Оседая звёздной пылью на обсидиане

      Так должно было произойти.       Так должно. Было. Произойти.       Это Итер говорит себе каждый раз.       Куда бы он ни пришёл, его везде используют. Потому что он везде притворяется добрым и любопытным. Потому что он сам стремится изучить мир, в который его занесло, а если ты злой и недружелюбный, путешествовать становится намного сложнее. Ведь лучше всего миры познаются именно во взаимодействии с людьми.       И Итер играет. Где-то позволяет собой помыкать, где-то наивно хлопает глазами, словно не понимает. Он видит ложь, слышит фальшь, чует недомолвки. Но он позволяет себя дурить, даже иногда намеренно поддаётся чужим попыткам, потому что ему скучно и любопытно. Он не удивляется, когда его в очередной раз предают, не возмущается, когда вдруг оказывается, что он был мальчиком на побегушках. До определённой, конечно, степени. Всё банально упирается в то, что иначе в чужих мирах нечем заняться.       Не удивляется он и сейчас, глядя на Чжунли, передающего Синьоре Гнозис. Да, Итера в каждом мире предают, используют и дурят. Просто иногда это… немного обиднее.       Чжунли разговаривает с Синьорой, лишь мельком бросив взгляд на Итера. И его поведение понятно: спектакль, в котором Итер по воле судьбы сыграл одну из ведущих ролей, удался. Какое теперь дело местному божеству до какого-то путешественника?       Итер слушает вполуха. Давненько уже эти игры в добряка не задевали собственную гордость. А он и в самом деле, видимо, заигрался. Позволял себе чуть больше: говорил чуть откровеннее, стоял чуть ближе, улыбался чуть искренней. Видимо, Чжунли тоже всего-навсего играл? Видимо, Итер так увлёкся, что в самом деле не заметил, что его ловко обманывали       Паймон что-то говорит, наверняка снова возмущается на Тарталью, отпускает какие-нибудь угрожающие фразы в сторону Синьоры, а Итер… просто стоит, изредка поглядывая на Чжунли. Итеру холодно и противно: форма липнет к телу после ливня и сражения с Осиалом, мокрые волосы пристают к щекам и лбу. Стоящий рядом Тарталья пыхтит от злости: его надурили ещё посильнее Итера.       Он хотя бы, в отличие от Тартальи, действительно догадывался, что Чжунли – Архонт.       Это было видно по поведению, по речи, по историям. Ни один историк никакого из миров не может так описывать события, не поучаствовав в них лично. Не может так пересказывать ритуалы, о которых только мельком слышал или читал.       И ни один простой консультант похоронного бюро не будет источать такую силу лишь одним своим присутствием.       Для Итера не стало новостью, что Чжунли – Архонт.       Для Итера стал новостью равнодушный взгляд, которым его смерили в момент признания.       Они с Паймон провожают взглядами Синьору и Тарталью, узнают всё, что хотели у Чжунли. Вопросы, вопросы, вопросы, и вновь без ответа: Чжунли ничего не может сказать о Люмин, его связывает контракт. Кто бы сомневался. Паймон исчезает в дымке, Итер кивает на прощание и разворачивается, скорее пряча от Чжунли разочарование во взгляде, выходит из банка и вдруг ощущает касание к плечу.       – Итер, постой, – вдруг зовёт Чжунли, и, обернувшись, Итер с удивлением обнаруживает во взгляде былое тепло, которое абсолютно пропало из янтаря радужек в банке. – Не согласишься ли ты сегодня прогуляться со мной по пирсам?       Внутри что-то оттаивает от этого до боли простого вопроса. Во взгляде Чжунли блестит вина, и начинает казаться, что он как минимум рассчитывает объясниться. Просто это должно произойти где-нибудь вне банка. Пожалуй, с этой позицией можно согласится. Итер улыбается, зачёсывая мокрую чёлку со лба. Он коротко усмехается, в очередной раз перекладывая в голове пазлинки: Чжунли, а, точнее, Моракс, оказался куда более интересным и многогранным, чем думалось ещё минуту назад.       – Соглашусь, – ухмыляется Итер и упирает руки в бока, – Моракс.       Чжунли уважительно улыбается, глядя в глаза. Похоже, им теперь предстоит много чего обсудить.       Так должно было произойти. Итера в очередной раз использовали, однако, похоже, в кои-то веки это может обернуться чем-то довольно интересным.