Алый закат . Перерождение

Глава 1

      — Мое имя — Скарамучча, я один из предвестников Фатуи. Я добился почета, звания, уважения! Я добился этого своим трудом, потом и кровью! Я прошел через то дерьмо, которое тебе — Куникидзиси, тому отбросу, который верил матери, не добиться никогда! Слышишь, Куникидзиси?! Слышишь, ты кусок грязного мяса!       Скарамучча кричал. Кричал в зеркало на свое собственное отражение. Руки сжимали края белой круглой раковины настолько сильно, что костяшки побелели, а сухая кожа неприятно натянулась. Еще немного — и кожа начала бы лопаться.       В этой тишине были слышны не только его крики, но и глухая, затянувшаяся тишина… Она давила на уши, на остатки рассудка и ювелирно вскрывала старые, только-только затянувшиеся раны.       Скарамучча резко наклоняет голову вниз. Шея неприятно заныла, отдавая в мозг сигнал, но разве парень будет думать о такой мелочи, как шея? Сейчас его мозг забит всем чем угодно, но не больной шеей. Куникидзиси громко, рвано дышит, нарушая на мгновение эту тишину…       — Ненавижу тебя, Куникидзиси… Ненавижу до мозга костей…       Медленно поднимая голову, отчего шея неприятно заныла, Куникидзиси скривился не только от боли, но и от своего отражения. Под его фиолетовыми глазами образовались мешки от хронического недосыпа из-за кошмаров, но с недавних пор его стали посещать и панические атаки, которые не радовали и только добивали…       Отголоски кошмаров преследовали его везде, где бы Скарамучча ни был… Он был везде. Он чувствовал его прикосновение, его дыхание, слышал его голос у уха…       — Как же я устал от этой истории. Когда же мои страдания закончатся?       Спрашивая у самого себя так тихо, спокойно, но в ответ ему отвечала тишина и надоедливые капли воды, что стекали с душевой кабины после очередного консервного душа.       Вместо ответа, который никто не мог ему дать, его спокойные черты лица исказились в ехидной ухмылке. Горькой, кислой, такой кривой и совсем не привлекательной для чужих глаз…       Воспоминания сами нахлынули, словно ураган во время шторма.       Мама никогда не любила его. Она его не хотела вовсе, но его заставили… Принудили родить этого мальчика от насильника.       Любовь — такое хрупкое чувство, такая нежная эмоция, которую нужно с осторожностью держать в руках, а не швырять об стены и не бить об холодный кафель.

***

      Обиднее всего стал тот факт, что мальчишка в итоге стал проекцией молодости матери. Он повторил судьбу той женщины, что избивала мальчишку с огромными наивными глазами.       Куникидзиси насиловали часами, оставляя после себя всегда напоминание на теле. А когда оставляли его одного — передохнуть, парень всё еще чувствовал прикосновения. Его тело не могло отдохнуть и расслабиться, как того хотел он. Пребывая в постоянном стрессе, Скарамучча просто смирился с этим.       Он смирился с тем, что его били, да так, что гематомы оставались на долгие месяцы. Кажется, он терял сознание. А может, вовсе прикрывал глаза, дабы не видеть эти противные на вид, нежные, пористые волосы с легким завитком. Не видеть эту маску в виде черепа ворона, окрашенную в несколько оттенков… Какими они были? Память заблокировала некоторые воспоминания, иначе парень бы свихнулся окончательно. Он не хотел проживать так свою жизнь… Чувствуя грязь под ногтями, прикосновения, что фантомно оставались в памяти надолго, с пошло красным сургучом…              Сколько времени прошло? Он терялся в нем, словно это всё один огромный кошмар, который вот-вот закончится, и Скарамучча откроет глаза, окажется в своей комнате, в которую еще пару дней назад мать ввалилась и вывернула рюкзак своего дитя, и что-то всё кричала, говорила… Куникидзиси не особо реагировал. Он лишь стоял посреди комнаты, смотрел на свою мать, которая так и хотела добиться от него чего-то. Швыряла книги в ребенка, но досталось даже комнатному растению. Попав книгой в горшок, она разбила его. То ли из-за старости, то ли из-за его хрупкости… А он стоит и ждет. Только чего? Чего можно ждать? Когда мать перестанет кричать или того, пока она снова не накинется на него с кулаками и они не подерутся?       В голове было слишком тихо. Так тихо, что эта тишина спасала от крика матери, которой явно такой расклад, как молчание ребенка, не устроил. И не получив ничего, кроме разбитого горшка, она бросает коротко и с презрением:       — Уберись, Куникидзиси.       А после удаляется из комнаты, оставляя его один на один с разгромом — как в голове, так и в жизни. Что он сделал не так? Почему она так с ним?