...обжалованию не подлежит

— Маман говорила, что вы «герой-любовник», дядь Денис, — у парня был дважды сломан нос, и недавно прооперирована губа, но все равно он выглядел как призрак из прошлого. Наглый, болтливый и громкий, как мать. Вызывающе, бесстыдно красивый, как отец. «Сука...» — безнадежно подумал Нечаев, лишь на мгновение вынырнув из трясины своей тяжелой, затяжной депрессии и ощутив приступ хорошей, здоровой, чистой ярости, — «Ай да Гюрза... Браво!» — И? — Я просто мечтал узнать, что такое по ее мнению герой-любовник, — он жевал дрянь из какой-то псевдоитальянской ночной шарашки, которая доставляла свою продукцию «по всей Москве 24 часа». Отрава пахла неплохо, так, что Нечаев вспомнил, что не ел с утра, — маман, конечно, женщина особенная, но я в шоке. Он ухмыльнулся, запил кусок пиццы колой прямо из горлышка, и уставился своими темными веселыми глазами на Нечаева. Денис отвел взгляд и поморщился. — У нее интересный вкус, ага. У вас был секс? — Что? — Ну... перепихончик, я не знаю... Когда она сказала, что я буду жить в Москве у какого-то «старого друга» я подумал, что вы мой отец. — Нет, — слишком резко прервал этот монолог Нечаев, — нет. Ты можешь есть молча? — «Нет, не было секса»? — развеселился Иван Олегович, с еще большим интересом разглядывая «дядьДениса», — или нет, не вы выписали мамке этот охрененный сперматозоид? — Жри молча, — негромко, но жутко приказал Нечаев, уставившись парню в глаза своим «фиренным рентгеном», как называл этот взгляд Макс. — Вот черт, — Иван перестал жевать и смешно выпучил карие бесстыжие глаза, — понял! Ух! А вы горячий, дядь Денис. Не делайте так больше, а то у меня только одна пара штанов. Неприлично выйдет... Ну, ладно... Я же шучу. Я просто обаятельный неврастеник. Все неврастеники всегда шутят, так мы прячем смущение. — Тебе сколько лет? -Двадцать семь. А вы думали я малолетка, да? Все думают. Упс! «Твою мать...» — внутри что-то оборвалось. Что-то замшелое, старое. Тех времен, когда вихрастый младший лейтенант только начинал учить матчасть, только пробовал на вкус дерьмо из бездонного чана, который ему предстояло жрать годами, — «какая же ты стерва Гюрза...» Это было бы смешно, если бы Нечаев вообще мог смеяться. — Мне надо работать. Поешь и ложись спать. Полчетвертого. — Я сова. Как вы. Иван взял коробку с оставшимися двумя кусками и положил на стол рядом с лэптопом Нечаева. — Отличная жрачка, кстати. У нас... Ну там, в ебенях за МКАДом, такое не делают. Только замороженные в сельпо продают. Из глубокой заморозки. Такие знаете блины с едой, сделанные еще при дедушке Ленине. Не исключено, что из него самого... А вы, значит, полковник? — Да. — Сьешьте. Полковникам такое можно, — он бесцеремонно облокотился на плечо Дениса и заглянул в монитор, — какое старье у вас стоит. И что, ФСБ такое одобряет? Мне маман сказала, что у вас тут типа божественная выделенка, типа даркнета для своих. А это... смешно. Вы настоящий полковник, дядь Денис? Наглец выдохнул Нечаеву прямо в ухо, так что по спине пронеслись табуны озверевших горячих чертей. — Ложись спать и не суй свой нос в чужой вопрос. Два раза тебе его уже ломали, я могу начисто оторвать, веришь? — Конечно, — развеселился Иван, продолжая согревать дыханием бритый висок Нечаева, — вон у вас какие ручищи. Вы меня можете в узел завязать и даже не запыхаетесь. Прикольно будет. Как в йоге. Асана дяди Дениса. Но я серьезно, что за допотопный софт? Как вас еще враги не вскрыли? А что это вы делаете? А! Тестики! Прикольно! У вас шизофрения или депрессия? — Спать. — Давайте вместе, а дядь Денис? В честь знакомства. Я смотрю, у вас с мебелью негусто. Хотите я вам скажу, что у вас? — Нет. — Недосып, — усмехнулся Иван и стянул через голову серый, крупной вязки свитер, — и еще кое-что, но боюсь вы мне и вправду нос оторвете. Мать вас за это убьет. А вы мне уже начали нравится. Он снял джинсы, зашвырнул их в угол и улегся на матрасе ровно посередине. Денис посмотрел на него внимательно. И в очередной раз обругал Гюрзу. И себя. И свое поганое нутро. — Что смотрите? Симпатичный я? Только обожрался и теперь пузо не втянуть. Вообще не втягивается, блин! Как беременный тюлень! — Ты похож на своего отца, — Нечаев отвернулся и уставился в чертов тест-опросник Бека. — Вы скажите, что у вас гастрит, — Иван зашуршал одеялом, — иногда симптомы совпадают. А у кого сейчас не гастрит? И если не поспите, вас точняк запрут в дурке. Вы похожи на конченного психа, дядь Денис. Поешьте и ложитесь, а? Я вам как доктор говорю. Я в психушке от армии косил, я все про это знаю! Нечаев посмотрел на пиццу с отвращением, но взял остывшую дрянь и откусил. Сначала встала комом в горле, но затем прошла и показалась чем-то невероятно вкусным. Как будто он не жрал век. — Класс ведь, а?! — парень хлопнул ладонью по матрасу, привлекая к себе внимание, — и там перчики халапеньё. Офигенная штука, от нее член стоит как стальная шпала. — Ты можешь заткнуться, Иван? — Нет, а что? — Ладно... — Ого, вот так просто? «Ладно». Да вы просто супер, дядь Денис! Железный человек. — Спать! — Не могу. У меня бессонница на новом месте. Денис Владимирович взял эту квартиру в старом фонде потому что был не в себе. И без денег. Его зарплата не позволяла роскошных дворцов на Тверской или даже приличную двушку в новостройке чуть ближе, чем в жопе мира. Но в принципе, на эксклюзивный ипотечный кредит он мог рассчитывать легко. — Продай тачку, — говорили умные и экономные. — Она казенная. — Продай почку, — говорили шутники. — Какого хрена, ты, матерый фсбшник и копейки считаешь? Что взяток не берем, хотим чистенькими в рай войти? — Ржали сбоку припеку. Как бы им объяснить, чертям, что и взяток не дают, и работа не хлебная. На премию от парижского дела взял в лизинг юрлицом, от конторы, машину, на которой не стыдно было пробки таранить в случае чего. Остальное ушло Екатерине на лечение матери. — Не говори, что полканы в вашей богадельне карманы штопают. Денис Владимирович на инсинуации отвечал вежливо, ровно и без эмоций. Иногда говорил ласково, как с умственно отсталыми. — По-разному. Не все полковники одинаково полезны. Взял квартиру пустой и полуразрушенной. Пришлось вложить состояние в ремонт стен. Облюбовал одну комнату под кабинет. Купил стол, кресло, чтоб работать дома. Вторую определил под спальню. Думал купить кухню потом. Со встроенной техникой. Красивую. Но потом вспомнил, что Катя от него ушла навсегда и готовить на этой кухне будет разве что полк тараканов... В общем, поставил микроволновку на широкий подоконник и купил холодильник. Стол, два икеевских табурета и две тумбочки, мойка сушилка... Все равно вышло много бессмысленного дерьма. Спальня, впрочем, так и осталась пустой и гулкой. Только посреди комнаты стояла гладильная доска с утюгом и стойка с вешалками для пиджаков и рубашек. В кабинете сначала планировал шкаф для книг, сейф для табельного и может быть диван, на случай гостей. Но все планы держались ровно до очередного приступа тоски. Тоска была страшная, безжалостная. Он усилием воли справлялся с ее черной трясиной только в офисе. Ребята привыкли, что он не весельчак и не замечали никаких особенных странностей Старшего. Суровый? Как обычно. Взгляд тяжелый? Удивили тоже мне! Не болтлив? Как будто он был когда-то звездой ток-шоу! Ничего особенного. Но если приходилось уезжать домой... Когда никто его не видел, он мог часами сидеть и смотреть в стену, пытаясь всплыть с мутного илистого дна своей черной, неизбывной тоски. Забавно, что из ступора его иногда выводило острое, яростное чувство вины. И посттравматический тик, когда веки опухали от постоянного нервного моргания. Иногда начинала болеть, изрезанная осколками двери с надписью «Вход», щека. Иногда он видел, как исчезает в яростной вспышке красивое, сильное и молодое тело его мальчика. Его умного, веселого и благородного профессора. Сережки. Сереги. Серенького. И тогда сознание, отталкиваясь от черного, вязкого дна, медленно всплывало на поверхность. Денис Владимирович плакал сухими глазами, сглатывал обожженным горечью горлом и с трудом возвращался в реальность. Елизавета Игоревна была уверена, что ему пора впаять диагноз и отправить на освидетельствование к Петру Абрамычу Коневскому в Гиляровского, но каждый раз полковник Нечаев от нее ускользал. — Как вы это делаете, Денис Владимирович? И, главное, зачем? Он улыбался ей чуть застенчиво, ласково и спокойно. Как учили еще на первом курсе при допросах подростков и беременных женщин. — Все дело в том, Елизавета Игоревна, что вы поклеп на меня возводите, — это звучало нежно и иронично, как тонкая интеллигентская шутка, — а даже если бы были правы, то не так уж я плох, чтобы не справляться со своим делом. Могу вам статистику представить. Если хотите, попью ваших травок. Или гимнастику какую-нибудь дыхательную поделаю. И ей приходилось, скрепя сердце, выпускать эту рыбину обратно в океан. — Если бы вы получили хорошую терапию, Денис Владимирович, вам бы стало легче. Совершенно точно. Сейчас психиатрия рванула в прогресс семимильным шагами. Теперь никаких карательных методов и сульфазиновых крестов. — Мне хорошо. Поговорю вот с вами, тестики ваши потыкаю — и человеком себя чувствую. Спасибо, доктор! Он купил в Теплом Стане толстый и большой икеевский матрас, бросил его на пол в кабинете. И теперь, когда тьма и отчаяние захватывали его существо, заполняя каждую пору доверху, он мог встречать эту жуткую армию лежа. Со всеми удобствами. И с белым, идеальным натяжным потолком над головой.