Поломка

Обжигающий холод пробегается по спине. В такие моменты, ощущение, будто ты бежишь по лезвию ножа, оказываясь на грани с реальным и иллюзорным. Ребёнок не дышит — его первый вздох оказался последним. Врачи в панике бегают вокруг побледневшей девушки, в попытках что-то предпринять, в попытках вновь позволить увидеть несчастному младенцу свет больничной палаты и люминесцентных ламп, теплый и счастливый взгляд матери и брата близнеца, который безнадежно кричит и плачет в правой руке женщины. — Сожалеем, но вы потеряли одного из близнецов. Нам очень и очень жаль, что мы не смогли спасти его. У него было хилое сердце с самого начала, оно бы не выдержало нагрузки при родах… Доктор продолжал что-то бормотать в попытках успокоить бушующий вихрь эмоций в груди женщины, что держала одно живое и одно мертвое дитя на своих руках, но шум и звон в ушах мешал, отвлекал её от режущей реальности, не давал ей заплакать или закричать от отчаяния, что с каждой секундой увеличивалось в геометрической прогрессии. Она видела лишь силуэты, лишь тени, ползущие по стенам, похожие на призраков, мутные лица, залитые слезами молодых практиканток, в панике пытавшихся вытащить её из состояния фрустрации. Их крики были слышны лишь сквозь толстый слой аквариумного стекла, где вода полностью обтекает тело, уши, глаза, заставляя почувствовать себя парящим воздухе. В пустоте. Спустя минуту, две, три, час девушка с длинными, черными волосами продолжала глядеть в одну точку, не внимая того, что происходит вокруг, и осознание к ней, с течением времени, так и не приходило. С какой-то стороны, шок оттягивал тот момент, когда она наконец поймет, что произошло, но с другой стороны — она уже час качает мертвого ребенка на руках, не замечая, как кричит второй, живой ребёнок, пытаясь привлечь внимание матери, что впала в глубокую депрессию. Почему-то врачи отказывались забирать погибшего младенца из крепкой хватки женщины, ссылаясь на «материнский инстинкт» и тому подобное. Да что уж там, они даже не пытаются проведать палату, где плачет один из новорожденных, мир как будто внезапно схлопнулся в границах одной комнатой, где едва раздается треск старой лампы. Все вокруг внезапно стало похоже на тусклый свет свечи, что вот-вот потухнет. Спустя день или два, умершего ребёнка наконец забрали в крематорий, после чего, как полагается, вручили прах скорбящим родителям в ажурной урне. Отец двух мальчиков приехал в больницу на следующий день после произошедшего, в отчаянии бросившись к кровати девушки. Её взгляд походил на пустой экран телевизора, на мутные стёкла, заляпаные пятнами грязи и отпечатками пальцев. Он был абсолютно пустой, никуда не устремлённый, не цепляющийся ни за что. Мужчина опустил голову, сжав край одеяла зубами, в надежде что жена не услышит его тихих всхлипов, сдавленных тканью больничного покрывала. Их горю и боли не было границ: оставалось лишь ночами напролет проливать слёзы скорби над урной не успевшего увидеть свет сына. Но почему-то никто так и не вспомнил про выжившего мальчика, который больше не плакал с того момента, как его разлучили с братом. К слову, мальчика назвали Эдгар. Прошло пару лет с момента родов, Эдгар уже мог самостоятельно ходить, и даже бегать, забавно разводя руки, изображая самолёт. Родители Эдгара не планировали рассказывать ему о погибшем брате, чтобы не травмировать пока неокрепшую психику ребёнка. Забавно то, что с момента смерти брата, Эдгар ни разу не заплакал, несмотря на то, что он часто спотыкался и падал, раздирая коленки до крови, получал ссадины на локтях, синяки на лице, раны на ладошках. Вместо этого он как бы замолкал, пытаясь сконцентрироваться на источнике боли, и заглушить его через полное абстрагирование от реальности. Эта особенность маленького ребёнка поражала, и даже пугала в некоторой степени, ведь не каждый взрослый сможет выдержать боль, не вскрикнув или не выпустив ругательство из своих уст. Родителям он напоминал робота, который ломаясь, не издает ни звука, похожего на чувство. Проходя этапы дней рождений, праздников, новогодних, весенних и летних каникул, Эдгар понемногу становился взрослее. Его черные волосы становились длиннее, обрамляя свет темно-карих глаз, а кожа, из детской и смуглой, превращалась в белый мрамор, будто бы он и не человек вовсе. Он походил на персонажа «Школы вампиров» или «Сумерек», на что намекал контраст между его волосами и кожей оттенка белой глины. Он отличался от других детей, но родители отказывались это принимать, считая это «небольшой особенностью», коей стоит гордиться. — Мама, наконец-то я могу пойти в школу! Я наконец-то стал взрослым! — радостно вскрикивает мальчишка в голубой футболке. — Да родной, теперь ты официально можешь зваться взрослым. — максимально ласково, насколько способна, отвечает ему мама. Она встревожена. Её маленькое чудо, чьи глаза любопытно сияют из-под длиной челки, обречено познать мир таким, какой он есть. В этом случае, она не сможет его защитить или попытаться повлиять на детский коллектив школьных забияк. Откровенно говоря — это место, где дети вынуждены выгрызать своё место под солнцем. Эдгар не выглядит озабоченным, его взгляд устремлён в небо, где облака будто бы расступаются перед смелым полётом его воздушного змея. Яркий, будто бы неисчерпаемый свет детских, любопытных глаз, невозможно заглушить подобными взрослыми размышлениями, а потому мама даже не старается завести разговор о серьёзных проблемах, с которым ему предстоит столкнуться, предпочитая отложить эту сложную тему в долгий ящик. Детство, все-таки, довольно хрупкий материал, который легко разбить или покалечить, придав ему не самую лучшую форму, потому мама Эдгара изо всех сил старается беречь его. После вечерней прогулки, семья была занята подготовкой к первому дню школы: мама гладила каждый элемент формы, по отдельности проходясь по каждой складочке, папа помогал юному совёнку собрать портфель, складывая и оборачивая все тетради в глянцевые обложки. Это волнительное событие должно надолго отпечататься в памяти всех членов семьи, потому что школа — важный этап в жизни каждого человека. Наконец уложив Эдгара спать, родители ещё немного наблюдают как с пушистых ресниц будущего школьника спадают блестящие сны. — Ты переживаешь, что Эдгара не примут в коллективе? — любопытствует отец. — Я переживаю, что Эдгар не примет коллектив, ведь он необычный мальчик. — Да, Эдгар — просто чудо, жаль, что… — вовремя останаливается мужчина. Жаль. Как много оттенков отчаяния вкладывает в эти слова отец. Оба родителя прекрасно понимают недосказанности, что возникают периодически в их диалогах, понимают, что данная тема в их семье — табу, и понимают, что могли бы наблюдать, как два брата мило обмениваются лёгкими пинками перед сном, складывают книжки и ручки, делятся эмоциями и предвкушают первый день учебы вместе, напополам. Жаль, это лишь то, что могло бы случиться, но уже никогда не случится. Взрослые предпочитают умалчивать, не касаться даже близко данной темы, не называть вслух имя и в принципе игнорировать наличие у Эдгара брата-близнеца, погибшего при родах. Их и по сей день мучает чувство вины перед младенцем, что некогда испустил лишь один, негромкий крик, и после затих навсегда, настигнув забвения. Ночь перед первым сентября обещает быть длинной.