Солнце Сумеру

Итэр застыл в шоке, когда губы Тартальи коснулись его лба. Начиная от точки, где поцеловал юноша по всей голове растеклось тепло. Маленький слуга только и мог что в немом вопросе открывать и закрывать рот, как рыба, выброшенная на сушу. Спустя какое-то время, тепло со лба пропало, и жар, от которого закружило голову, тоже немного поутих. Раздался звонкий юношеский голос:       — Что-то не так? Итэр моргнул несколько раз, всё его лицо залило краской, будто ему плеснули кипятком в лицо. Он схватился за место поцелуя и как за ушиб и начал быстро тереть и тараторить:              — Ч-ч-что это только что было! Рассудок по-помутились?! Или вы п–пьяны?! — маленький слуг ничего не мог поделать со своим волнением, он заикался через каждое второе слово, и как бы не пытался, не мог взять себя в руки. Глядя на это, юный Тарталья в голос засмеялся:       — Пф, ха-ха-ха! — его чистый заливистый смех, как пение соловья, залил все пространство дворика, и безжалостно настиг Итэра, сгорающего от стыда. Итэр:       — Ч-ч-что смешного?! Вы перешли грань! — но в ответ был лишь непрекращающийся смех. Пристыженный такой реакцией господина, у Итэра мигом возникла мысль, что этот псих опять выкинул одну из своих несмешных шуточек. Мысль об этом на слабо заставило сердце сжаться. — Доброй вам ночи, господин! Маленький слуга едва удержался, чтобы в конце не добавить язвительное «господин шут». Сейчас его волновало лишь своя реакция, но эту глупую шутку, потому он не сразу среагировал, когда крепкие юношеские руки сомкнулись вокруг его талии. Тарталья прекратил смеяться, но улыбка с его лица никуда не пропала. Тарталья:       — Ох, прости, видимо я тебя обидел. Я не издевался над тобой, просто твоя реакция была такой милой, что я не сдержался. — сладким шепотом пропел он прямо в ухо мальчика. Сердце Итэра трижды подпрыгнуло на месте, а ноги обмякли. Он уперся руками в грудь воина, пытаясь вырваться:       — Отпустите! Тарталья ухмыльнулся:       — А может ты разочарован тем, что я поцеловал тебя в лоб? Тогда, позволь мне исправить это… — с этими словами юноша приблизился к его лицу так, что они могли чувствовать дыхание друг друга на губах. Итэр в ужасе закрыл глаза, готовясь к тому, чего он не ожидал в своей жизни. Однако, тепла чужих губ на своих он так и не ощутил. А когда он открыл глаза, то обнаружил, что лежал на полностью смятой циновке, лишь наполовину накрытый тонким одеялом. Его тело пылало, а сердце стучало, как барабаны в праздник богини мудрости. Пропитанный с головы до ног потом, он вскочил и начал себя ощупывать — голова, грудь, живот, проверяя на наличие подозрительных следов, но таковых не обнаружилось. Сдавленный вздох облегчения застрял в горле, когда его руки опустились между бедер. Он почувствовал странную влажность между ног. В полумраке комнаты, где единственным источником света была коптящая лампадка, её пламя дрожало, отбрасывая неровные тени на стены. Итэр поднял руку перед лицом. Бледный свет выхватил из темноты пальцы, покрытые липкими белесыми каплями.

***

Ями резво суетилась во дворе, бегая с одного конца на другой. Развешивала постиранное бельё и попутно прикрикивала:       — Наукар, чего ты как дохлая рыба сегодня?! Неужели даже корзину с бельём подать нормально не можешь?! — ворчала она на напарника. Итэр стоял неподалёку, ссутулившись. Весь его вид источал рассеянность и какое-то смятение. Даже на громкие возгласы Ями он отреагировал с запозданием.       — Прости, я сейчас… — пробормотал он, крепче обнял огромную плетёную корзину и двинулся к девушке, по пути дважды споткнувшись. Ями только цокнула:       — Да что это с тобой сегодня? Завтрак пропустил, посуду чуть не разбил, теперь вот под ноги не смотришь… Ты хоть спал этой ночью? — её тон звучал довольно резко, и было трудно понять, то ли она ворчала, то ли всерьёз беспокоилась. Итэр виновато пробормотал:       — А… да. Ну, то есть… совсем не выспался, — пробурчал он неуверенно, переминаясь с ноги на ногу. Ями раздражённо вздохнула. Этот паренёк умел заставить поволноваться. Она встряхнула последнюю простыню, повесила её на верёвку и, не сдержавшись, затараторила:       — Если тебя что-то беспокоит — скажи. Я понимаю, ты мне не доверяешь, но как старшая коллега я за тебя отвечаю. И ты же не хочешь подставить тётушку Абху? Как думаешь, что будет, если старик увидит твоё бледное, больное личико? Сначала достанется ей, потом мне. Так что хватит уже доставлять всем неудобства и просто скажи наконец, что случилось! Пристыженный Итэр открыл рот и начал мямлить:       — Я… просто… а—! — он внезапно замолчал, выронил корзину и резко повернулся к Ями спиной. Девушка растерялась от такой реакции. Она проследила за его взглядом — и только тогда заметила. На другом конце двора появился тот самый рыжий господин, что часто забирал Итэра на тренировки. Юноша спешил куда-то, не замечая ни слуг, ни развешанное бельё — словно и не существовало их. Ями проводила его взглядом, пока он не исчез за углом. И тут её осенило:       — Ты испугался его? Плечи Итэра дрогнули. Он стоял, отвернувшись, и тихо покачал головой из стороны в сторону. Ями начала закипать:       — Последний раз предупреждаю: хватит врать. А не то…! Итэр:       — Вчера мне стало дурно, — тихо начал он. — Это ночью произошло… Будто что-то вселилось в меня. И… мне приснился страшный сон. Ями успокоилась, голос её смягчился:       — Он тебе приснился? Ты видел, как он… издевается над тобой? Итэр молча кивнул — раз, другой, третий. Потом украдкой взглянул на девушку. Ями потерла переносицу, переваривая услышанное:              — Значит, ты говоришь, будто что-то вселилось… Ха-а. Трудно было сразу сказать? Наверное, он тебе приснился, потому что вы часто… тренировались, — Ями про себя подумала: «Скорее, это избиение ребенка». — А джинны, воспользовавшись твоей слабостью, показали кошмары. Она резко кашлянула, словно случайно проговорилась.       — В любом случае, чтобы кошмары больше не лезли — клади под язык три свежих листочка мяты перед сном и помолись Великой Властительнице Рукхадеватте. Она часто отвечает тем, кто просит искренне. Мяту попроси у тётушки на кухне — она даст. Уяснил? Пока Ями говорила, они направлялись в сторону прачечной. Итэр шёл рядом, прижимая к груди корзину, кивая на ходу, но, похоже, витал где-то в облаках. Настолько, что не заметил старого камердинера, выходящего из прачечной. Столкновение оказалось неожиданным — мальчишку буквально отскочило от внушительного живота камердинера, и он растянулся на каменном полу. Не успев толком прийти в себя, он, уже заикаясь пытался извиниться:              — Прошу, прости… Но камердинер не дал ему договорить. Прежде чем Ями успела нагнуться, чтобы помочь, мужчина уже подался вперёд и протянул руку:       — Полно тебе, дитя. Сам виноват — с таким пузом мало кого замечаю, — с добродушной усмешкой произнёс он. — Давай-ка, помогу тебе подняться. Большие, шершавые ладони легко подхватили Итэра. Ноги у него вдруг подкосились — странная слабость пробежала по телу, а кровь прилила к голове так резко, что он едва снова не упал. Камердинер, заметив это, вовремя подхватил его под талию и удержал на месте.       — Тц, что же это с тобой, золотой? Нездоровится? — озабоченно пробормотал он, приглядываясь к бледному лицу мальчика. Но тут вмешалась Ями. Она резко перехватила руку Итэра, освободив его из чужих объятий, и хмыкнула:       — На солнце перегрелся. Дальше я сама разберусь, — холодно отрезала она. С этими словами она почти встала между ними, словно вырастая перед Итэром щитом. Камердинер нахмурился, недовольно смерил девушку взглядом, но возражать не стал — молча развернулся и ушёл. Только когда его шаги стихли, Ями склонилась к Итэру и прошептала:              — Эй, не позволяй всяким дядькам к себе лапы тянуть. Терпеть не могу этих распущенных стариканов, у которых ручонки всё норовят кого-нибудь пощипать. Итэр кротко улыбнулся — в его взгляде читалась благодарность:       — Спасибо тебе. Всё в порядке, я уже могу стоять. Ями всё-таки отпустила его, но перед уходом ещё раз напомнила, чтобы он не забыл зайти к тётушке за мятой.

***

После обеда Итэр попрощался с Ями и направился в кабинет управляющего — получить свою месячную выплату. По дороге он столкнулся с сестрицей Азар. Он предложил ей составить ему компанию во время вылазки в город, но та лишь покачала головой:       — Извини, у меня лимит на прогулки исчерпан. Спроси кого-то другого. С досадой и лёгкой пустотой на душе Итэр побрёл дальше, размышляя, кого бы ещё можно было позвать. Ями возникла в списке последней — и оставалась самой нежелательной кандидатурой. Однако удача, как назло, снова решила вмешаться: их разговор успел подслушать всё тот же камердинер, мимоходом оказавшийся поблизости. — Слыхал, тебе компаньон в город нужен? — добродушно подмигнул он. — Могу пойти с тобой, коли не возражаешь. Итэр вежливо, но твёрдо покачал головой:       — Благодарю вас, но боюсь, я доставлю вам лишние хлопоты. Камердинер, впрочем, не отступал. С широкой улыбкой он навалился весом своих слов:       — Да ты что, золотце! Я ж базар знаю как свою бороду! — он гордо провел ладонью по густой растительности на подбородке. — Почти половина торговцев мне друзья — не то скидку выбью, не то угощение перепадет, если твое поведение меня удовлетворит, — мужчина незаметно облизнул губы, произнося последнее. Итэр, не поднимая глаз, вновь покачал головой:       — Премного благодарен вашей заботе… но правда, не хочу быть обузой. Неожиданно мужчина шагнул ближе и крепко сжал Итэра за плечи. Его голос стал настойчивым, с досадой:       — Если бы это было в тягость, я бы и не предлагал. Ну же, золотце, не упирайся. Старших надо слушаться.       «Золотце?..» — слово, сказанное слишком мягко, слишком лично, как будто невзначай, но будто скользнуло под кожу. У Итэра внутри что-то дёрнулось. Давнее, забытое чувство отвращения внезапно всплыло — как старая заноза, глубоко загнанная под кожу. Ладони вспотели, а во рту пересохло. Он попытался отстраниться, но движение вышло неловким — словно его тело снова предавало его. Он сдавленно вздохнул и, не зная куда себя деть, судорожно схватился за руки камердинера, пытаясь скинуть их с себя.       — Пожалуйста… прошу, поймите меня… Слова вырвались еле слышным шёпотом — как будто голос застрял где-то в горле. Но пальцы мужчины лишь сжались крепче. Плечи Итэра застонали от боли, тело непроизвольно дёрнулось. Он резко вскинул взгляд — и замер. На лице камердинера лежала тень. Что-то в нём изменилось — едва уловимое, но пугающее. В уголках губ затаилось странное выражение — будто усмешка, будто разочарование. А глаза… глаза вспыхнули недобрым, напряжённым светом.       — Значит, нет? Хм… — брови сдвинулись, прорезав морщину на переносице. — Ну что же я делаю… Стараюсь, значит, помочь, а мне… мне даже «спасибо» не скажут. Маленький нахал, отвергающий заботу старших. Ну-ну. Слова звучали спокойно, почти буднично. И в этом спокойствии было что-то куда более пугающее, чем если бы он закричал. Неожиданно он отпустил Итэра. Просто взял — и убрал руки. Развернулся и ушёл, бросив на прощание едва слышимое:       — Зарвавшаяся подстилка. Итэр стоял ещё секунду — а потом ноги его сдали, как будто исчезла вся сила. Он осел на мраморный пол, не ощущая, что делает. В горле пересохло, лицо обдало ледяной испариной. Холодный пот стекал по спине. Сердце стучало быстро-быстро, как испуганная птица, застрявшая в клетке. Он дрожал. В груди кололо так остро, будто кто-то воткнул туда иглу и не вынимал. Слёзы, горячие и унизительные, подступили к глазам — и он почти не сопротивлялся. Хотелось спрятаться, сжаться в комок, исчезнуть. Но он просто сидел под колонной, ни живой, ни мёртвый, и не знал, как вернуться в своё тело. Так он и просидел бы там, если бы мимо не проходила служанка. Женщина с золотисто-тёплыми глазами и сильными руками — Аси. Её дочку, Арти, часто дразнили местные мальчишки за дружбу с больным сыном кухарки. Итэр всегда заступался за малышку Арти. За короткое время, девочка сильно привязалась к нему, и даже стала называть «братик-цветочек». Малышка Арти рассказывала своей матери о нем — доброта по отношению к её дочери была причиной, по которой она не могла пройти мимо.       — Ты в порядке? Что это ты тут развалился, будто побитый? — нахмурилась она, наклоняясь к нему. Он торопливо замотал головой, вытирая глаза ладонью:       — Всё хорошо… просто солнце… голова закружилась. Голос звучал слишком глухо, чтобы быть правдой. Но женщина не стала допытываться. И всё же, что-то в её взгляде говорило — она поняла больше, чем он сказал. Она достала чистую тряпицу, смочила в фонтанчике из дворика, и приложила ко лбу мальчика. Он поблагодарил её, неловко приняв её заботу. И когда эмоции поутихли, а слабость отступила, внезапно ему пришло в голову:       — Тётушка… у меня закончились лекарства от головной боли. Мне нужно пополнить запас… Вы не могли бы сходить со мной на базар через пару дней? Вместе? Аси задумалась. С минуту молчала, а потом кивнула:       — А я как раз думала, с кем бы выбраться. Раз уж ты предложил — не вижу причин отказываться. Она помогла ему встать и, подхватив под локоть, повела в сторону кухни. Итэр всё ещё не мог до конца отдышаться. Но внутри — впервые за весь день — возникло крохотное чувство, будто он снова на поверхности, а не тонет. И всё же, что-то не отпускало. Мутное, как сумеречный туман, беспокойство, от которого время от времени пробегал холодок по коже. Не ясная мысль, не страх, а вязкое, липкое чувство внутри. Как будто кто-то поставил метку. Как будто это ещё не закончилось.

***

На следующий день в резиденции вновь царила суматоха. Кто-то очень важный должен был прибыть с минуты на минуту. По слухам, это был ещё один член иностранной делегации, а вместе с ним — высокие чины из академии. Прошлая встреча с учёными сорвалась, и теперь предстояло сделать всё идеально, чтобы не опозориться. Пхон с раннего утра метался по особняку, проверяя каждую мелочь. Слуги суетились в ожидании гостей: на кухне кипели котлы, пеклись лепёшки, а белого быка уже зарезали и разделывали — считалось, что это добрый знак перед важными переговорами. Он поручил Ями и Итэру привести в порядок дальнюю беседку в саду. Так как накануне Итэр натворил бед и теперь управляющий поместьем дышать спокойно не мог, раздумывая о проблемах, нанесенных его репутации, сотворенные руками Наукара. Он решил, что поставить этих двоих в пару, и поручить им простую уборку вдали от всех и вся — минимизирует риски новых неурядиц. К тому же Ями сама подтолкнула его к этой идее. Она теперь почти не отходила от Итэра: помогала, прикрывала его от придирок и наглых поручений со стороны других слуг. Но её забота походила скорее на навязывание, чем на искреннюю поддержку. Итэр не отталкивал её, но и не принимал по-настоящему. Он наблюдал за ней с той же настороженностью, с какой она следила за ним. Беседка, которую им поручили подготовить, находилась в самом укромном и в живописном местечке этого диковинного сада. Она стояла посреди небольшого пруда, к ней вели два широких мостика. Размеров она была довольно внушительной. Сооружение было просторным, украшенным резьбой и цветными стеклянными вставками. Вокруг буйно росли розы и лилии, слишком пышные, чтобы выглядеть ухоженно — садовник просто не успевал за всем следить. Потому Пхон велел обрезать кусты, чтобы хотя бы видимость порядка соблюдалась. Ями с яростью орудовала серпом, срезая торчащие ветки, и ворчала:       — Я понимаю, что рук не хватает, но разве нельзя поручить это кому-нибудь другому? Глупый старик! Апчх-и! — её нос раскраснелся и слегка отек. У девушки была аллергия на пыльцу роз, из-за чего ей приходилось труднее чем Итэру. Она периодически чихала и кашляла, а бедные глаза уже изрядно слезились. Как бы плохо это не звучало, но Итэра такой её вид тайно смешил, но виду он не подавал, чтобы не обидеть девушку. Тем не менее работала она старательно и умело. Не переставая бурчать и чихать, обрезала самые длинные и неопрятные побеги. Итэр наблюдал за ней украдкой, пока не решился спросить:       — Как ты попала сюда?       — В смысле? Пешком пришла из другого крыла, чтобы помочь тебе, наивному, — отозвалась она.       — Нет… я имею в виду — как ты стала работать здесь, служанкой? Рука Ями резко дёрнулась. Она застыла, глядя в одну точку. В её взгляде вдруг исчез живой огонь, уступив место чему-то далёкому и уставшему. «Спросил лишнего», — с досадой подумал Итэр. После всего что случилось между ними, робость Итэра в некоторой степени уменьшилась по отношению к ней, поэтому вопрос мог прозвучать неожиданно, но не необоснованно. Нужно было узнать хоть что-то о том, с кем ты имеешь дело и хранишь общий секрет.              — Если не хочешь, можешь не рассказывать. Ями повернулась к нему. Долгое время молчала, лицо её казалось пустым, как будто она погрузилась в чужую, тяжелую память. Наконец она глубоко вздохнула и заговорила:              — Расслабься. Это не секрет. Она замолчала на миг, словно собираясь с мыслями, а затем продолжила:       — Шесть лет назад я жила на окраине города, ещё до того, как туда пришли беженцы. Родители умерли от тяжелой болезни: сначала папа, потом мама; и я осталась одна. Мне было девять, может десять. Маленькая совсем. Сначала ещё можно было надеяться не сдохнуть от голода — то подадут милостыню, то попросят бельё выстирать, обувь почистить, что-то по дому. Тяжело было… Ями бросила на Итэра тяжелый, почти взрослый взгляд: — Потом пришли беженцы. И прокаженные. Люди, что жили там поколениями, спешно покинули окраины. А я осталась… — Она на миг замолчала, как будто вспомнив вкус того времени на языке. — Работать толком было негде. Милостыню почти перестали давать. Иногда я голодала по три-четыре дня. Тогда бралась за любую грязную работу. Торговала чем придётся, чистила комнаты в борделях… тогда их было куда больше. Дел хватало, но всё это — грязь. И не только в прямом смысле. Итэр слушал молча. Глаза его были опущены, словно слова девушки были слишком тяжелы, чтобы их выдержать взглядом. Он не понаслышке знал о чем она говорила. А Ями тем временем продолжала, почти без интонации:       — В конце концов, я вляпалась в одну историю. Меня избили и отобрали всю ту жалкую выручку. Тогда я думала — сдохну прямо там, в канаве. Если бы не тётушка Абха… Я кое-как выползла из переулка и потеряла сознание. Она нашла меня, подобрала. А потом — замолвила за меня слово перед Пхоном. Они с моей матерью были подругами. Говорит, часто нянчила меня в детстве. Но я не помню. Она не спрашивала ни о чем, будто уже зная, что случилось со мной. Тётушка расплакалась и поклялась, что забрала бы меня раньше. Она сказала, что искала меня всё это время. Ями замолчала. В голосе не дрожало ничего — ни скорби, ни благодарности. Только выжженное пространство.       — Никто, кроме неё, не знает, что я шудра, — продолжила она уже тише. — Она назвала меня племянницей. Придумала, что якобы мои хозяева ищут мне место, потому что у них слуг слишком много. Даже подлинное рекомендательное письмо откуда-то достала. Итэр всё это время украдкой поглядывал на неё, через плечо, исподлобья. Ями это заметила, встретилась с ним взглядом. В её лице не было укора — только странное, терпеливое понимание. В этом взгляде стояло нечто большее, чем просто признание: акт доверия. Или сделка. Он раскрыл её в тот день, когда на них напали. Она — его. Их связала молчаливая принадлежность к одним и тем же: низшим, отверженным, безгласным. В каком-то смысле, они чувствовали некоторую связь между собой, благодаря клейму «неприкосновенных». Итэр потупился и вернулся к кустам:       — Мне жаль. Ями хмыкнула. Не насмешливо — устало. Жалость из уст ребёнка, что сам таскает на себе не меньше, чем она, казалась почти абсурдной. Разговор задел их обоих глубже, чем они могли признаться, и на время отвлёк от поручения. Про чай и закуски они напрочь забыли. Когда Чжун Ли и Тарталья подошли к беседке, их встретил аккуратный стол — и полное отсутствие угощения. Пхон шагал впереди и, заметив пустой стол, почти побледнел.       — Ах вы… — голос его сорвался, но он успел взять себя в руки. Ругать слуг на глазах у гостей — недопустимая слабость. — Посол прибыл, а вы… Стол! Бегом на кухню, не заставляйте ждать! Голос управляющего был ровным, но каждое слово — как выбитое чеканом, опасно близкое к взрыву. Итэр и Ями, понурившись, метнулись прочь. Когда они вернулись, Чжун Ли и Тарталья уже сидели за столом. Чжун Ли умиротворенно прикрыл глаза и ждал, а Тарталья явно скучал:       — Когда прибудет шисюн? Чжун Ли приподнял бровь, почувствовав что-то неладное в этой фразе:       — С каких пор ты зовешь его так? Тарталья пожал плечами и украдкой посмотрел в сторону Итэра с чуть насмешливым прищуром:       — Мне кое-кто напел, что к старшим надо обращаться по этикету. Щёки Итэра вспыхнули. Его смутило не столько упоминание его слов, сколько сам тон — этот хитрый, издевательский. Чжун Ли заметил это — и отметил про себя. Похоже, скрытный мальчик всё же сблизился с дерзким посланником. Это его даже немного успокоило. И вот — прибыл гость.       — Не называй меня так, — раздался сдержанный голос от входа. — Это звучит фальшиво. Первое что он сказал, переступив порог беседки, вместо приветствия. Итэр, как раз раскладывавший сервиз, повернул голову. Молодой человек был одет в белоснежное ханьфу, рукава которого украшал сложный узор — разноцветные языки пламени в шелке. На шее свисало жемчужное ожерелье с подвесом-ножом. Лицо — бледное, безупречно правильное, холодное, как маска. Ни одной эмоции. Единственное что было неправильно в нем, это его прическа. Будто длинные волосы наспех срезали чем-то, но точно не ножницами. Неаккуратная прическа придавало отголосок звериной дикости во всем почти безупречном конфуцианском внешнем виде. Его внешний вид напоминал оборотня, принявшего облик монаха. Итэр невольно задержал взгляд на его лице, но тут же опустил глаза — Пхон уже уставился на него. Они с Ями поклонились в унисон, руки сложены перед собой в жесте приветствия и подчинения.       — Шисюн Сяо, ты слишком строг со мной. Это обижает, — сказал Тарталья с беззаботной улыбкой. Но в голосе не было и намека на обиду. Итэр мысленно закатил глаза: «Бесстыдник». Чжун Ли жестом пригласил гостя к столу. Тот надлежащим образом поприветствовав посла, сел. Пхон подал знак разливать чай, но Чжун Ли остановил его:       — Не нужно. Вы можете быть свободны. Заберите слуг. Пхон кивнул и повернулся к выходу. Ями послушно пошла за ним. Но у самой двери Чжун Ли снова вмешался:       — Мальчик останься. Итэр замер, затем вернулся к столу. Он молчал, готовый выполнить любое указание, но чувствовал, как внутри подступает паника. Его трясло — не так, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно, чтобы внимательный человек заметил. Чжун Ли заметил. Взгляд посла скользнул по нему, тяжелый и неспешный, как течение древней реки. Но в глубине этих янтарных глаз таилось что-то невысказанное — понимание или предостережение? После он вновь прикрыл глаза и спросил:       — Как сложилась твоя поездка? Вопрос был обращен к Сяо. Он прозвучал ровно, но в воздухе повисло нечто большее, чем просто вежливый интерес. Тот ответил почтительно, но его голос был холоден, как сталь перед рассветом:       — Все прошло успешно. Желтые глаза скользнули к Итэру, задержались на мгновение — подозрительно, оценивающе. Его взгляд буравил, разрезал, впивался под кожу, словно ища там тайну, которую мальчик так отчаянно прятал. Итэр почувствовал на своей шее с бритвенно острые когти, готовые вонзиться в него, как в куропатку. Пальцы мелко задрожали. Итэр чувствовал, что каждый в этой беседке был «не нормален». Крайне далеким от понятия — обыкновенный человек. Чжун Ли внушал первобытный ужас — как перед лицом древнего бога, чье величие давит, ломает, заставляет склонить голову просто от осознания: ты — ничто перед ним. Тарталья же будил инстинктивную дрожь — как перед безумцем с мечом, который улыбается, пока кровь капает с клинка. Он играл, но игра его всегда заканчивалась для других смертью А этот новый… Сяо. От него веяло чем-то диким, нечеловеческим. Как если бы в комнату вошел не мужчина, а сам ветер пустыни — беспощадный, неумолимый, стирающий в пыль все на своем пути. Как настоящий джинн.       «Что, черт возьми, не так с этой делегацией?» — мысленно взмолился Итэр. К счастью для Итэра, делегаты не могли читать мысли. Сяо прекратил испытывать его взглядом и продолжил:       — Удалось найти работорговца, который последние полгода торговал детьми. В его списке числились имена пропавших. Чжун Ли обратился к Итэру, сделав голос чуть мягче, но не оставляя места для неповиновения:       — Не волнуйся так. Просто обслужи нас как положено. Итэр кивнул, слишком резко. И, устыдившись своей заминки, взял чайник. Руки его дрожали, но он заставил себя действовать быстро, точно. Сначала налил чай послу. Рука дрожала, но он стиснул ручку крепче, как если бы от этого зависела его жизнь. Тарталья, до этого момента молчавший, вдруг оживился. Его голос прозвучал насмешливо, как лезвие, проведенное по шелку:       — Учитель, он не такой уж и робкий. Он прикидывается, чтобы, если вдруг накосячит, его пожалели, — и в конце мило улыбнулся Итэру. Итэр сжал зубы. Тарталья никогда не упустит возможность подшутить над ним, и маленький слуга прекрасно усвоил это на своей шкуре. Он хотел швырнуть в него чашку. Но сдержался. Видя, как недовольно надулись губки Итэра, Тарталья тихонько посмеялся. Итэру было стыдно за свою неопытность в обслуживании гостей, но благодаря этой «шутке» и теплому смеху Тартальи, страх и нервозность отступили, хотя и ненадолго. Когда очередь дошла до Сяо, Итэр вдруг почувствовал головокружение. Адепт сидел неподвижно, но от него исходило что-то — гнетущее, древнее, как само дыхание ветра перед ураганом. Итэр знал это чувство. Но сейчас оно было сильнее. Кажется ему всегда будет не по себе присутствии этих мужчин.       — Эй, ты перелил. Голос Тартальи вонзился в сознание, как нож. Слишком поздно. Горячий чай хлынул через край, растекаясь по столу, как кровь по снегу.       — Вот растяпа, ты испачкал рукав шисюна, — Тарталья усмехнулся, наслаждаясь моментом. — Шисюн Сяо ненавидит грязь. Он сейчас разозлится. Итэр застыл. Сяо медленно опустил взгляд на испачканный рукав. Его брови сдвинулись, и на мгновение в воздухе запахло грозой. Как рыба, выброшенная на берег, Итэр судорожно открыл рот, но слова застряли в горле. Чжун Ли поднял руку:       — Не суетись так. Итэр глотнул воздух.       — П-прошу меня простить. Вы не обожглись? Сяо закрыл глаза, выдохнул — долгий, напряженный.       — Ничего, всё в порядке. Но по голосу было ясно: он раздражен. Чжун Ли вмешался, он успокаивающе сказал:       — Он недавно стал прислуживать. Прошу не держать зла на это дитя. Сяо кивнул и продолжил свой рассказ, однако морщинка меж его бровей так и не разгладилась:       — В список торговца входили дети из Ли Юэ и Мондштата, и очень много из Сумеру. Общее число похищенных превышает три десятка, и это только количество записанных в найденных документах. В моем послании я упоминал об этом. Однако, остальных сообщников не удалось найти. Тарталья подхватил и продолжил вместо него:       — Я уже об этом позаботился. Как и предполагал учитель, в это были замешаны похитители сокровищ. Они вступили с кем-то в союз и последние полгода бессовестно совершали похищения. Но… Чжун Ли и Сяо внимательно посмотрели на юношу. Он замолчал, драматично, словно наслаждаясь вниманием.       — Но до сих пор неизвестно, кому принадлежат их руководящие. В документах главаря был шифр. Он достал помятый лист, и положил его на стол. Молчание. Чжун Ли всматривался в размашистые и неаккуратные иероглифы, его взгляд углублялся, будто проникая сквозь бумагу в саму суть написанного.       — Я обратился к знакомому ученому с просьбой перевести письмо. Там написано «солнце взойдет с запада, и сядет на востоке. Да благословит матерь луна моря, да обогатит сестра луна землю, да защитит небеса всевидящая луна» Тишина сгустилась. Тарталья неспешно отпил из своей чаши, а Сяо похоже глубоко задумался о чем-то.       — Хорошая работа, — наконец произнес Чжун Ли. — Отдохните пару дней. Мы будем помнить удушающее гостеприимство столицы. Похоже, нам вскоре придется ехать на север Сумеру. Пришло время посетить подлинную колыбель Сумеру. Скоро приговор будет вынесен. Двое воинов вдруг встали и, почтительно поклонившись, удалились из беседки. Остались только двое. Изысканный господин указал на пустую чашку чая:       — Налей мне ещё. Итэр взял чайник, на этот раз — осторожнее. Оставшись с ним один на один, Итэр не чувствовал того же напряжения, как прежде. Он постарался быть аккуратным, и на этот раз не разлить чай. Прикрыв глаза Чжун Ли отпил горячий напиток и молвил:       — Сядь напротив. Юный слуга чувствовал неладное, но всё равно подчинился. Усевшись напротив господина, он едва ли мог дышать. Чжун Ли молча пил чай, а Итэр потупив взор сидел.       — Как давно мы не виделись? — Чжун Ли отставил чашку.       — Два месяца, господин.       — Срок большой, но пролетел как один миг. Множество дел нужно было решить… С последней нашей встречи ты стал намного лучше в манерах. Как проходит твоё обучение служению? Итэр медленно поднял глаза на посла, и его пальцы нервно сжимали одежду:       — Господин, этот нижайший раб старается в обучении, чтобы в будущем сослужить милосердному… Г-господину… На последнем слове он запнулся от слишком пристального взгляда золотых глаз. Зря Итэр посмотрел на него. Чжун Ли:       — Вижу здешние правила слуг ты уже хорошо выучил. прекрасно. Как обращаются с тобой? Ничего не утаивай, —спросил он с интересом. Итэр заколебался.       — Управляющий Пхон… добр ко мне… — Слова липли к пересохшему горлу. — Здешние слуги приняли меня… Кухарка… она… Особенно добра ко мне…и… Он перенервничал. Вместо внятного отчёта он бормотал что-то о буднях, о кухне, о том, что узнал нового в услужении, что ел и прочей не особо полезной информации.              — Пару раз я также выходил в город.       — Выходил в город? — Чжун Ли поднял бровь.       — П-прошу прощения! Я не спросил разрешения! — Итэр резко склонил голову, и чуть не ударился лбом об стол. — Я-я трижды выходил в город. В контрольном журнале есть записи! Я не был один. И не пытался сбежать или что-то ещё… Тишина. Чжун Ли наблюдал, как мальчишка перед ним буквально дрожит от страха, чуть не ударившись лбом о стол в своем рвении угодить. В глазах Итэра читалась такая отчаянная покорность, что посол невольно задумался:       «Неужели я действительно настолько пугающ?» Кончики ушей мальчика пылали ярким румянцем, а небрежно заплетенная косичка от резкого движения вниз перекинулась через макушку, торча теперь совсем нелепо. Зрелище получилось настолько неожиданно комичным, что Чжун Ли не смог сдержать мягкий, теплый смешок. Услышав этот звук, румянец с ушей Итэра перетек на шею, горя ещё ярче и заметнее. Как же стыдно. Он даже извиняется нелепо. Но благодаря этому, атмосфера разрядилась.       — Не волнуйся, ты не нарушил никаких правил, — Чжун Ли не сдерживая улыбки, слегка покачал головой, — Подними голову и перестань так трепетать. Скажи лучше, как твое здоровье? Итэр медленно поднял взгляд, смущенно моргнув:       — З-здоровье… — он замялся. Стоит ли вообще беспокоить господина такими пустяками? Правда, он и сам не мог назвать себя здоровяком — эти странные обмороки, внезапные приступы слабости, лихорадка, приходящая без причины… Но рассказывать об этом? Нет уж. Поэтому решил сказать полуправду:        — Я… недавно немного простыл, но теперь все в порядке, — выдавил он, криво улыбнувшись. Чжун Ли пристально посмотрел на него, затем отвел взгляд.       — Неужели? Тебе следует бережнее относиться к своему здоровью и состоянию. Голос его звучал ровно, но в словах явно сквозило недоверие. Впрочем, настаивать посол не стал.       «Конечно, никому не нужен раб, который часто болеет» — так Итэр истолковал у себя в голове ответ посла, сжимая полу своей рабской робы. За их разговором чашка Чжун Ли опустела, и Итэр поспешил снова её наполнить. Посол молча наблюдал за его старательными движениями, задумчиво проводя пальцем по краю стола. Чжун Ли медленно опустил чашку, и фарфор тихо звякнул о лаковую столешницу. В беседке вдруг стало очень тихо — даже пение птиц в саду стихло.       — Я просто хотел узнать, как ты живешь, — его голос прозвучал неожиданно мягко, как теплый ветерок после дождя, щекочущий слух. Пальцы посла на мгновение задержались на перекинутую через плечо Итэра, заправляя растрепанную прическу за спину слуги, слегка задевая его плечо. Легкое и аккуратное касание — и тут же исчезло, оставив после себя странное ощущение… Посол носил перчатки, и Итэр ни разу не видел его без них. Но даже через ткань перчаток, он чувствовал странное тепло, оставшееся после касания посла на своем плече.       — Рад, что у тебя все хорошо, — В золотистых глазах мелькнуло что-то неуловимое, когда он обвел взглядом хрупкую фигуру мальчика с ног до макушки. — Но помни… Чжун Ли наклонился чуть ближе к нему, и в этот миг Итэр уловил тонкий аромат цинхуа смешанный с древесно-сладковатым — тот самый, что заваривали только для самых важных гостей.       — …Ближайшие четыре года ты служишь мне, — Слова падали размеренно, как жемчужины о мраморный пол, издавая чистый звона. — А значит, Я — твой господин. Он специально сделал паузу, давая каждому слову проникнуть в сознание.       — И никто, — голос внезапно обрел остроту лезвия, будто желая вонзиться в память Итэра. — Абсолютно никто, кроме меня, не вправе судить и наказывать. Понял? Итэр замер, чувствуя, как что-то теплое и тяжелое одновременно распирает ему грудь. Это… звучало почти как обещание. Но ведь господа не дают обещаний слугам?       — Теперь можешь идти, — Чжун Ли отодвинулся, и его лицо вновь стало невозмутимым, будто ничего не произошло. Чжун Ли продолжал потягивать чай, и наслаждаться миром в саду. Но когда Итэр, кланяясь, попятился к выходу, слуга поймал на себе его взгляд — теплый, полный какого-то непонятного… интереса? Заботы? Воспоминания нахлынули внезапно. Когда он скитался в трущобах, и промышлял воровством ради выживания, взрослые либо отворачивались, либо замахивались на него. Камни, летящие вдогонку, грубые окрики — вот все, что он знал. Даже редкие проявления жалости были холодными, отстраненными и смешанные с презрением: «Ах, бедный сиротка», — и тут же забывали о его существовании. Но этот взгляд… Он был другим. В нем читалась та самая странная смесь — бездонная, почти пугающая мудрость, и в то же время… защита? Итэр резко опустил глаза, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Не может быть… Он наверняка ошибается. Ведь господа так не смотрят на слуг. Это просто игра света, его воображение… Он не решился посмотреть назад перед тем, как покинуть беседку. Поэтому он не знал, что Чжун Ли провожал его взглядом, пока его хрупкий силуэт не скрылся из виду. Итэр не увидел, как теплый интерес в глазах Чжун Ли медленно угасал, словно затухающие угли. Не видел, как пальцы посла сжали чашку чуть сильнее, чем нужно, отчего послышался легкий треск. Мальчик давно ушел, но призрачное присутствие дурманящего аромата трав исходивший от него, всё кружил вокруг Чжун Ли. До неприличия дешевый запах лечебно-наркотических трав, коим провоняли трущобы, со слов Тартальи. Этот фантом танцевал, манил и дразнил посла, что дико раздражало посла. Мерзкий и ненавистный запах, от которого болела голова. Навязчивый запах витал в воздухе, обвиваясь вокруг шеи Чжун Ли назойливыми кольцами дыма. Ещё более омерзителен был факт того, что этим запахом пропитался мальчишка слуга. Посол резко отодвинул чашку с остывшим чаем. Длинные пальцы впились в виски, будто пытаясь сдавить назойливую боль. В этот миг его зрачки неестественно сузились, превратившись в тонкие вертикальные щелки. А в глубине янтарных глаз вспыхнули и тут же погасли крошечные огоньки — словно далекие отблески чего-то древнего и нечеловеческого, обычно тщательно скрываемого под маской благородства. — Как же я не люблю ложь… — его шепот был настолько тихим, что скорее напоминал мысли, случайно вырвавшиеся наружу. Слова растворились в шелесте листвы, так и не долетев ни до чьих ушей.