Фетиши

       Некрофилическая любовь — единственная чистая и бескорыстная, ибо даже большая белая роза amor intellectualis ждет для себя награды в ответ. Напротив, любовь некрофила всегда безответна, и тот дар, который он приносит своему предмету, не может вызвать встречного порыва. Габриэль Витткоп       Новый день встретил Гилберта пасмурный погодой. Ветер печально завывал, будто тихо плача. Деревья обездоленно шумели пожелтевшими листьями. На улицах было пусто. Слишком пусто. Не было ни людей, ни кошек, ни собак, словно все живое и вовсе вымерло. Хотя Гилберта такой расклад мало смущал. Мужчина, поплотнее закутавшись в тёплый шарф, неспешно брел по пустынным улочкам, казалось совсем не обращая внимание на своё внезапное одиночество.       Середина осени. Солнце ещё мелькает на небе, но уже совсем не греет.       Ему было неудобно выходить вот так вот днём в люди. Слишком уж он привык к ночи. К её необъятной, всепоглощающей тьме, под покровом которой можно забыть о правилах, приличиях, человечности и просто открыть свою больную душу, не отказывая себе, а может и демонам в своей голове, в получении столь извращённого удовольствия. Слишком уж он привык буквально жить под электрической тусклой лампочкой в объятиях ночи. Слишком уж он привык ко всему, что его окружало. Не мог привыкнуть и смириться, он только с одной вещью. Слишком уж была тосклива горечь от расставания со своими многочисленными любовниками и любовницами. Каждый раз сердце разрывалось от осознания неминуемой разлуки. Это всегда был самый болезненный момент в его, не сказать что продолжительных, но при этом не лишенных любви отношениях. Вчера ему вновь пришлось расстаться с одной из наиболее полюбившихся ему бестий.       Меттью Уильямс. Ах, и славный же был мальчик! Такой стройный, худенький, с аккуратными пальчиками рук и ног, которые Бальшмидту так нравилось целовать. А его извечная, застывшая на лице улыбка, такая невинная и мягкая, что так и хотелось припасть в страстном поцелуи к размякшим, бледным губам. А плоть. Она была податлива и нежна, так и манила прикоснутся, возбуждённо, совсем не сдерживая себя, войти в неё. Иногда немец чувствовал себя ненасытным хищником рядом с Уильямсом. Ему было мало одного, двух, трёх раз. Если бы он только мог, то вообще ни на секунду не оставлял парня. Гилберт сделал всё, чтобы Уильямс только задержался с ним, как можно дольше. Подготавливал специальные ванны, обмазывал Мэтта льдом, заботился о нём словно хлопотливая мамочка о своем нерадивом дитя. Наслаждался каждым мгновением и пытался растянуть его, как можно на дольше. Но увы, как бы он не старался, им все равно пришлось в скорем времени расстаться. Пожалуй, это расставание было одно из самых болезненных для Гилберта. Он успел искренне привязаться и полюбить Уильямса за две проведённые вместе недели. Так, что после их «прощания», на излюбленном для этого Гилбертом мосте, немец, ещё долго, обессиленно лежал но кровати собственной квартиры, что казалось насквозь пропиталась запахом юного, уже бывшего, любовника. Разлука далась ему слишком тяжело, но что было поделать, он никак больше не мог удержать Мэта рядом с собой. Как бы ни хотел и как бы не старался.       И вот, после недельного, серьезного эмоционального спада, он наконец-то пересилил себя и вышел из своей затхлой квартиры. Надо было жить дальше. Ничего, пройдёт время, он найдёт новое увлечение и совсем забудет о Уильямсе.       Проходя по очередной, ничем не выделяющейся среди сотни других, улочки, мужчина услышал тихие всхлипы. Ускорив шаг, немец заинтересованно завернул за угол, пытаясь найти источник звуков. Тот час же, мужчина, чуть ли не лоб в лоб столкнулся с пожилой, безутешной женщиной, одетой в траурное одеяние. Дама с секунду смотрит на Бальшмидта, после шепча осипшим голосом: — Вы на похороны?— Гилберту ничего не осталась, кроме как чуть скованно кивнуть. Женщина сочувственно вздохнула, аккуратно хватая нового знакомого за руку и ведя во внутрь дома, рядом с которым и стояла. Немец совсем не был удивлён такому приглашению. Не в первый раз. Совсем не в первый. Его мрачный, в чёрных тонах стиль одежды, совсем не тяжело было спутать с похоронным прикидом.       Продолжая тихо всхлипывать и нервозно теребить край своего платья, старуха привела его в большую комнату заполненную людьми, посреди которой стоял небольшой гроб. Аккуратно растолкав людей вокруг, немцу наконец-то удалось добраться до гроба и заглянуть в него. Молодая, девчушка лет восемнадцати, с короткими золотистыми волосами и кукольным личиком лежала там. Нежное, кружевное белое платье подчеркивало бледную кожу и придавало ещё больше женственности и нежности девочке, делая ее и впрямь похожей на натуральную, ещё не распакованную, фарфоровую куклу. — Она ушла так неожиданно и трагично!— услышал рядом с собой Гил тоскливый шёпот и, развернув голову, замечает всю ту же пожилую даму. — Бедная, бедная моя Эрика! Какой же она была светлой девушкой! У неё должно быть такое грандиозное, счастливое будущее, но увы! Сердечный приступ, — старуха безутешно всхлипнула, поднося к лицу платок.— Все ведь было всегда хорошо! Почему? Почему это произошло?!— уже громче всхлипнула дама и, видимо не сдержавшись, кинулась прямо в объятия Бальшмидта, рыдая у того на плече от своего неисчерпаемого горя. Но немец, кажется, даже не заметил это, он лишь продолжил с восхищением и хищным азартом в глазах разглядывать тело Эрики. Мысли о своём бывшем любовнике мигом улетучились, словно их и не было вовсе.

***

Ночь выдалась холодной и беззвёздной. Ветер куда-то пропал, и на улицах было слишком уж тихо. Подозрительно тихо. Бальшмидту постоянно казалось, будто бы за ним по пятам следуют, следят, стараясь только уличить в самом страшном преступлении. Но Гилберт лишь зло одергивал себя от этих мыслей, в сотый раз убеждая себя, что это просто паранойя. Нервно барабаня пальцами по рулю, немец, вдавливая педаль газа, нёсся по безлюдным улочкам. Дома, казалось, бесконечно сменяли друг друга и не было им конца, но вот, начался виднеется конец — выезд из города. Весь остальной путь пронёсся уж слишком быстро и наконец показалось кладбище.       Нервно и как-то наспех, мужчина вытащил из багажника увесистую лопату, предварительно припарковав машину ближе к лесу. Воровато оглядевшись, он двинулся ко входу. Его все не покидало гнетущее чувство слежки. На кладбище было удивительно много теней, что так пугали и отталкивали, напоминая в своих образах людей. Вороны, сидевшие на изрядно поредевших голых ветках деревьев, эти богомерзкие создания, падальщики, внимательно следили за каждым его шагом, будто бы выжидая момент, что бы кинутся на Бальшмидта и сладостно впиться тому в глаза своими острыми когтями, растерзать лицо и устроить всеобще пиршество его горячей, ещё пульсирующей, плотью. Гил озлобленно посмотрел на пернатых тварей после, тряхнув головой, и больше не отвлекаясь ни на что, двинулся прямиком к своей цели.       Могилу удалось отыскать быстро. Ещё совсем свежая, она сразу бросалась в глаза. Минут двадцать работы и он добрался до крышки гроба. Гроб был хороший, из дорогого дерева, что усложняло его открытие, но все же, наловченные руки достаточно скоро вскрыли крышку и вот передним ним наконец-то предстала Эрика во всей своей красе.       Лунный свет приятно обдавал бездыханное тело, делая кожу практически мраморной. Ресницы, казалось, обманчиво подрагивали, а грудь аккуратно вздымалась.       Как заворожённый, мужчина любовался девушкой, не в силах отвести взгляда. Но всё-таки нужно было действовать дальше. Он ещё успеет насладиться ею.       Аккуратно подцепив худощавое тельце, Бальшмидт разогнулся и бережно переложил Эрику на заранее приготовленный и лежащий, рядом с могилой, плед, а сам же принялся тщательно заметать следы своего преступления.

***

      Гилберт облегченно выдохнул, когда наконец уложил свою новую подружку на кровать. Взгляд в нетерпении заскользил по девичьему тельцу, скрываемому лишь лёгким платьем. Руки аж чесались от еле сдерживаемого желания. Так и хотелось жадно припасть к пухлым губам, провести кистью по бедру и забраться под платье. Но он не станет поступать так импульсивно. Такая девушка как она заслуживает романтики, нежных и продолжительных ласк. Тряхнув головой, что бы хоть как-то усмирить бушующую внутри похоть, Бальшмидт направился в ванную. Все же негоже предстать перед дамой таким потным, после своих недавних похождений. Холодная вода бодрила и отрезвляла от накатившей усталости. Вымывшись, дело было за малым. Любовно расставив и зажгя свечи, создав тем самым что-то наподобие романтической атмосферы, немец хищным коршуном навис над Эрикой, довольно усмехаясь. Мужчина наклонился и припал губами в поцелуе к губам умершей. Губы девушки, послушно раздвинулись, давая языку Гилберту полную свободу действий. Бальшмидт принялся неспешно зацеловывать лицо Эрики, руками острожно проникая под платье и оглаживая худощавые бёдра. Не переставая оставлять мимолётные поцелуи на щеках, шее, ключицах, немец принялся бережно стягивать платье, словно перед ним и вправду была не просто девушка, а настоящая фарфоровая кукла. Казалось, сделаешь хоть одно грубое, неаккуратное движение, и хрупкое тельце в миг расколется на сотни, а может и тысячи мелких осколков. Платье было снято и теперь, словно ненужная тряпка, какой оно сейчас, по сути и являлось, валялось на полу. Бальшмидт подрагивающими от нетерпения пальцами провёл по маленьким острым грудям девушки, чуть сжимая соски. Пальцы в нетерпении заскользили дальше, по плоскому бело-голубоватому животику, пока немец припал к одному из сосков, нежно облизывая и посасывая тот. Не отрываясь от груди, мужчина аккуратно толкнул бёдра, что без труда разъехались в стороны. Сейчас от полного единения с Эрикой его отделял лишь небольшой кусок ткани, именуемый трусами, который он поспешил стянуть. Гилберт наконец блаженно ведёт по узкой, как шрам, щелке, с прозрачными бледно сиреневыми губками. Оставив легкий поцелуй на холодных губах, немец поудобнее пристроился между худощавых бёдер. Наспех стянув рубашку со штанами, мужчина наконец высвободил уже давно возбужденную плоть. Не медля больше ни секунды, он вошёл в холодную и до ужаса узкую девичью плоть, безжалостно разрывая девственную плеву. Глаза Бальшмидта закатились от безумного наслаждения, этой узости, этого ледяного нутра. Наклонившись, и снова став покрывать грудь и лицо Эрики жаркими поцелуями, словно извиняясь за свою будущую грубость, он безжалостно стал вбиваться в ее плоть, пытаясь утолить свою безмерную похоть. Резкие, рваные, грубые и быстрые движения. Тихие блаженные стоны Гилберта заполнили комнату. Буквально пять минут и мужчина дрогнул в мощном оргазме. Семя залило, казалось, все нутро до верха. Набрав в легкие побольше воздуха, немец замер, пытаясь отдышатся. — С-с-с-с-с…— неожиданно вырвалось из приоткрытого рта мертвой девушки тихое шипение. Гилберт на секунду удивленно замер, после тихо рассмеявшись. Мужчина нежно, любовно погладил Эрику по коротким волосам, улыбаясь, словно мамочка, гордая своим ребёнком, что только что произнёс своё первое слово. Удовлетворенно откинувшись на кровать рядом со своей юной любовницей, Бальшмидт потянулся к пачке сигарет, что одиноко лежала на прикроватной тумбочке, блаженно закуривая и любовно проглаживая хрупкое тельце рядом с собой. У них ещё будет много времени, что бы по истине «насладится друг другом».