another love.

– пистолет тебе к лицу, – мучо реагирует незамедлительно. косо ухмыляется, руки тянет к чужим плечам, чтоб подгрести к себе, но не обнять, а вцепиться в кожу до боли тяжёлыми ладонями и сжать-сжать-сжать. чудо, что не горло. харучиё его напугал. он смеётся. в хватке чужой держится молодцом, спокойно и невозмутимо, смотрит нахально-гордо, немного подняв голову, чтоб, пусть снизу вверх, нагло заглянуть в глаза чужие - яркие-яркие и полнящиеся холодным неузнаванием. – это оружие, глупый капитан. как оно может быть к лицу? – интересуется с какой-то мерзкой игривостью, вся эта напускная кошачья грация в обычно рваных и резких действиях вызывает только отторжение. пошли нахуй. ему не нравится. зато сам санзу чувствует себя, словно рыба в воде, зубы скалит, губы растягивая в широкой-широкой улыбке, и гласные в речи тянет примерно так же: елейно и приторно. они чужие друг другу люди, но в то время как один кроме искреннего отвращения не питает ничего, второй только измеряет первое время рамки чужого терпения, вроде как в один прекрасный момент струна нерва лопнет с гулом, словно от маленького взрыва, а увесистый кулак прилетит в точеную скулу, окрашивая белую кожу не то синевой, не то багрянцем совсем-совсем рядом с тёмными тенями под глазами. санзу бледный, то, что у нормальных людей чернит от желтизны кожи, у самого у него - один сплошной пурпур. – у тебя всё может быть, – фырканье чужое слышится где-то над ухом, харучиё прижали к себе настолько близко, что обезоружили: он элементарно не сможет направить пистолет, ведь руки упёрлись в чужой шитый-перешитый сеткой шрамов живот. неудобно, зато со стороны ясухиро действенно, явно с умыслом, а жёсткие пальцы вплетаются в шевелюру не менее жёсткую, ярко-розовую и топорщащуюся у затылка. маллет, и без того хронически торчащий во все стороны, теперь растрёпан окончательно, потерял форму, а едва заметно вьющиеся у корней локоны уродливо падают на лоб, сгребённые чужой пятерней ближе ко лбу. хару противно щурится, смотрит в плечо чужое ненавидяще-агрессивно, но больше ненавидит даже не человека перед ним, а себя же. за то, что сейчас давно простил ему всё, что мог, и за то, что готов простить ещё больше, глазами оленьими смотрит, широко-широко их распахивает сразу, как только мутовская рука из болезненной хватки переходит на успокаивающие поглаживания. по голове, плечам, спине – везде, куда дотягивается, ведёт, не отпускает совсем, даром, что молчит. если бы не заткнулся хотя бы сейчас, харучиё бы порядочно и душевно ему вмазал. – ты скучал типа? – спрашивает. интерес выше инстинкта самосохранения, он губы жжёт недосказанностью, но санзу смеётся вроде как нервно, и ситуация понижает градус порядочно. не даёт поводов стриггерить и вмазать – предусмотрительный. не выворачивается, но вертит руки, пытаясь уложить удобнее. роняет пистолет. тот с гулким стуком по мрамору откатывается в сторону чужой ноги, и ясухиро пинает вперёд ощутимо, заставляя предмет закатиться под небольшой диван в заляпанной кровью парадной офиса. – да нет, похуй было. но вмазать хотелось, – звучит не менее невозмутимо. они один другого лучше: первый прямой как рельса, шутя или нет, да всё в лицо выскажет, ещё порцией каких-то уебанских шуток приправит; второй запизделся чрезмерно, иной раз пиздёж смыкается в круг на правде, которая всплывает неожиданно и неприятно, ведь наврать не выходит уже никак. смеются уже вместе. мрачновато, как обычно смеются, когда на душе тяжело и почти тошно. но всё ещё честные, друг с другом иначе не выходит даже спустя годы. близко-близко друг к другу, у санзу нет пистолета, а достать нож не выходит – казалось бы, вооружён, а так глупо обезврежен. мучо не боится. уверен в себе, в том, что его не ранят ещё раз, или в том, что выживет. выжил после ударов крест-накрест и кровопотери на грани смертельной – уж от простого ножевого не откинется наверняка. – а я вот скучал, – недовольно щурится, ухмыляется, ладони располагает поудобнее: плоско на чужих рёбрах держит, едва заметно пальцами перебирает, пересчитывая ребра, выпирающие даже через плотный слой мышц. ясухиро ёжится, он щекотки боится даже спустя годы, а когда пальцы чувствительные края шамов по памяти находят, так едва не рычит в голос, потому что ощущается шершаво и всё ещё не то чтобы приятно. скучал. может быть. если не приукрасил. но вспоминал точно, в этом можно не сомневаться – помнит гораздо больше, чем показывает. мучо об этом знает и бессильно вздыхает. как ни крути, им нельзя порознь – слишком опасно.