...обжалованию не подлежит

Москва и не только. 2006 год по альтернативному летосчислению. Всем надо было расслабиться. Любыми способами и срочно. Так что никаких «но» он не слушал. — Проваливайте. — Это неуставные отношеньки, товарищ полковник. — Я купил тебе билеты, как обещал. Взяла и пошла. В кино, — она ждала, что Старший улыбнется, но начальственная физиономия была как обычно: мрачная, изрезанная старыми метками, без выражения. В темно-зеленых, равнодушных глазах — глухая непролазная топь. Ноль эмоций, фунт презрения. — Ты со мной в гляделки играешь, Ань? — голос Старшего глуховатый, низкий, без точеных казенных отзвуков стали, все равно вызывал легкую оторопь, — так ты ставку сделай. На интерес только дети играют. — Я хочу Макса позвать... — И? — Ну... — Я знать не хочу. — Ладно. — Если начнете разборки в моем отделе выгоню обоих. — Разборки? — Ну знаешь, отношеньки, как ты их называешь, — Старший тоже устал, но его выдавал только участившийся нервный тик, делавший его каким-то беззащитным. Беззащитным? Старшего? Бред. Аня кивнула. — Так у меня есть Кысь. Кысь все проблемы в отношениях решает. — Вот и славно. Макс собачек любит... — Может, я хоть отчет помогу писать? — Проваливай. — Спасибо, товарищ... — И до понедельника без надобности не появляйся. Ни ты, ни Максим. Все стихло. Только что-то слушал в наушниках за своим столом Крот. Судя по монотонному бормотанию — Эхо Москвы. — Топай домой, Андрей Палыч, — Нечаев сел на стул рядом. — Не хочешь выпить, Денис? Все-таки такое дело закончили, — Крот вытащил один наушник и уставился черными стеклами очков на начальника. Словно и вправду смотрел, тяжело, вопрошающе, но без особой надежды, — я думаю тебе сейчас нужна какая-нибудь компания. — Я в порядке. — Мы все в порядке, Денис. Ты, я, Максим... Только его симпатичную морду лица, я так понял, чуть чуть подрихтовали, но ранения, полученные в честном поединке с врагом, любого красавцем делают... Все в порядке. Серьезное дело закончили. Комитету нос утерли. — Мы не закончили. — Я знаю. Но до понедельника мы закончили. Нечаев пожал плечами и встал, выпрямился во весь свой гигантский рост. Черный, бритый наголо, жутковатый, со следами профдеформации в промороженных до дна глазах. Крот усмехнулся, задрал седую голову, словно рассматривая его, снизу вверх: — Ты болен, Денис. — Недоказуемо, дорогой профессор. — Пойдем выпьем. — Ты сам знаешь... — Молочный коктейль? — Тебя подвезти? — Пожалуй я доползу до «Белфаста», он за углом. — Чудно. — Сам куда? — Домой. — Домой... Крота это слово повеселило, но он не стал настаивать, взял свою трость и легко, ловко, словно и не слепой вовсе, проследовал к выходу. — Если передумаешь, я там до утра. — Договорились. Стало пусто. Он закрыл офис, выключил везде, кроме кабинета, свет, снял плащ и сел за компьютер. «Домой»! Само собой, Крот с его сверхъестественным чутьем не поверил в это жалкое вранье. «Ты болен». Нужно было написать отчет и просмотреть вопросники Монтгомери-Асберга, шкалу Бека и прочую хрень, которую завтра утром ему придется в который раз без запинки и заминки сдавать на пятерку. Иначе профнепригоден. «Игнатова Елизавета Игоревна 47, психиатр, психотерапевт. Стаж 25, в богодельне при ФСБ — 10.» Эту дамочку он последние два года видел чаще, чем свое отражение в зеркале. Раньше ее успешно дублировала Оля Протасова. Майор Протасова. Это были сложные времена, но теперь... Кстати, теперь ему дадут другого надзирателя или оставят как было? С Олей вышло некрасиво. Особенно момент, когда он на нервах цапнул ее за локоток и начал задавать тупые вопросы. Сам себе так бы и врезал по морде. «Это ты потому, что у нас не вышло?» Гнида ты, товарищ полковник. Ничего у них не вышло бы даже будь он при прошлой своей светлой и чистой башке. Оля — здоровая, зрелая женщина. Умная, красивая, такая что дух захватывает, себе на уме. Карьеру сделала сама, без бати в комитете и думе. И Денис Владимирович Нечаев. Под большим вопросом гражданин. Со времен взрыва на Алексеевской. Со времен, когда он отправил на смерть своего сына. Младшего лейтенаната. Егора Денисовича Нечаева. Просто сказал: — Твой выход, профессор. «Профессор», так его называли в офисе... Потому что умный мальчик. Умный по-настоящему, а не фитюлька понахватавшая по верхам всякой модной дряни... Замечательный парень. Словом... Что он там еще приводил в противовес замечательной, красавице Оле — майору из отдела внутренних расследований? Урод. Контуженный. На постоянном учете в психиатричке, с убыточной в хлам, независимой группой от которой проблем у конторы больше, чем толку. С долгами после развода. С подозрением на профнепригодность. С этим поганым тиком, который уже замучил его до приступов яростного желания выдрать себе глаза.... Вот такой вот мезальянс. Конечно, у них бы ничего не получилось. Но Денис Владимирович обладал неудержимой страстью к приключениям с тяжелыми осложнениями и влюбился. Как мальчик. Как идиот. Понятно так влюбился. И все уже должно было кончиться крайне плохо, потому что на рабочем месте заводят страстные романы только последние кретины... В общем, когда до постели оставался всего один шаг с поворотом, а внутри все ходило ходуном так, что печень со всей дури наскакивала на сердце, а сердце норовило вынести с грохотом ребра, он вдруг остановился и сказал ей: — Давай-ка отвезу тебя домой, Ольга Владимировна. И отвез. Она ему этого не простила. Он бы и сам такое не простил. А довершил он общее мнение о себе, как о последнем ублюдке, начав задавать тупые вопросы. Он подумал позвонить ей и извиниться, но представил, что вот сейчас она заваривает кофе на своей уютной кухне в старом доме на Пресне, бормочет телевизор, мурлычет белый кот. И какой-то мужик разливает розовое вино по бокалам на тонких ножках... Представил и убрал телефон в карман пиджака. «Ты болен». Психанул в запале, а надо бы следить за собой. Тут психанул, там сорвался и здравствуй управление М, четвертый отдел, а то и пенсия по состоянию здоровья. Умнее надо быть. Осторожнее. Он открыл вкладку с шаблоном отчета и осознал, что смертельно устал. — Надо, Федя, надо, — сказал сам себе и усмехнулся невесело. Только не домой. Только не в ипотечную двухкомнатную пустоту, без души и без истории. В кармане заиграла идиотская песня про Коламбию Пикчерс, которая не представляет. Анька каким-то чудом поменяла ему мелодию звонка. Сукина дочь! Наверняка на спор. Азарт ее до добра не доведет. По шее в понедельник точно получит. — Да? Звонящий не торопился. — Слушаю. — Нечаев? Ну привет. Голос у нее с годами не изменился, такой же низкий, насмешливый, с чуть слышной хрипотцой. — Я думал, ты умерла, — сказал он спокойно, — или сидишь. — Не надейся, — она хмыкнула и выдохнула в трубку, так что бросивший курить Денис Владимрович потянулся к правому карману. Там много лет лежала зажигалка «бик» и вскрытая пачка. Иногда Родопи, иногда Мальборо, а последние годы ЛМ... «Любимые ментовские», как шутил генерал Воропаев из «Дома поросенка» на Житной (ибо сказано в писании, что дом поросенка, должен быть крепостью). Она курила. Повисла странная, мучиельная пауза. — Ты в Москве? — равнодушно спросил Нечаев, просто чтобы не молчать. — Не надейся. — Что тебе нужно? — Должок. — Вовремя. — Ну а что? Долги нужно отдавать в любое время дня и ночи, Одуван. — Валяй. Излагай. — Я хочу чтобы ты прикрыл моего мальчика. — Это криминал? Женщина, которая позвонила ему в половине первого ночи, была способна устроить любые, даже самые убийственные проблемы. — Это мой сын, дурак! — Криминал? — Нет, но он очень талантливый мальчик. Пишет коды, делает программки разные. — Криминал? — устало повторил Нечаев, — к чему мне готовиться? — Он уже сидит у тебя, там... На Шаболовке. Ты ведь теперь на Шаболовке живешь? Только ты ведь домой не торопишься. А ты поторопись. Он случайно перешел дорогу каким-то злым дяденькам и мне надо чтобы он пожил у тебя. — Криминал? — Нет, просто дурная компания. Прикрой. А я сдам тебе еще одного человечка Хадида. Сплошная выгода. Оперативный позывной у этой безумной был «Гюрза», она работала на ГРУ еще со времен царя Бориса. — Хорошо, — мрачно сказал Нечаев, выключив компьютер, — уже еду. Он был ей должен. — Не знал, что у тебя дети... — А то я не человек, Денис Владимирович, — она усмехнулась, и он вспомнил ее большеротую, цыганскую физиономию с цепкими, ледяными черными глазами. Ничего человеческого. Ни одной слабости. Сердце — пустышка и льдышка. — Еду. — Он поживет у тебя месяцок. Ты ведь один сейчас, да? — Да. — Отлично. Все очень хорошо. Только проследи, чтобы он в интернете долго не торчал. У тебя со связью ведь все штатно? — Все штатно. — Ну и ладно. Проследи. Не хочу, чтобы он зрение посадил. — Как зовут? — Ванюша, — сказала она с особой нежностью, — Иван Олегович. — Понял. — Я на связь выходить не буду и ты меня не дергай. Человечка своего получишь по нашему старому каналу. Ой, забыла спросить... Как дела-то, Одуван? — Нормально. — Все, тогда. Обнимаю. Ванюше привет. Васильев из сто шестой очевидно напился в пятницу, так что воткнул на его законное место свой битый гелендваген. Нечаев посмотрел на черную машину с отвращением и поехал в глубину двора, к помойке, парковать казенный хаммер у свалки чьих-то старых окон. Парень сидел возле обшарпанной фигурки Мальвины на детской площадке перед подъездом. — Иван? — сухо спросил Нечаев подойдя со спины. — О, — весело отозвался тот, обернувшись, — дядя Денис? Мама мне про вас всякое рассказывала. Пойдемте домой, жрать охота. Я бы пиццу заказал. Денис Владимирович смертельно уставший, издерганный в хлам собственными внутренними демонами, в половине второго ночи, в слепом свете фонаря рассмотрел лицо молодого человека и за долю секунды понял, что проблемы грядут нешуточные. Не смешные совершенно. Его сугубо личные большие проблемы. «Только этого мне не хватало...»