another love.

      рядом где-то бубнит музыка, а воздух тяжёлым и спёртым маревом стелет. санзу ничего не слышит и не видит, у него глаза слезятся так, что, кажется, вот-вот сверкающие в неоне капли по щекам покатятся. на виски давит словно бы тысяча тонн разом, неподъемный груз мешает даже наконец вдохнуть – только в лёгких жжет больно, жестковато. цепляется пальцами за чужую руку, напряженно держащую край столешницы.       он сейчас умрет?       сдохнуть в баре среди полусотни шатающихся частично обнаженных тел, задохнувшись табачным дымом – вот умора. сам ведь курит, да только табак легкий, весь в ароматизаторах и синтетике, а у мучо сигареты настоящие, тяжелые и противно пахнущие какой-то очередной дрянью. он то сам крутит, то, как сейчас, плотно набитые достает одну за одной из картонной желтовато-коричневой пачки. и руку чужую игнорирует, пока самого тремор не отпускает, когда же короткие неаккуратно обломанные ногти санзу оставляют на его коже кровоточащие царапины – недовольно морщится и тянет ладонь к чужим волосам, из хватки высвободившись.       санзу не видит ни этого жеста, ни какой-то совсем шальной улыбки на чужих губах, ему только чудится какое-то неуловимое движение совсем рядом, и когда те самые пакостную улыбку хранящие губы прижимаются к его собственным – он испуганно дергается, едва не замахивается для удара, но резко замирает, чувствуя на языке горечь. курево, его дымом накачивают, ясухиро будто не замечает, насколько его заму хуево, за затылок притягивает лишь к себе ближе, пятерней цепляясь крепче за жесткие белоснежные волосы. сигарету подносит, отцепившись, к чужим губам, заставляет вдохнуть, выбора не оставляя, и через пару мгновений поцелуем дым перетягивает себе, блаженно жмурясь.       шальные и ебнутые, липнут друг к другу прямо на пошло-красном диванчике, обитом некачественным и потрескавшимся дермантином, трогают бесстыдно лица-руки-плечи-бедра, обмениваются дымом последней сигареты с завидной жадностью – в какой-то момент хару способность дышать обычным, пропахшим алкоголем и потом, воздухом теряет, только из чужих губ, только с жестковатыми укусами и второй рукой, теряющейся где-то в коротких светлых волосах. когда его пересаживают с дивана на колени, к себе прижимают так, что спина ноет противно, все будто бы встает на свои места.       “мое место здесь” — шепчет едва слышно, скалится, да чуть не смеется, когда ведет особо сильно. а ведет непрерывно, в голове мутнеет, и последняя способность трезво мыслить растворяется в крови никотином и тысячей последствий выкуренных на двоих за вечер семи сигарет. считал, пока разглядывал окурки, после – находил каждый новый фильтр губами и собственнически пачкал кровью тут же размокающую бумагу, вслед за ней и ацетатное волокно.       на него ясухиро смотрит с восторгом, трогает-трогает-трогает, всю эту преданную требовательность из чужого взгляда выцепляя и сохраняя не теплым, а обжигающим воспоминанием на подкорке. санзу ерзает, муто бедра молочно-белые, спрятанные плотной тканью потертых джинс, сжимает, тянет к себе ближе, пах к паху, и сам поддается чуть вперед, заставляя харучие возмущенно ахнуть. в густой толпе и полумраке тесного помещения до двух ебущихся обдолбанных ублюдков и дела никому не будет, только оба шипят раздраженно, когда кто-то неосторожно цепляет плечом-спиной-задницей, мешая, сбивая настрой. но жар топит с головы до ног, душит не хуже удавки на шее, это зависимость в ярчайшем ее проявлении, бешеная потребность друг в друге.       — ненавижу тебя, — харучие сквозь сжатые до боли зубы шипит, прогибается весь до хруста в спине, когда чужая мозолистая ладонь на член ложится, рвано двигаться начинает, оставляя плотную ткань сидящих в обтяжку джинс все давить на промежность. это невыносимо и приятно где-то на грани боли, отдается мерзкой резью, и санзу мстительно скалится, когда на давление протянутой вперед ладонью на ширинку мутовских брюк получает реакцию: его бранят всеми последними словами, на прекрасную безбедную жизнь благословляют и разом посылают к чертям.       раздеваться прямо тут — последняя затея, оттого когда санзу прячет лицо в широкой у основания шее ясухиро, на выдохе протягивая плаксивое “бля-я-ять” и кончает, его муто только придерживает к себе ближе, по плечам гладит и губы тянет в ухмылке, сам остервенело к ягодицам чужим притирается и неоднозначно намекает, что не один, вообще-то, хару от возбуждения страдает. у санзу ладони неширокие, но длинные пальцы все компенсируют, за то, как костлявая ладонь вокруг плоти смыкается, мучо душу готов продать, он глухо рычит и укусами-поцелуями взмокшую кожу шеи и ключиц чужих осыпает, оттягивая футболку до опасного треска сильно. обоих не ебет, только сперма потом к ладоням противно липнет, но ее оба дружно вытирают об обнаружившиеся на столе салфетки, салфетки же сразу сбрасывают на пол танцующим под ноги. черт с ним, лишь бы глаза не мозолили наравне с пустой пачкой и полузабитой пепельницей, в которой валяется еще тлеющий окурок, тусклое пламя которого перешло на оберточную бумагу фильтров двух других.       — все еще ненавидишь меня? — и сытое довольство ярких голубых глаз не укрывается от искрящихся шальным огнем изумрудных, долгий зрительный контакт рождает едва не материальное пламя: не успокоятся сейчас – спалят все к хуям, и именно сейчас харучие готов серьезно возненавидеть и послать нахуй муто с его ублюданской привычкой запоминать абсолютно каждую произнесенную им во время ебли фразу.       — может быть.