опасаясь вновь оказаться затянутой, и наскоро надевает лифчик, сверху накидывая помявшуюся футболку. Когда подрагивающие пальцы начинают завязывать шорты, тот же чужой голос снова нарушает тишину. — Никаких отношений между нами более не будет. Ни друзья, ни сексуальные партнёры, ни пара. Мы снова всего лишь преподаватель и студент. Ранее сдерживаемая истерика лезет наружу, словно лишние слова в неподходящий момент. Сдержать тяжело, да и надо ли? Всё уже итак понятно по рваному вдоху и дрожащим ресницам. — Я что-то сделала не так? — Еле слышно интересуется девушка, нервно перебирающая между пальцев край футболки. Надежда всё ещё пытается спастись и блондинка верит, старается думать, что творящееся в её жизни — галлюцинация или очередной кошмар. — Появилась в моей жизни.