...обжалованию не подлежит

Накрапывал мелкий, колючий дождь, к которому уже начинала примешиваться сухая ледяная крошка первого снега. За спиной взвыл перфоратор. Гришин достал из кармана пачку «ЛМ» и протянул Нечаеву. — Будешь? — Бросил, — сухо и мрачно отозвался Денис Владимирович. — Вознесешься однажды, — проворчал Гришин, сунул в рот сигарету, но зажигалку так и не достал, — тоже пытаюсь. Силы воли никакой! — Не в ней дело. Просто не кури и все. — Все у тебя, Денис, просто. — Так и не усложняй. — Парня твоего взяли на баланс. Мне хотя бы скажешь, откуда он? — По знакомству пристроил. — Бесишь ты меня иногда, Нечаев. А иногда — всегда. Он криминальный? — Нет. Чист. — Тогда на черта вас пасли с какими-то дагестанцами в Марьиной роще? — Откуда я знаю. Я съемку не заказывал. — Собственная безопасность ничего на тебя не нашла. Обещали слезть, если напишешь объяснительную. — Напишу. Мне надо дверь сделать и рабочее место в порядок привести. Гришин пришел за совершенно определенной информацией, но зачем-то вилял, то и дело сбиваясь на несущественное. — Ты прочитал мой отчет по шифру Искратова? — льдистый ветер неприятно царапнул гладко выбритый череп. Денис сощурил дергающиеся глаза, пытаясь справиться с приступом тика, который почти без перерыва донимал его с утра. — Прочитал. — И? — Никто ни хрена мне не объясняет. Может хотя бы ты, по старой памяти? Что с этим шрифтом и как он связан с Лавреневым, если связан. Что вообще с Андреем случилось? — Ты так спрашиваешь, как будто я должен знать, — холодно отозвался Нечаев, — что тебе сказали у главного? — Ничего. Сказали, что расследуют. Ходят слухи, что он был болен чем-то. Вы вроде дружили, нет? — И? — Что ты заладил «и» да «и»?! Ты можешь прямо сказать что происходит? — Не могу. — Почему? — По разным причинам. — Ну хотя бы можешь сказать был человек Хадида, или Искратов все-таки провокатор? — Человек был. Искратов свою работу сделал и погиб, как герой. Гришин вытащил изо рта изжеванную сигарету, сунул ее в пачку и поежился. — Дубак тут, но мне нравится эта крыша... Козырное ты себе место для офиса выбил, Нечаев. — Да дерьмо, а не место. Любая шпана вломится может, — сердито фыркнул Денис Владимирович, — на Лубянке все равно спокойней. Так что ты не завидуй. — Ты на похороны Андрея пойдешь? Во вторник в десять. — Не люблю я похороны. — Нехорошо как-то... — Ольга вместо меня сходит, — пожал плечами Нечаев, — ей черное к лицу. — Вот черт... Вот черт... Они все равно раскопают, — Гришин опять достал сигарету, теперь уже вместе с зажигалкой и закурил, — и тебе могут по шапке надавать за сокрытие. — Я ничего не скрываю, Олег. — Думаешь, они знают? — Они знают. — А... То есть решение уже принято? — А я откуда знаю? Мне генералы не докладываются. — Одного я не понимаю... Зачем? — Денис Владимирович! — из за двери высунулось усталое, мрачное лицо Ани, — там эти... по поводу бронированной двери звонят, что им сказать? — Я перезвоню. — Поняла! — Надо идти, — сказал Нечаев мягко, — ты что-то еще хотел? — Да... Ты ж как партизан на допросе, — мрачно вздохнул Гришин, и затушил едва начатую сигарету в банке из под «Нескафе», — но и правильно, Денис. И правильно. Если решение принято... Это уже не наше дело. Одно, конечно, в голове не укладывается... Его ведь хоронить будут на нашем кладбище, как офицера... Как героя, можно сказать. — Можно и так сказать. — А у тебя бывает так, что вроде все понимаешь, вроде все четко по схеме, а с души воротит? — Бывает. — Надо, наверное, водки выпить, Нечаев. — Хорошее дело, Гришин. — Ты где бронированную дверь заказывал? — По своим каналам. — Кинь мне потом явки-пароли, хорошо? А то я тоже стекло это китайское поставил. Хрень полная, судя по всему. Одни понты. — Кину. Ветер хлестнул их наотмашь по мрачным сероватым лицам, плюнув дождем и колючей снежной крупой. За спиной снова натужно взвыл перфоратор. К Титомирову нужно было приехать в семь. Отзвонился его секретарь, полковник Бутенко. Нечаев знал его еще по первой кампании. — Все нормально, Денис Владимирович. Утром заседание было, они там что-то порешали и главный, вроде, в нормальном настроении. — Спасибо. Буду. Он поймал тревожный Ванин взгляд и чуть заметно улыбнулся. Говорил ведь с утра: оставайся дома. Заслуженный выходной, пользуйся, пока не припахали по полной... Но Ваня как обычно отшутился, натянул штаны и пошлепал на кухню резать колбасу на завтрак. «Не помню никого, кто бы так любил эту химозную дрянь...» — подумал Нечаев, ощутив мощный приступ неприличной, горячей нежности. Влюбленность, которой от рождения было полторы недели, окрепла и обрела четкие, яркие черты чего-то основательного и серьезного. «И теперь мне будет страшно всегда. Страшно и жарко...» — Я на такси, дядь, а то подумают еще чего-нибудь... — Да... Плевать. — Нельзя быть таким легкомысленным, товарищ полковник. Служебный роман это тебе не фигня какая-то. Это высший шпионский пилотаж. — Ты-то откуда знаешь? — В теории. Я гений, мне достаточно воображения. Теперь он сосредоточенно копался в компьютере, изредка поднимая голову и разыскивая глазами Нечаева. «Хочу домой...» — устало и малодушно подумал Денис Владимирович, — «никаких сил уже нет на всю эту канитель...» Телефон завибрировал и резво поехал по стеклянной столешнице к краю, оглушительно вопя про «Коламбию пикчерз». «Вот зараза...» — напоминание на дисплее гласило: «15.45 Игнатова. Приговор» — Анна, — строго сказал Нечаев и тут же пожалел о своем тоне, увидев как вздрогнула несчастная девочка, — я это... Я бы тебя попросил... поменять мелодию... — Простите, Старший, — она совсем приуныла, бросила возню с ноутбуком и подошла, — я думала... Это вас повеселит. Глупо, конечно... Я сейчас, можно на секундочку... — Да... Нет... ладно, Ань, — начальственный тон весь испарился, осталось только жалкое неразборчивое мурлыканье, — я шучу. Просто подумал, что не знаю про что песня... — Про любовь, — подал голос с места Крот, — модная. Зря вы батон крошите на Камушка, товарищ полковник. — Был неправ, вспылил, — мягко проговорил Денис Владимирович, вставая и надевая пальто- пусть будет модная, раз про любовь... Я в центр, если привезут дверь пусть Крот распишется в ведомости. — Запрос по вашему поводу отозвали, но я все равно настаиваю, что вам необходима терапия, — «приговор» Игнатовой начался внезапной сдачей без боя, — вы больны, Денис Владимирович. И вы это знаете. — Знаю, — сказал Нечаев, решив не затягивать с интригой и тоже капитулировать, — но мне надо работать. Очень надо. Вы можете мне выписать этих ваших таблеток? Только чтобы я не спал днем. Есть какая-нибудь такая дрянь? — Вы же не будете пить, — обреченно покачала головой Елизавета Игоревна, — опять начнете старую песню... — Я устал быть больным. — Не верю своим ушам! Смерим температуру, Денис Владимирович? Вы меня беспокоите. — Устал. Давайте... Я все выпью, съем, скурю... Лишь бы опять стать... живым. Нормальным... — Курить не надо, — строго сказала Игнатова, доставая три рецептурных бланка с печатями, — это совершенно лишнее. Я вас жду через месяц. Это будет долгая история, даже не рассчитывайте на быстрый результат. Вот вам антидепрессант и нейролептик, а это ноотроп, чтобы вы могли работать. И вот еще... Ваше заключение в Гиляровского. Распишитесь вот здесь. Можете считать, что экспертизу вы прошли. Я не верю, что говорю это. — Спасибо, доктор. — Вы серьезно, Денис Владимирович? И до аптеки дойдете? — Да. — Чудеса... Надо будет пометить в календарике сегодня — как день чудес. В кабинете Тихомирова царила спокойная, какая-то совсем не рабочая полутьма. На большом, темного дерева, министерском столе горела, видавшая виды, почти антикварная, лампа. Нечаев подумал, что громоздкая, советская номенклатурная обстановка, которую он раньше с трудом переносил (казалось от портьер и дубовых панелей вот вот начнется пыльная аллергия), теперь откровенно грела душу. Да, унылое, тяжеловесное старье, но что-то в нем было... Устойчивое. Крепкое. Настоящее. «Бабки надо делать... Бабки!» — презрительным эхом в голове отозвалось мертвое прошлое. «И куда бы ты эти бабки дел, Андрей? Серьезно. Куда? Еще гектар земли, еще одну квартиру в высотке? Или вот расцветку везде бы поменял, на светлый бук? Стоило оно того?» Генерал шелестел бумагами, спустив на кончик носа изящные очки-половинки для чтения. — Садись, Денис Владимирович. Чаю хочешь? — Спасибо, Максим Павлович, нет. — Зря отказываешься. Нам завезли тут цейлонский. Три слона, как раньше. Сейчас говно одно, а не чай. Даже в Москве помои продают по цене на вес золота. А я люблю чай. Ладно... Ну рассказывай, как вы там в твоей группе дошли до жизни такой. Усмехнулся, аккуратно сложил очки, устроил их в кожаный, потертый очечник и не дожидаясь ответа проолжил: — Сегодня утром совещание было у руководства. Учитывая обстановку было решено назначить тебя замом Контратюка из УБМП. Три года и поменяешь погоны, Нечаев. Так что поздравляю. Подшефных твоих пристроим, можешь быть спокоен. В оперативке департамента информации их с распростертыми возьмут. А Савенкова восстановим в «Альфе». Он конечно неуравновешенный, но ты доказал, что работать с ним можно. И нужно. Отлично, товарищ полковник! Просто отлично. Не скромничай. Руководство у нас внимательное и хорошо разбирается в оперативной работе, так что все все поняли и оценили. И за Лавренева, — он на секунду сдвинул седеющие кустистые брови, глянул исподлобья мрачно и холодно: добрый пожилой вояка, любитель чая и сталинского шика исчез, выпустив на поверхность цепкого, безжалостного профессионала. — За Лавренева отдельное... В общем, — режим «добрячка» вернулся мгновенно, Тихомиров покачал головой и усмехнулся. — Перспективы у твоих самые серьезные. Я знаю, как ты за свою группу трясешься. Возьму все под свой контроль. Нечаев некоторое время молчал разглядывая бронзовую фигурку собаки у основания лампы, — Получается, что руководство решило все-таки мою группу расформировать? Но вроде... я получил зеленый свет до следующего сентября? — Ты меня не так понял, Денис... Я почти уверен, что не пройдет и года, международка станет твоей. Кондратюк пойдет наверх, и начальство даже думать не станет ни о ком кроме тебя. — Это хорошо, товарищ генерал. Как говорит один мой коллега «круть крутяцкая»... — Знаешь Нечаев, в тебе плохи две вещи, — сердито выдохнул Тихомиров, махнув рукой, — ты упрямый черт. И тебя нельзя размножить на ксероксе. Последнее — настоящая проблема. Что тебе надо? Давай, говори, не беси меня. — Да ничего, Максим Петрович, — немного помедлив проговорил Денис Владимирович. Добавил в голос чуть виноватых интонаций, но так чтобы не переборщить, — куда комитет скажет, туда и пойду. Но я бы хотел оставить себе свою группу. — Ты сам-то понимаешь, какие перспективы тебе предложили? Ладно ты у нас бессребреник, но пенсия к тебе лет через пятнадцать тоже постучит. Полковничья одно дело, а у генерала армии пожирнее будет. И, опять же, преференции разные... которые помимо денег. И лечение другое. А эта твоя безумная идея про работу с бывшими подрывниками с Кавказа... Сам-то как думаешь где будет легче ее протолкнуть и получить финансирование в твоей микрогруппе или в международке? — Я понимаю. — Уперся, да? — Да. — Я что-нибудь еще забыл тебе сказать? — Нет, вроде все сказали, Максим Петрович. — Сказал, что ребят твоих хорошо пристроят? — Было дело. — А про оклад? — Я про оклад знаю. — Значит уперся? — Да. — Но консультировать не откажешься? — Когда я отказывался? — Ладно, Нечаев, вот говорят про твоих, что они все чокнутые, как на подбор... Так я понимаю, откуда ноги растут. Рыба дуреет с головы. Но... Добро. Считай что группа в составе второй службы. Пойдешь в подчинение к контртеррору. Получишь номерное значение, чтобы не путались в бухгалтерии. Устраивает тебя? — Конечно, Максим Петрович. Само собой. — Дурака ты валяешь, Денис Владимирович... Но сам виноват. — Можно вопрос, товарищ генерал? — Давай, товарищ полковник. — А если я расширение попрошу... — Сколько человек? — Пока один, но он проблемный. — Криминал? — Так точно. — Не хотелось бы. — Но я под свою ответственность, как всегда. — Если у тебя, Денис Владимирович, страх напрочь потерян, то что я могу сделать-то... Бери. Только оформи по протоколу. И с МВД сам разговаривать будешь, я их уже видеть не могу, рожи эти самодовольные... — Спасибо, Максим Петрович! Я могу идти? — Свободен. И с отчетами не затягивай, у тебя долгов накопилось еще с футбольной истории. — Сделаю. Тихомиров взял чашку, заботливо принесенную адьютантом, с наслаждением понюхал крепкую горячую жидкость и прикрыл глаза. — Зря ты от моего чая отказался, Денис. Напиток богов...