Mein kleiner Rapunzel

Дорогие читатели! Хотим вас предупредить, что в шапке фанфика произошли некоторые изменения: добавлены предупреждения Kink | Squick. В новой и последующих главах текста встретятся эпизоды весьма специфического содержания, такие как, например, лактация (что это? - http://www.natalben.ru/lactation/) и другие. Просим воздержаться от написания негативных комментариев, если для вас что-то окажется неприемлемым. Просто пропустите данный эпизод и наслаждайтесь работой дальше. Pov Tom Его месть была долгой. До позднего вечера Билл не скупился на капризы и требовал всего и сразу. Причем не только я стал жертвой его ревности: официантам в ресторане тоже досталось. Заказав одно блюдо, он съедал ложечку и тут же просил унести "эту гадость" и принести другое. Что, впрочем, тоже вскоре нарекалось непригодной для еды гадостью. Лишь после заката, оставив трем парням, которые по очереди обслуживали нас, баснословные чаевые, мне наконец удалось увезти Билла на наш островок. Но для меня этот день еще не закончился. – Есть хочу, – заявил он, как только мы вошли в дом. – Тебе плохо не станет? – удивился я: он попробовал, наверное, все блюда, которые подают в отеле. – Хочу тот салат, который ты утром делал, – упрямился он. – И сок. Яблоч… Нет, лучше апель… или томатный? Кажется, он и сам не знал, какой хочет. На его лице появилась растерянность, и он смотрел на меня, размышляя и поглаживая животик: прислушивался к себе. Такой милый, что невозможно не обнять. И я бережно обхватил его одной рукой за талию, вторую положил на низ живота поверх его ладони. Из-за маленького роста он всегда смотрит на меня снизу вверх, а когда мы находимся так близко, и вовсе кажется крохой. И все больше хочется поцеловать это чудо, мое сокровище. – Так какой тебе сок? – выдохнул я ему на ушко, коснувшись его губами. – Персиковый, – так же тихо ответил он, прикрыв глаза и нежно улыбнувшись. – Я сделаю, пойди отдохни. Но он остался на кухне, и я постоянно чувствовал его взгляд. Признаться, я не очень хорошо готовлю, но нарезать пару бананов, киви и нектаринов в салатницу могу. И вообще: ножи – мужской инструмент. Хотя в нашей семье этого, наверное, лучше не говорить. Оглянувшись на Билла, я усмехнулся. Его вовсе не интересовало то, как я справляюсь с заданием. Все его внимание было сосредоточено на той моей части тела, что пониже спины. Да я же еще сегодня надел единственные узкие джинсы, которые были в моем гардеробе. Так что там было, на что посмотреть. И я не стал его отвлекать, но как только я закончил и повернулся к нему, он тут же поднял взгляд, сталкиваясь с моими хитро прищуренными глазами. – У тебя возник странный интерес к моей заднице. Он меня пугает, – произнес я вкрадчиво, и он вздрогнул, поежившись – мурашки. – Мне стоит побеспокоиться о ее безопасности? – я склонился к нему, оказываясь в нескольких сантиметрах от его лица. Его взгляд метался от моих глаз к губам и обратно, а щеки покрывались ярким румянцем смущения. Мягкие розовые губы приоткрылись, и он облизал их. Его дыхание участилось. Мне показалось, что я услышал, как бьется его сердце. Мое стучало так же: быстро, тяжело, почти больно. И он – мое обезболивающее, мой наркотик, который я пил в поцелуе. Сладкий и терпкий, нежный и жгучий, холодный до мурашек и горячий до испарины на висках. – Ты еще не прощен, – пробормотал он едва внятно мне в губы. – Я умею просить прощения… – ответил я, снова занимая его ротик своим языком, и подхватил его на руки. Едва не врезаясь в стены и не сталкиваясь с косяками, я дошел до просторной гостиной, залитой рыжеватым светом закатного солнца. Но широкий мягкий диван оказался недостижимой целью: я почувствовал осторожные укусы на своей шее, и мои колени подкосились. Билл чуть прикусил кожу и тут же принялся зализывать это место, поднимаясь выше к уху, поиграл с мочкой уха и прижался к нему губами, обдавая жаром. Я едва совладал с собой, чтобы не рухнуть на ковер. Медленно я опустился на дрожащие колени и уложил свою драгоценную ношу перед собой в широкую полоску света. Он смотрел из-под опущенных ресниц, глубоко дышал и облизывал губки. Туника на нем задралась до груди, чем дразнила до боли в яйцах. И я не стерпел: буквально сорвал легкую ткань с любимого тела, я стал жадно разглядывать его. В последнее время я стал замечать, что его тело меняется все заметнее. Причем это не только животик и чуть округлившиеся бедра. Склонившись над ним ниже, я замер, рассматривая торчащие потемневшие сосочки на чуть припухшей груди. Осторожно коснулся маленькой вершинки пальцем и погладил, вызывая возбужденное шипение сквозь зубы. Билл снова заерзал и попытался прикрыться, но это желание было неосознанным, потому что в глазах в тот момент загорелся огонь. Будто я нажал на кнопку, запуская в нем необратимый процесс. Он запустил пальцы в мои волосы, а я накрыл губами напряженную горошинку, заставляя с томным стоном выгнуться навстречу ласке. Он терся о меня, скулил, просил больше. А я все никак не мог оторваться от своего лакомства, увлеченно посасывал кожу. И они казались мне невероятно сладкими, молочными, до безумия вкусными, как нежные сливки. Накрыв правой рукой левую грудь с левой стороны, я почувствовал под рукой небольшой холмик, острый кончик которой пощекотал ладонь. Это заставило меня поднять голову и удивленно отнять руку. Мальчишеская плоская грудь стала походить на девичью. Совсем слегка, но все же. Билл, заметив мое недоумение, немного пришел в себя и попытался приподняться, уже осознанно прикрыться, стыдливо отворачиваясь. Но я не дал ему это сделать, укладывая обратно на мягкий ковер и снова приникая к соску. И через пару секунд он вновь застонал и… вскрикнул, когда мне на язык брызнуло молозиво. Я хотел было отстраниться, но он не дал, прижав мою голову к своей груди. Я только переместился к другому сосочку и с жадностью стал сосать в ожидании награды. Краем глаза я видел, как из оставленной мной ягодки в ямку на середине груди стекает мутно-белая капелька. Поддавшись любопытству, несильно, чтобы не причинить боль, сжал пальцами грудку, вызывая еще один всплеск. Моему восторгу не было предела, и я тут же принялся слизывать с его кожи сладкие капли. Этим вкусом невозможно было насытиться, меня было не оторвать от покрасневших горошинок. И только болезненный вскрик заставил меня отпрянуть и потянуться за поцелуем. – Прости… прости меня, мой маленький, – шептал я Биллу, а он ловил мои поцелуи, как снежинки, ртом. – Знаешь, какой ты вкусный? М? – протянул я, довольно улыбаясь, как кот, укравший сливки. – Теперь знаю, – смущенно ответил он и облизал губы. – Они так странно болят… – поделился он своими ощущениями, опустив ладонь на грудь и тихо зашипев, когда пальцы задели раздраженный сосочек, из которого по-прежнему текло. – Больно и… и приятно, – а я слегка нажал на второй, и он захныкал, елозя. – То-о-ом, – он хотел что-то еще сказать, но я заткнул его ротик поцелуем, наконец, нависая над ним всем своим сильным телом. Наше общее возбуждение все еще требовало своего. Слишком быстро прошел этот месяц, который показался нам одним волшебным сном. Слишком быстро наступил тот день, когда наши вещи, которые уже нашли свое место в этом домике, снова оказались в чемоданах. Слишком быстро их погрузили на приехавший за нами катер. Я в последний раз обошел комнаты, проверяя, не забыли ли мы что-то важное, и вышел к пристани. Билл стоял по пояс в прозрачно-голубой воде и, обнимая обеими руками живот, смотрел вдаль. Легкая туника была мокрой и облепила его тело, а влажные волосы спускались тяжелыми прядями на плечи. Я сказал парнишке, который подошел ко мне сообщить, что погрузка закончена, чтобы они немного подождали, и, скинув джинсы, вошел в воду, неспешно подходя к мужу со спины и бережно обнимая. Он не вздрогнул, только прижался ко мне и повернул голову. В его глазах плескался океан счастья, любви и легкой тоски. Я тоже буду скучать по этому месту. – Мы еще вернемся, – пообещал я, целуя его в висок. – Вместе с маленькими, – положил ладони на низ живота, ощущая его тяжесть. – Думаю, им тоже тут понравится, м? – Им уже нравится. Он улыбнулся и развернулся ко мне, обнимая за талию и прижимаясь щекой к груди, а животик уперся в меня и был таким… теплым. И вдруг я почувствовал это. Легкий, едва ощутимый толчок заставил вздрогнуть и затаить дыхание, сжав крепче в объятиях любимого супруга. Он лишь тихо пискнул и вздохнул, уткнувшись в меня носиком. А я боялся пошевелиться, снова и снова ощущая под упругой кожей активное копошение и легкие пинки. Билл поднял на меня горящие радостью глаза и расплылся в улыбке, поняв, что я наконец чувствую, как шевелятся наши крохи. Это вызвало такую волну нежности в моем сердце, что мне было просто необходимо срочно куда-то ее деть. Конечно, подарить ее тому, кто делает меня таким счастливым. А он принимал и умножал мою любовь на два, возвращая мне ее лавиной. Оторвались мы друг от друга, только когда капитан на катере в нетерпении посигналил нам, показывая на часы. И если мы не хотим опоздать, нужно пошевеливаться. Хотя мы оба не против остаться здесь еще хотя бы на день… Наш самолет поднял нас в воздух поздно вечером, когда солнце уже опустилось за океан, и снова Билл не мог оторваться от иллюминатора. Мне на миг даже показалось, что он вот-вот заплачет, но нет. Когда он повернулся ко мне, то я увидел только свет в его глазах. Без тени грусти. Он потянулся ко мне и выпросил поцелуй, после которого сказал то, от чего у меня мурашки по спине побежали: – Не важно, где… важно, с кем, – прошептал он и отстранился, не отрывая от меня взгляда. Я ничего не ответил, только укрыл его мягким пледом и ласково погладил по голове, видя, что моргает он все реже и реже. Пусть поспит, нам предстоит долгий перелет, а ранним утром мы уже будем дома. Перед тем, как заснуть, я вспомнил, что через пару дней нам нужно будет появиться у доктора Кауфмана. Наконец, мы узнаем, кто сидит у нас в животике. И кажется мне, что это обязательно будут… чудесные детишки. Германия встретила нас довольно теплой погодой, так что зря я заставил Билла надеть теплые джинсы и куртку. Он был сонный – восемь часов дремоты в самолете нельзя назвать здоровым сном, поэтому он казался только еще больше уставшим, чем вчера вечером после сборов и последней прогулке по Мале. Мне то и дело приходилось поддерживать его, останавливать, когда он, засыпая на ходу, едва не врезался в кого-то или во что-то. В зале ожидания нас встретили мои родители, которые первым делом обняли моего супруга, а не меня. Я даже ощутил легкий укол ревности, но мог их понять. Когда есть он, вокруг не существует никого. Меня оттеснили от него, заслоняя, и я, потеряв его из виду, едва не запаниковал. Вокруг столько народу, каждый из которых думает лишь о себе и может ненароком зажать, толкнуть или ударить хрупкое создание. И отец, заметив, что я нервничаю, отступил в сторону. Я тут же снова обнял Билла за плечи, а он поднял на меня глаза и ласково улыбнулся. – Я хочу домой, – тихо произнес он, опуская ресницы. Вскоре мы уже сидели в отцовской машине, и Билл засыпал у меня в объятиях. От машины до кровати я нес его на руках, ощущая вибрации: малыши ворочались в животике. А сам Билл только тихо причмокивал губками, обнимая одной рукой меня за шею, а второй сквозь сон поглаживал пузико. Мама помогла мне раздеть его, и они собрались уходить: – Надеюсь, заедете к нам на днях? – Думаю, да. Через пару дней нам надо будет к врачу, а после него, наверное, сразу к вам, – я уже и сам потирал глаза, и мама, поцеловав меня на прощание, уехала с отцом домой. В квартире было прохладно – сказывалось длительное отсутствие жильцов. Хотелось скорее нырнуть под теплое одеяло и заснуть, прижав к себе любимое тельце. Что я поскорее и осуществил, чуть ли не с головой накрывая нас обоих. Стало так уютно сразу, так спокойно, что я даже не заметил, как провалился в сон. А разбудил меня тихий голос, протяжно зовущий меня по имени. Я медленно открыл глаза и увидел сидящего рядом Билла, а встретив жалобный взгляд, резко сел, мгновенно просыпаясь. Я попытался обнять его, притянуть к себе, но он уперся ручками мне в грудь, со всеми силами отталкиваясь. Сказать, что я удивился – ничего не сказать. – Что случилось? – взволнованно спросил я, а он опустил дрожащие реснички и густо покраснел. – Билл? – подавшись к нему, я почувствовал вдруг, что простыни мокрые насквозь, и вздрогнул. – Эй, тебе еще рано рожать! – кажется, я начал паниковать. Вскочив с кровати, я схватил валяющиеся рядом джинсы и быстро надел их, уже прикидывая, сколько времени в столь ранний час понадобится, чтобы доехать до больницы. – Я не собираюсь рожать, – пробормотал он, и я замер с футболкой в руках. – Я просто… просто… я не успел, – он виновато опустил голову, и, кажется, ему было очень стыдно, потому что даже кончики ушей были насыщенно-красными. – Что ты не успел? – я ничего не понял и сел обратно на кровать, а сердце все еще бешено колотилось. – Не успел проснуться и встать, – он говорил все тише, а я все больше хмурился. – И вот, – он поерзал на мокром и натянул одеяло на плечи, кутаясь в него. Повисло молчание. И хотя я был уже вполне бодр, соображал еще слабо. И чтобы понять, что же на самом деле произошло, мне понадобилась целая минута. Мокрые простыни, алые щеки моего супруга, раннее утро, когда просыпаешься и хочешь только одного… дойти до туалета и скорее вернуться в постель*. Я прикусил губу, чтобы сдержать рвущуюся улыбку. Я почувствовал невероятное облегчение, и засмеяться хотелось именно от этого, а не потому, что ситуация была забавной. Разве я имел право обидеть свою любовь? Поэтому я схватил его в объятия и, игнорируя все протесты, прижал к себе. Через секунду он смирился и уткнулся мне в плечо, обняв за талию. – Прости, пожалуйста… – услышал я едва разборчивые слова и чмокнул черноволосую макушку. – Все в порядке, ничего страшного. Это ерунда, – я поднял его лицо и коротко поцеловал пухлые губки. – Мне мокро, – пожаловался он, снова начиная ерзать. – Так что же ты сидишь? – воскликнул я, вставая и помогая ему подняться. – Так что же ты меня держишь? – вот и улыбка появилась на его губах, вот и огонек во взгляде вновь загорелся, и он счастливо взвизгнул, когда я подхватил его на руки и понес в ванную. Через час мы уже сидели на кухне и завтракали пиццей с молоком. Странное сочетание, но Билл уплетал за обе щеки, а я, осторожно попробовав, понял, что вполне можно есть. Весь этот день мы провели дома, практически не поднимаясь с дивана в гостиной. Зарылись в подушки, смотрели фильмы и поглощали все, что было в холодильнике – мама позаботилась и набила его вкусностями к нашему приезду. Конечно, пришлось позвонить в агентство и заказать разовую уборку, чтобы кто-то – только не мы – отнес наш матрац в химчистку. А также заказать новый, так как три дня спать на диване я не хотел, а Биллу это и вовсе вредно. Поэтому как только нам его привезли – ближе к вечеру, – мы перебрались в спальню и продолжили наш домашний кинофестиваль уже там. В том же режиме прошел и следующий день, когда мне позвонил доктор Кауфман, уточнил, приехали ли мы с отдыха, и назначил встречу на следующее утро. Когда я сказал об этом Биллу, он вдруг о чем-то задумался, глядя в экран невидящим взглядом. – Представляешь, – через несколько минут молчания вдруг произнес он, – уже завтра мы узнаем, кто они. – Я и так знаю, – уверенно ответил я, а он поднял удивленные глаза на меня, и в них читался вопрос. – Наши дети, кто же еще, – пожал я плечами и чмокнул его в висок. – Разве ты не хочешь мальчика? – Хочу, – кивнул. – И девочку хочу не меньше. Пол ребенка ведь не определяет то, как сильно я его люблю. Он определяет, будешь ты в магазине покупать голубые штанишки или розовые платьица, вот и все. Я… – хотел сказать что-то еще, но увидел, что на глаза моего мальчика наворачиваются слезы. – Ты что? Я что-то не так сказал? Билли? Что? – а он только замотал головой, встряхивая волосами, и продолжал беззвучно плакать, лишь изредка всхлипывая. Я обнимал его, укачивал, шептал что-то глупое и ласковое, даже тихонько напевал. – Я так счастлив, – в один миг слезы высохли на его щеках. – Я так тебя люблю. – он потянулся ко мне, приоткрыв губки, но едва я наклонился к нему, пискнул и чуть отпрянул, укладывая ладошки на живот. – Вот, и они тебя любят… папочка, – и это было сказано с такой нежностью, что и я не удержал слезу, чувствуя ее соленый вкус. Но несмотря на мои слова, которые не были ни капли фальшивыми, я очень хотел знать, кто у нас растет. Это просто любопытство, терпеть которое нет сил. И я, сидя в коридоре – Билл попросил меня подождать тут, – практически подпрыгивал на месте и пытался услышать, что происходит за дверью. Но оттуда доносилось только мерное гудение аппаратуры. Когда Билл вышел из кабинета, я вскочил и уставился на него, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. А он с широкой улыбкой смотрел на меня, не подходя ближе, и наглаживал пузо, заставляя меня все больше нервничать. – Ну же, говори скорее! – не выдержал я и притянул ближе, а он прильнул ко мне, и я тут же остыл, обнимая хрупкие плечи. Несколько секунд – или несколько минут – мы стояли вот так обнявшись, я чувствовал его сердцебиение… Сердцебиение? Нет, ритмичные удары ножкой, которые заставляли покрываться мурашками, а собственный пульс учащался. Но эти толчки так успокаивали. Я чувствовал их, знал, что они там, наши… – Мальчики, – у меня ноги подкосились, когда это слово ударило меня по голове, будто небо на меня рухнуло. – У нас будут мальчишки, Том. Слышишь? Том? Милый, ты рад? – не знаю, сколько он меня тряс, пока я не пришел в себя и не осознал, что уже сижу на диване, дрожащими руками прижимая его к себе. Я смотрел на него и не смог больше выдавить из себя ни слова, кроме едва слышного, будто на последнем дыхании: – Спасибо… Мы еще почти час провели, гуляя в сквере рядом с клиникой, потому что держать руль я был не в состоянии. У меня дрожали руки, сердце колотилось в груди от счастья, а Билл, как котенок, прижимался ко мне, не отпуская ни на миг. Разве что не мяукал. А я не отказывал ему в ласке: обнимал, целовал, гладил по волосам и тискал, отрывая от земли. Но вскоре он устал, и мне пришлось взять себя в руки. Пока он усаживался поудобнее на заднем сидении, я позвонил родителям и сообщил, что мы скоро будем у них, чем несказанно обрадовал – особенно маму. Через полчаса мы въехали во двор двухэтажного дома за городом. Нас там ждали: мама вышла во двор, кутаясь в шаль, а отец выглядывал из двери, что-то строго говоря ей. – …простудишься, – услышал я, подойдя ближе, когда он вышел с ее полушубком в руках и накинул его на ее плечи. Мои родители до сих пор любят друг друга так же, как в юности, и это дает мне надежду на будущее. На наше с Биллом будущее. И я неосознанно обнимаю своего мальчика крепче, а он только улыбается, входя в дом, где его принимают, как родного. Он неотъемлемая часть меня, а значит, часть нашей семьи. Нас ждал вкусный обед, приготовленный мамой, которая то и дело подкладывала Биллу добавку. А он и рад был съесть не только свою порцию, но и мою. Могло создаться впечатление, что я вовсе не кормлю его, если бы не живот, мешающий нормально сидеть за столом. После чая с домашним вишневым пирогом мы переместились в гостиную. Там мы долго разбирали немаленькую сумку с подарками, привезенными с далеких островов. Потом папа принес свой ноутбук и потребовал фотографии, которые, кажется, интересовали их гораздо больше, чем расшитый шелк и изысканные коралловые статуэтки ручной работы. Просмотр нашего электронного фотоальбома затянулся до позднего вечера. И только теперь я осознал, что большую часть его занимает исключительно Билл. Задумчивый или улыбчивый, возбужденный или сонный, мило взъерошенный с утра или соблазнительно страстный в сумерках жаркой ночи. Я смотрел эти кадры и будто заново переживал те моменты, в которые они были сделаны. Но когда на экране появилось то фото, которое я сделал ранним утром после сладких ласк, когда Билли был утомлен и так нежно улыбался, в паху потянуло. Папа с легкой улыбкой смотрел на фотографию, а мама – хитро – на меня. Мой же супруг сидел с таким видом, будто это и не он вовсе в белых простынях под лучами солнца, такой сладко-желанный, невероятно сексуальный и любимый. – Я бы на твоем месте никому эту фотографию не показывал, – произнес отец, отведя взгляд от экрана. – Да и самого Билла… – Генрих! – ревниво воскликнула мама, глядя на него с игривым возмущением. – Он прав, – вклинился я. – Вокруг слишком много хищников… – Кто бы говорил! – захихикал вдруг Билл, обращая на себя внимание. – Не напомнишь, кто флиртовал с той блондиночкой в ресторане, пока я сидел на острове и ждал, когда ты привезешь мне мел? – тут я покраснел, ощущая на себе непонимающие и даже осуждающие взгляды родителей. – Она сама подсела ко мне, я просто ее красиво отшил, – попытался я оправдаться, чем вызвал смех мужа. – Очень красиво, – продолжал он, хихикая. – У нее же шок был. Она наверняка мысленно уже выходила за тебя замуж. – Она видела кольцо, – я покрутил обручальное на пальце, глядя в сторону. – Сама нарвалась на женатого и получила свое, – я многозначительно посмотрел на него и выгнул бровь. Билл перестал смеяться, нежно улыбнулся, положив свои ручки мне на грудь, и придвинулся ближе, прижимаясь. Он так ласково ткнулся носом мне в ухо, что у меня мурашки пробежали от затылка вниз по спине. Я погладил его по пояснице и положил ладонь на упирающийся в меня животик. Мальчики спали внутри, и я чувствовал только его дыхание. – Давай скажем им? – спросил я тихо. Родители с любопытством на нас уставились, услышав это, а Билл только кивнул и положил голову мне на плечо. Еще несколько секунд я собирал мысли, которые снова разбежались от осознания, что совсем скоро я стану отцом. Не просто отцом… – Нам нужна пара мужских имен. Поможете? У нас будут двое пацанов, непременно сорванцов. И одновременно очень ласковых, которые будут любить моего мальчика так же сильно, как и я. И даже еще сильнее. И я, наверное, буду втайне ревновать. Эти мысли вызвали улыбку. Я зарылся пальцами в мягкие волосы супруга, поцеловал его в макушку и поднял взгляд на родителей. Мама плакала, а отец обнимал ее и сам почти дрожал от бушующих эмоций. Когда первая волна спала, они сели по обеим сторонам от нас и обняли. Мы молчали, а Билл поднял голову и заглянул мне в глаза. В них я увидел то, что чувствовал и сам. Этот огонек в груди. Огонек понимания, что у нас есть все, что нужно для счастья двум любящим друг друга людям. Разве что… еще бы маленькую дочку. Но подумаем об этом чуть позже. _______________ * Легкое недержание у беременных считается нормальным физиологическим состоянием, которое проходит через 6 месяцев после родов. Это вызывано тем, что происходит расслабление связочного аппарата таза. То есть связки и мышцы тазового дна растягиваются.