...обжалованию не подлежит

Трубку взяли не сразу. Нечаев успел спустится на парковку и сесть на заднее сидение хаммера. Данила обернулся, чтобы получить маршрут, и тут в трубке раздался знакомый чуть придушенный зловещий баритон: — Да? — Ты выпить вроде хотел, Мирза, — очень спокойно, почти ласково напомнил Денис Владимирович, — давай завтра в пять на Сретенке в «Дружбе»? — Ты меня, дагестанца, позвал чебуреками водку закусывать? — на том конце усмехнулись едва слышно, но с убийственной иронией. — Опасный ты человек, Старший. Монстр. — У меня есть к тебе дело, так что не только водка с чебуреками, но и компот из сухофруктов и булочка с маком тебе будут. Завтра в пять, Мирза. Принято? — Принято. Что ты задумал, Старший? — Тебе понравится, Мирза. Будем систему ломать. — Вот же... Ну до завтра тогда, командир! — В контору, — скомандовал Нечаев, дав отбой, — и в аптеку надо. Знаешь какую-нибудь по пути? — Ну так на Маросейке большая есть, — отозвался Данила заводя мотор, — через две минуты будем. — Отлично. Сможешь там подождать? — Само собой. Можно будет бочком на тротуар встать... Как ни странно, дождь прекратился и в сплошной свинцовой серости над головой даже наметился крохотный разрыв, из которого немедленно пробился сиротливый закатный луч. У входа стояла единственная сонная бабуля, закутанная, кажется, во все свои самые теплые вещи, перед ней, на ящике из под апельсинов, лежали последние ноябрьские астры. Сиреневые, как будто немного застиранные, но аккуратно завернутые в нарядный полиэтилен. Нечаев отдал за них пятьсот рублей, на попытку дать сдачи покачал головой. — Холодно. Идите-ка домой, хорошо? Народу на центральной аллее было как в Троицу, так что Денис Владимирович почти сразу свернул вправо. Ваганьковское, густо населенное, присыпанное пластиковыми цветами и богатыми разномастными венками, вызывало у него тяжелую, глухую, какую-то похмельную оторопь. На задворках сознания затаенно насторожилась черная, голодная дрянь, готовая чуть что пожрать целиком его сознание. Виновен. Приговор обжалованию не подлежит. Он был здесь последний раз четыре года назад. Сжимал неловкими пальцами трясущиеся катины плечи. Она плакала беззвучно. На мокром лице никаких эмоций, только искусанные в кровь губы дрожали по-детски. Он попробовал ее обнять, но скорее интуитивно, чем физически ощутил, как она вся сжимается от каждого его прикосновения. Тогда тоже внезапно вышло солнце. Нечаев еще раз свернул влево и практически вслепую нашел нужный проход. Все было прибрано. В пластиковой белой вазе поникли засохшие гвоздики. Мокрая скамейка, столик выкрашенный в темно-бордовый цвет. И плита. Простая. Из серого гранита... ...Комитет предлагал оформить все официально, торжественные похороны, памятник, место на своем кладбище, но Катя отказалась. Категорически. «Не хочу я никаких... ваших денег... » ...внизу под последними датами еще оставалось место на двоих. — Привет, — тихо сказал Денис Владимирович в розовато-серые мокрые ноябрьские сумерки, — я пришел... Где-то между деревьями плеснул ярким светом фар автомобиль. Нечаев на секунду зажмурился и вдруг почему-то вспомнил Новый год. Заканчивался восемьдесят третий. И Гришин, тогда еще чернявый, недавно женатый по второму кругу и очень этим гордый, достал ему по зверскому блату два билета на елку в Большой Кремлевский. Катя за сутки перед великим походом к главному советскому Деду Морозу слегла с ангиной, а бабушка уперлась: — У ребенка должен быть отец! Руки в ноги и пошел. И вот, за семь часов до самолета в Тбилиси, где его ждали тонны бумаги от Верховного суда и завершение расследования по ТУ-134, Денис Владимирович держал за руку восторженного Сережку, который комментировал буквально все происходящее. — Пап, пап, смотри а это настоящее золото? Пап, а этот Дед Мороз может исполнить желание? Он настоящий? Пап, а где живет генеральный секретарь? А у него там есть ванная? А можно посмотреть? А она золотая? Пап, а подарок дадут? А можно мне съесть две конфеты? А три? Чтобы было лучше видно, Нечаев встал в проходе во весь свой гигантский рост и посадил на плечи хлопающего в ладоши Сережку. Билетерша в нарядном синем костюме бросилась было их усаживать, но отчего-то передумала, махнув рукой. Потом был хоровод в фойе и красивая железная коробка полная всяких сластей. В трамвае Сережа деловито выкладывал свои сокровища на колени отцу и планировал кому что достанется. — А эту с красной звездой бабушке, правда? — Съешь сам, — ласково усмехнулся Нечаев. — Нет. Надо делиться, — сурово мотнул головой Сережка. Денису Владимировичу досталась большая яркая конфета с летчиком и гусем. — Потому что ты полетишь на самолете, — веско заявил Сережка, — пап, а когда ты вернешься мы пойдем на хоккей? — Пойдем. «Куда ты захочешь. Всегда.» Держались за руки переходя дорогу. — Я не боюсь, просто Вера Викторовна сказала, что дорогу нужно переходить так, — и он крепко сжал большую папину ладонь. В той новогодней железной коробке еще долго хранились какие-то солдатики, куски цветного оргстекла, камушки с дыркой с пляжа в Алуште. Все невообразимые ценности Сергея Денисовича. Астры в белой пластиковой вазе почему-то смотрелись не печально, а как-то озорно. Их поблекший, немного застиранный цвет внезапно заиграл в розоватых сумерках. — Я скучаю, Серенький, — проговорил тихо Нечаев, сев на корточки и положив ладонь на холодный, мокрый гранит, — скучаю... Ни одного подходящего, хорошего, нужного слова так и нашлось. Он отпустил Данилу до понедельника, сказал Кроту, чтоб гнал всех из офиса, на что Андрей Палыч только хмыкнул иронично. — Ты сам себя до понедельника отпусти, Старший... Домой пора, Денис Владимирович, восемь вечера, все уже разъехались. Он попытался убрать в карман пальто пакетик из аптеки, но три здоровые упаковки не влезли, пришлось смириться. Руки занимать ему никогда не нравилось. «Домой...» — подумал Нечаев со странным, каким-то мучительным чувством облегчения, — «домой пора...» Пружина внутри вдруг лопнула и разжалась. Ваня сидел у обшарпанной фигурки Мальвины и увлеченно играл с новым телефоном. Рядом лежала грубо вскрытая уже полупустая пачка конфет «Коровка». — О, привет! Ну наконец-то явился не запылился. Дядь, я мог бы что-нибудь важное отморозить, ты подумал об этом? — А почему не дома? — Потому что, — он положил телефон в карман и встал, — как дела, товарищ полковник? — Хорошо. — А что в пакетике? Презервативы? — Вань... — Ну... А что? — ухмыльнулся мерзавец, — надежда умирает последней. — Замерз? — Нечаев обнял его за плечи. Прижал к себе. Поцеловал в висок. Быстро. Неловко. — Не то что бы, но домой хочу. — Ты телефон что ли купил? Когда успел? — Дурное дело нехитрое, дядь, — ухмыльнулся Иван, ввернувшись ему подмышку и обняв за талию, — особенно когда есть твоя карточка. — Покажи хоть что взял? — Да все хорошо. Я нашел по дешевке. — Ну и на хрена тебе айфон? Его неделю вскрывать надо, чтоб нужные настройки сделать? На работе с этой дрянью не появляйся. — Ой, «неделю»! Дядь! Неделю лохи работают, а я все уже сделал. Ну... Сам смотри... — Выпендрежник ты, Иван. Вот что в тебе плохо. — А все остальное хорошо? — Все остальное хорошо. Нечаев закрыл дверь на оба замка, но свет в коридоре включить не успел. Они еще долго стояли на проходе сцепившись намертво и целовались так, словно никогда раньше ничего лучше не делали. Конфеты «Коровка» рассыпались по полу, где-то истерически взвизгнули тормоза и из остановившейся под окнами тачки на полную громкость понеслось: «Коламбия пикчерз не представляет...» 20.04.2022