Park

— Кай, останови своего младшего брата от поедания песка, пожалуйста, — просит Иван, пытаясь сдержать конфликт двух других сыновей на фоне плюшевого мишки, который принадлежит занятой рисованием палочкой на песке Иве. Гилберт ехидно смеётся, понимая, что матери этих детей ни разу не просто с ними. Если Георг, Кэйсер и Ивонет вели себя как взрослые люди, которыми они, по сути, и являлись, то остальные дети были настоящими детьми, а потому позволяли себе многое. Например, есть песок и драться за мишку. Разве что Питер держался за ногу Гила и как-то не желал вмешиваться в конфликты братьев. Ему и так хорошо. — Повтори-ка, зачем тебе орава детей? — Чтобы ебать тебе ими мозги. — Ты с этим и сам прекрасно справляешься. Вместо ответа от Гила Брагинский получает ребёнка на руки, который уже устал гулять и теперь клюёт носом в необходимости немного поспать. — Оправдываешь название, — Россия фыркает. Ага, как же. Он уже привык к тому, что для многих людей Россия — это точно женщина. Непременно обычная такая русская баба: косая сажень в высоту, грудь непременно не меньше третьего размера, алкоголизм, шапка-ушанка и куча-другая идиотских вещей и теорий. И при этом мать. Ну, один пункт совпадает. Только вот сам Иван не рассчитывал на такую кучку детей. Один-два, ладно. Но не десять. Девять сыновей и одна дочь. Звучит страшно и крайне многодетно, но пособия ему всё равно не дадут. Гилберту, кстати, тоже. Гил на них всё равно не претендует, вытягивая деньги из Брагинского на содержание себя любимого и своих «Солнышек». Иван не против. Это даже занятно, наблюдать, как злобная гадюка пытается выкормить котят. — Мама-мама-ма, — Ивана за рукав пальто дёргает Стефан, указывающий на небольшое зданьице, где продают мороженое. — Можно, мам? Мимо проходящие люди как-то напрягаются, слыша это. Осматриваются в поисках родительницы детей, но видят только двух мужчин, один из которых спокойно сидит на скамейке и наслаждается предвесенним солнышком в компании особо смирных детей, которым нравится греться на солнышке или читать книги — Энгель листает какую-то сказку, вчитываясь в сюжет о глупом мальчике, который нашёл гуся. Ему нравится. Настолько, что изредка он задаёт вопросы отцу, спрашивая значения того или иного слова, чтобы понять книгу лучше. Питер изредка тоже смотрит в чужую книгу, но ничего не понимает. Ему больше нравятся книжки с яркими картинками, а не сплошной текст. — Ладно. Пойдём. Гил, — на зов Пруссия встаёт со скамейки, предварительно спросив у детей, что им взять. Наблюдателем за детьми остаётся Кэйсер, которому это даже нравится. Нравится даже больше, чем зубоскалить со старшим-младшим братом. В конце-концов Кай правая рука своих родителей. Все детские конфликты за игрушки кончаются, едва каждому дают по стаканчику мороженого. Драться за мороженое никто не решается — Гилберт давно влил им в голову, что каждый выбрал мороженое сам, может разве что поделиться или попросить лизнуть чужое, чтобы знать, что можно взять в следующий раз. Просто и понятно. Другие дети подбегают к занятому книжкой Энгелю, сначала пытаясь привлечь его к догонялкам, а затем попросту вырывая книгу из его рук, из-за чего мальчик начинает плакать, вызывая приступ идиотического смеха детей. Приступ смеха затихает в ту же секунду, как Кэйсер вырывает из рук главаря книжку и возвращая её брату. Его взгляд заставляет детей разбежаться в панике и слезах. В благодарность Энгель лезет к брату на руки, пытаясь зачитать ему фрагмент из книги. Получается не очень, но он старается. — Каждый раз я удивляюсь тому, что с твоим поведением ты растишь прекрасных людей. — Чего не могу сказать о тебе. Растишь из них жлобов. — Я их не ращу. — Потому что мог бы вырастить жлобов, а я хочу нормальных детей, как Людвиг, — Гилберт задумывается. — Хотя, нет. Он первый блин и комом. Тебя ж притащил, фу. — Он хороший человек. — Как человек да, как младший брат — такое себе. Нормальные братья притаскивают в дом милых девушек, а не двухметровых дылд. Брагинский тихо трясётся от смеха. Гилберт видит соринку, но не замечает бревно. Даже два бревна, по одному на глаз. Потому что ведь он сам не притащил в дом ни единой милой девушки, шляясь по кабакам в поисках компании на ночь, но не более. Тем более Иван предполагает верить Артуру, который готов рвать и метать, едва Пруссия приближается к его столице — это ведь не просто так Англия бесится. Ой не просто так. Но России пока плевать, ровно до того момента, как Артур попытается Гила придушить. Как бы Иван не желал сделать это сам, но сам он никогда ничего не сделает. Потому что Гилберт стал частью его семьи. Наглой, надоедливой, такой, что хочется прибить и похоронить в огороде среди помидоров, но всё же частью семьи. И тем более потом в этом же огороде Людвиг прикопает и самого Брагинского. Без Гилберта наверняка будет критически скучно. Не только потому что Гил такой человек, но ещё и потому, что дети наверняка пойдут за ним. Он ведь их вытащил из грязи и дал им новую, лучшую жизнь. Они ему как минимум должны, пусть и знают, что ничего Пруссии от них не надо. Ни стакана воды в старости, ни помощи по дому, ни лекарств или денег. У него всё есть, тем более он никогда не постареет. А если всё же умрёт от старости, то как и все развалится в пыль — года нагонят своё с любой Страной. Пыль можно будет собрать в вазочку и посадить туда семечко, чтобы после вырастить огромное дерево имени Гилберта. Которое будет кидать плоды Ивану на голову и просто продолжать портить ему жизнь. Но этого, конечно, никогда не произойдёт. — Мама с папой красивые, — констатируют прибежавшие Стефан и Клеменс, тянущиеся к сумке Гила и достающие оттуда несколько печенек для каждого. Обычный запас: пара пачек простенького печенья, несколько бутылок с водой и тряпочка для «протирания грязных морд». Всё то, что нужно носить собой при такой ораве разновозрастных детей. Несколько проходящих мимо женщин шепчутся на эту фразу и подходят к милиционеру, который после негромкого разговора с женщинами подходит к отдыхающим Странам. Вся его речь о том, что это пропаганда и сейчас они отправятся в тюрьму разбивается в момент начала, едва Иван достаёт и раскрывает корочку. Любая статья, любой закон, что угодно разбивается о пару надписей с печатью, которую нельзя опровергнуть или подделать. Это даёт полное беззаконие Странам, но сами они не созданы, чтобы нарушать закон. Это портит чужие жизни. И за их жизнь подобного им хватает. Хотя, в этом есть и плюсы: маньяков, насильников и убийц можно не отводить в отделение, а расправляться с ними на месте. — Это так убого выглядят, когда они подходят, желая тебе морду набить, а в итоге убегают в панике. — Тебе бы морду кому набить, — фыркает Брагинский, доставая из кармана пальто пачку сигарет. Пара отработанных движений и сигарета оказывается во рту, а зажигалка — в руках. Пара щелчков колёсиком и загоревшаяся сигарета вырывается изо рта чьими-то пальцами и отправляется сначала на землю, где её затаптывают, а после в мусорное ведро. — Эй! — Не кури при детях, падла. Сам будет возить их по клиникам для лечения астмы? — Не будет у них астмы, они же города, — бурчит Иван, но всё же убирает пачку и зажигалку обратно в карман. Спорить с Гилом о вреде курения он не собирается. Гилберт автоматически выиграет, послав его куда подальше. — Это сейчас тебе так кажется, а у меня ребёнок ещё маленький, он пока что не город, — Питер пищит, едва слышит, что о нём говорят. Именно о нём, он самый маленький из детей. Может быть пока что, но всё же. Он маленький, ему нужна любовь, забота, внимание и поспать. — Спать, — командует Гил, и Питер претворяется спящим, только вот дыхание спящего спародировать у него не получается, как и своё сонное сопение. — Мелочь. Брагинский позволяет себе умилиться тому, как осторожно Гилберт действует с ребёнком. Вроде бы внешне он выглядит как полный придурок, но нет. Он заботлив. Даже больше, чем обычно ожидаешь от таких людей. Обычно ведь людей с необычной внешностью называют юродивыми, фриками и десятком других неприятных слов, а потому уводят своих детей подальше, чтобы они не заразились этим. Гилу плевать на чужое мнение, он выглядит так, как сказала ему природа и он сам, а потому и детей учит тому же. Детей он в принципе учит смежному добру. Именно так, не просто добру, а с элементами логичности. Слабого бить нельзя, но если слабый угрожает кому-то ножом, то бить его можно. Если тебя оскорбляют или унижают, ты можешь оскорбить или ударить в ответ. Звучит просто. Гилберт живёт по таким правилам. И его «Солнышки», соответственно, тоже. — Па-а-а-ап, они опя-я-я-ять, — недовольно тянет Ивонет, кидающая взгляд в сторону деревьев. Гилу даже не нужно обращать внимание, чтобы понять, кто там находится и что они там делают. Георг и Кэйсер опять выясняют отношения, нарушая личное пространство друг друга. Это уже стало нормой. — Забудь о них, сами разберутся. Или нет. Уже какой день они никак не могут разобраться в том, кто же из них старший. И почему Георг такой мудак, по словам Кая. Удивительно, что Кэйсера из себя может вывести не только плохо поднявшееся тесто, но и брат. Главное, чтобы они не подрались. Хотя, нет. Они этого не сделают в любом случае. Потому что после драки они оба получат от отца за то, что напугали младших. — Не боишься, что они сотворят что-то страшное? — интересуется Иван, поглядывая в сторону тени деревьев. Их с Гилом — как... странно звучит — дети стоят там и о чём-то разговаривают. Негромко, иначе бы родители услышали, но вполне серьёзно, это понятно наверняка. — Единственное страшное, что они могут свершить, это разбудить младших братьев. Всё остальное несерьёзно. Как минимум три спящих ребёнка согласны с этим. И если они всё же не пойдут домой, то это число вырастет. Тем более скоро обед и детей надо кормить. Хотят они того, или нет. Причём без выбора даже для самого Гилберта — дома их ждёт борщ. И злой Людвиг, если они сбегут от борща подальше. — Встаём и идём домой? — предлагает Брагинский, потягиваясь и хрустя позвонками. Старость... На старость не похоже, честно говоря. — Встаём и ты берёшь детей на руки, потому что у меня они сейчас отвалятся. Дети недовольно пищат, едва тёплое тело родителя исчезает, но быстро успокаиваются и продолжают спать, едва Иван берёт их на руки. Вроде бы они ещё малы, но все вместе весят как маленький слон. Ну или как Гилберт. В принципе одно и то же. Остальные быстро сбегаются, едва видят, как Гил собирает вещи и вешает сумку на плечо. Никого не надо звать, никому не надо кричать — все уже привыкли одним глазом следить за происходящим вокруг, в том числе и за тем, двигаются ли родители куда-либо, и если да, то куда именно они направляются. Сейчас они собираются домой. — Папа, а мы завтра погуляем? — Энгель осторожно убирает книжку в чужую сумку. — Конечно. — И мама с нами? Мама с нами редко гуляет, — звучит настолько грустно, что Брагинскому даже стыдно за себя. Он слишком много работает и слишком мало уделяет внимания названным детям. Это ведь его города, не Гилберта. — Да, я тоже с вами завтра погуляю. Энгель радуется, хотя его радость кажется не слишком существенной на фоне прыгающих от новости Клеменса и Стефана. — А мороженое будет? — Я хочу торт. — Всё будет, но только если Гил разрешит. Россия переглядывается с Пруссией в поисках разрешения на вкусности для детей. Гил лишь пожимает плечами, разрешая. — Ура!!! — радуются «Солнышки», двое из которых радуются более сдержанно, улыбаясь и смеясь на реакцию младших братьев. Семейные прогулки — это действительно хорошее времяпрепровождение. Особенно с родителями, которые почти ничего не запрещают.