Жизнь как триллер

Лине снился удивительный сон. В нём она была известным и уважаемым психиатром, написала много популярных книг и помогла множеству людей улучшить свою жизнь. Правда, она уже давно привыкла к своей работе. Привыкла видеть чужие слёзы, слушать чужие жалобы, привыкла к чужим травмам, тревогам, депрессиям. Это стало для неё обыденностью, и Лина даже немного охладела к клиентам. Их проблемы уже не трогали её, как раньше, она не спешила разделять их боль и «пропускать её через себя», что, впрочем, не мешало ей оставаться отличным специалистом. Но однажды к ней на приём пришла слишком необычная девушка. Галлюцинации, бред, повышенная тревожность, крайне нестабильное настроение при внешней холодности, склонность к самоповреждению и суицидальному поведению. Клиентка всего боялась, ей постоянно казалось, что кто-то следит за ней, ходит «по пятам», выжидая возможности напасть. Иногда она разговаривала сама с собой. Рыдала, закрывая лицо руками, и говорила о том, что ей плохо, что в комнате слишком темно, что она хочет домой. Потом вдруг резко становилась спокойной и отстранённой и произносила грубым, низким, почти что мужским голосом: «ты здесь навсегда», «никуда ты отсюда не денешься», «ты только моя». И смеялась. Громко, заливисто, безумно. В моменты относительной адекватности она говорила о том, что не помнит ничего из своего детства. Вела себя сдержанно, осторожно, тактично — в общем, абсолютно нормально. При взгляде на неё нельзя было догадаться, что она тяжело больна. Лина выбирала между «диссоциативным расстройством идентичности» и «шизоаффективным расстройством», но что-то внутри не давало ей покоя. Как будто этот случай разбудил в душе смутные, давно забытые воспоминания. Старая рана вскрылась и снова стала кровоточить. Лина и сама не понимала, что же могло так сильно задеть её «за живое». Неизвестность медленно уничтожала её. Она бросила всё: мужа, детей, работу — и сорвалась в родной город, где не была много лет. Бродила по вроде бы знакомым улицам и не узнавала их, не понимая, что изменилось сильнее — они или она. Что-то необъяснимое, давно скрытое в закромах памяти, привело её к старому, давно заброшенному дачному участку. Повинуясь странному ощущению, она приоткрыла калитку и проникла внутрь. Осторожно подошла к дому, попробовала открыть входную дверь — та подчинилась. Не понимая зачем, Лина вошла в дом. Там было темно, грязно и пыльно. Внутри всё дышало старостью. Мрачная, гнетущая атмосфера давила на Лину, и у неё впервые за много лет снова разболелась голова. В мыслях творился полнейший беспорядок. Мелькали туманные образы, возникали и снова растворялись обрывки непонятных воспоминаний, внутри появилось неясное чувство — не грусть, не гнев, не тревога, а... привязанность. У Лины было всё — карьера, семья, друзья — и не было ничего. В глубине души ей всегда чего-то не хватало. Иногда вечерами она запиралась в кабинете и плакала. Навзрыд. Долго и беспричинно. Как дипломированный специалист, она пыталась разобраться в своей «проблеме», но оказалось, что изучать и анализировать других гораздо проще, чем себя. Здесь же, в этом знакомо-незнакомом доме, Лина вдруг почувствовала, что пустота внутри наконец исчезла. Всё резко встало на свои места. Пазл сложился. Лина вдруг поняла, что впервые за всю свою жизнь оказалась там, где действительно должна быть. В гостиной на полу лежал старый, грязный, кое-где прогрызенный мышами ковёр. Лина осторожно наступила на него, и в воздух сразу поднялись клубы пыли. Чихнув, она стала задумчиво ходить по комнате. Лина тщетно пыталась вспомнить, почему всё здесь ей кажется родным и знакомым. Охваченная раздумьями, она не сразу заметила, что ковёр лежал неровно и в одном месте слегка приподнимался вверх. Заинтригованная девушка наклонилась и, переборов отвращение, взяла край ковра и резко дёрнула на себя. В первые секунды из-за поднявшегося столба пыли она не могла ничего рассмотреть. Потом увидела, что в старом деревянном полу есть люк, который ведёт... куда? «...туда, где ты должна быть...» — подсказал внутренний голос, вдруг изменившийся до неузнаваемости. Люк был не заперт. Лина легко открыла его и увидела длинную лестницу, ступеньки которой спускались вниз и исчезали в темноте. Что-то внутри, может быть, инстинкт самосохранения, отчаянно отговаривало Лину от необдуманного решения. Тем не менее, она уже всё решила, — и смело шагнула во мрак. Стук каблуков по бетону и биение собственного сердца эхом отдавались в голове, нагнетая и без того пугающую атмосферу. С каждой пройденной ступенькой тревога внутри возрастала. Лина не сбавляла шаг. Дыхание стало тяжёлым, коленки задрожали, а кожа покрылась мурашками. Не в силах больше сопротивляться страху, Лина остановилась и прислушалась. Мёртвая тишина напугала её сильнее любого звука. Постояв ещё несколько секунд, Лина продолжила медленно спускаться вниз. По спине пробежал холодок. Лине вдруг резко показалось, что она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Девушка обернулась, но сзади никого не было, лишь неяркий свет и пройденные ступеньки. Немного успокоившись, она продолжила путь. Голова внезапно заболела, и разыгравшееся воображение стало «проигрывать» звуки чужих шагов, неразборчивого шёпота, криков, стонов боли. Чем дальше спускалась Лина, тем реальнее становились её бредовые фантазии: шаги сзади слышались всё отчётливее, жалобные крики звучали всё громче, на стенах появлялись и тут же исчезали пятна крови. Кровь стучала в висках, во рту пересохло, сердце сжималось от ужаса. Под кожу, словно неуловимое призрачное прикосновение чего-то жуткого, пробрался пронизывающий насквозь холод. И вдруг — всё исчезло. Кровавые пятна испарились. Крики смолкли. Остались только пустота и тишина. Не тревожная. Не пугающая. Не предвещающая что-то плохое. Наоборот — спокойная, безмятежная. Лина расслабилась и вдохнула полной грудью. Спускаться оставалось недолго, совсем чуть-чуть. Внизу уже отчётливо виднелся дверной проём. Лина с непривычной лёгкостью сделала несколько осторожных шагов и оказалась прямо перед входом в маленькое подвальное помещение, которое освещалось только... Источник света стал не так важен, когда Лина вдруг заметила, что посередине комнаты стоит стул, к которому была привязана девушка, в глубоком сне склонившая голову вперёд, так, что кончики её роскошных длинных каштановых волос касались пола. По внешнему виду она напомнила Лине её странную и неадекватную пациентку, но... в этой девушке было ещё что-то. Знакомое, родное, что-то, или кого-то, напоминающее... Лина подошла к ней ближе. Без раздумий. Без страха. С твёрдой уверенностью, что наконец-то, — может быть, первый раз в своей жизни, — поступает так, как хочет, как чувствует, а не так, как «надо». Внутренний покой не покидал её. Никогда прежде Лина не ощущала себя настолько близкой к самой себе, к миру, к жизни, к чему-то, что льётся прямо из глубины души. Лина долго не решалась разбудить её. Просто стояла и молча смотрела. Потом всё же решилась: аккуратно и ласково взяла девушку за голову и приподняла её вверх. И тут же резко отпрянула, поняв, наконец, кого та ей так напоминала. Эта девушка, статная и красивая, в строгом деловом костюме, с длинными и мягкими на ощупь волосами, была Линой. Сильно изменившейся, повзрослевшей, но всё-таки Линой. На немного усталом и бледном лице с кругами под глазами сияла мягкая, расслабленная улыбка. Можно было подумать, что ей снится хороший и добрый сон, где она счастлива. Воспоминание из детства или, наоборот, светлая мечта о будущем. Вот только это, увы, был не сон — а смерть. На её тонкой шее аккуратной алой линией расплывалась глубокая рваная рана, из которой до сих пор не перестала струиться свежая кровь. Лина почувствовала, как тревога вновь охватила её, как снова запульсировали виски, как дыхание вдруг стало неровным и как резко заныла шея. Девушка с трудом прикоснулась к горлу, затем опустила взгляд на руки: они нервно дрожали и были полностью окровавлены. Она громко вскрикнула — но никто не услышал. Дверь сзади с грохотом захлопнулась. Послышался звук разбившегося стекла, на секунду возле потолка мелькнули яркие искры, и комната погрузилась во мрак.

***

Лина проснулась от собственного крика. Сердце болело. Дыхание сбилось. Голова раскалывалась, будто Лина стояла внутри колокола, в который бьют, не переставая. Она снова была привязана к стулу, хотя ясно помнила, что Екатерина освобождала её, чтобы дать написать новую главу. Или это ей тоже приснилось? Нет же. Лина оглядела подвал: в углу стояла несъеденная тарелка гречки, а рядом — ручка и несколько полностью исписанных листов бумаги. Лина попыталась вспомнить, о чём была новая глава её произведения. Тщетно. Пытаясь напрячь память, она поняла, что и содержание своего кошмара тоже забыла. После него внутри осталось лишь какие-то странные, незнакомые чувства. Безмятежное спокойствие и покорное принятие неизбежного. Лина не удивилась, когда вдалеке послышались тихие, осторожные шаги. Между ней и Екатериной будто бы образовалась сильная, глубокая, почти что мистическая связь. Лина всегда заранее чувствовала, что Екатерина скоро придёт — и в итоге так и происходило. Тяжёлая железная дверь со скрипом отворилась. Перед ней вновь стояла Екатерина. Радостная, почти весёлая. Она задала Лине пару дежурных вопросов вроде «как дела»?, «не скучаешь?», «закончила писать?». Хотела спросить, понравилась ли ей еда, но потом посмотрела на почти полную тарелку с гречкой и промолчала. Бережно подняла исписанные листы с пола и принялась с улыбкой читать. Лина всё так же пыталась вспомнить, о чём была её новая глава. Она прекрасно помнила, как писала её: сидя на корточках на холодном полу, склонившись над бумагой, почти что в темноте, долго. Очень долго. Но вот что именно она написала... Содержание текста всё время ускользало от неё. «Так бывает, когда вдохновение полностью захватывает тебя... Ты... теряешь контроль... Всецело отдаёшься эмоциям...» — объяснила Лина сама себе. Екатерина молчала, пока читала главу, но её выражение лица передавало впечатления лучше слов. Оно сильно менялось по мере чтения: сначала было восторженным, полным предвкушения, потом становилось всё более мрачным и задумчивым. Взгляд тоже менялся. Радостный блеск угасал, и в глазах не оставалось ничего, кроме холода и пустоты. Взгляд переставал быть живым и становился застывшим, словно на фотографии, — бесцветной, с маленькой чёрной ленточкой в уголке. Лина ничего не понимала, но потом туман в голове рассеялся, и она вдруг вспомнила, что написала в новой главе. Вспомнила — и ужаснулась. Её стало подташнивать, на лице выступили капельки пота, а сердце будто сжали стальные тиски. Екатерина оторвалась от чтения и посмотрела на Лину. Их взгляды встретились. Спокойный, ледяной взгляд Екатерины — и взволнованный и испуганный Линин взгляд. — Ты хоть сама-то поняла, что написала? Это был не вопрос. Обвинение. В голосе Екатерины чувствовалась ярость, сильная, но... тихая, почти неприметная, холодная. Её нельзя было увидеть — только почувствовать. Лина почувствовала. Страх, пронизывающий воздух в подвале, мурашками пробежался по её коже. Она замерла и не могла оторвать взгляд от своей похитительницы. Екатерина тяжело и напряжённо вздохнула. Аккуратно сложила листы у себя в руках в стопку. Стала рвать их на мелкие кусочки. Взгляд и выражение лица оставались спокойными, но в её резких и дёрганых движениях чувствовалось бешенство. Даже одержимость. Лине (уже в который раз) стало не по себе. Треск листов больно бил по ушам. Лина смотрела, как яростно уничтожалась глава, над которой она работала несколько часов, и не могла оторваться. Разрывалась бумага — и разрывалось её сердце. Разорвав всё в клочья, Екатерина подбросила кусочки бумаги вверх. Лина внимательно наблюдала, как они, словно хлопья снега, кружатся в воздухе и медленно опускаются на землю, и чувствовала, как внутри волнами накатывает злость. Она так долго старалась. Выводила аккуратные буквы, переписывала предложения по сто раз, потому что они ей не нравились, зачёркивала целые абзацы и начинала с чистого листа. Она вложила в главу частичку себя: свои мысли, свои переживания, свои опасения и страхи. Прожила всю историю до конца вместе со своими героями. Чувствовала, как сильно билось сердце, когда она поставила последнюю точку... — Зачем ты это сделала? — почти прокричала она и тут же удивилась, что её голос вдруг обрёл силу. Екатерина злобно посмотрела на неё. — Ты спрашиваешь: «Зачем»? Потому что это — бред! Лина хотела остановиться. Здравый смысл говорил ей, что сейчас не лучшее время для споров и скандалов. Вот только гнев, бесконтрольный, почти животный, уже захватил её разум и мысли, наполнил её полностью, и теперь должен был куда-то выплеснуться. — Что же тебе так не понравилось? Произносит эту фразу с едва уловимой издёвкой. — Сюжет, — почти рычит в ответ Екатерина, таким тоном, будто это было очевидно. — Ты серьёзно? Серийный убийца, который до этого прекрасно проворачивал сложнейшие схемы в своих преступлениях, допускает наиглупейшую из всех возможных ошибок, и его ловят? Издеваешься? — А что, так не бывает? — снова с вызовом, зная, что потом пожалеет. Екатерина разводит руками. Уже не скрывая своего раздражения, отвечает: — Бывает, конечно. Допустим, это сойдёт, — поднимает взгляд вверх, вспоминая, задумывается, потом продолжает: — Как насчёт финала? Убийца признаёт, что его «призвание» и «высокие идеалы» (твоя прямая цитата, кстати) — всего лишь прикрытие для того, чтобы упиваться болью и страданиями своих жертв. Он сокрушённо раскаивается в том, что на самом деле никакой не «благородный мститель», а всего лишь жалкий, трусливый психопат. Как тебе? Лина молчит. Губы дрожат, будто хочет сказать что-то, но не может подобрать слов. Взгляд красноречивее — в её глазах уже нет страха, только гнев и ненависть. Екатерина смягчается. — Тебе нужно переписать эту главу. Голос ласковый, с сочувствием, но требовательный. Смотрит на кусочки бумаги на полу, потом на тарелку с гречкой, глубоко задумывается о чём-то. — Я уже всё написала, — тон, не терпящий возражений, но получившийся случайно, неосознанно. Смелость — из пустоты. Сила — из глубины души. Ярость — из страха. — И что же такого важного ты там написала? — Что он оказался просто трусливым ничтожеством! Екатерина вздрогнула и замерла. Лишь на секунду — но Лина заметила. Только произнеся эту страшную реплику вслух, она поняла, что именно только что сказала. Сердце сначала сжалось, потом разорвалось на куски. В глазах появился не просто страх, а ужас, ужас человека, который только что почти добровольно подписал себе смертный приговор. Тишина в комнате стала слишком громкой. Воздуха не хватало. Екатерина стояла перед ней, как прежде спокойная и холодная, внешне ничего не изменилось, но Лина ясно чувствовала, что ничем хорошим её глупый и необдуманный поступок не обернётся. Екатерина окинула комнату равнодушным взглядом, задумчиво прикусила губу и, смотря куда-то в сторону, на секунду улыбнулась одним уголком рта. Потом перевела свой удивительно ясный взгляд на Лину и начала тихо, спокойно и даже ласково, совсем как раньше, говорить: — Трусливое ничтожество? Так ты сказала?.. — в её глазах больше не было злости и ненависти, наоборот, Лине показалось, что взгляд Екатерины стал мягким и даже заботливым, совсем как прежде, когда они ещё не узнали друг друга настолько... близко. — Так это выглядит со стороны? Интересно... Она снова улыбнулась своей прекрасной, самой красивой на свете улыбкой. Не злобной или насмешливой ухмылкой, а той самой простой и доброй улыбкой, видя которую Лина чувствовала, будто внутри расцветают весенние сады. И ненадолго ей даже показалось, что всё может быть как раньше, будто этих нескольких ужасных дней вовсе и не было. Сейчас Катя — её Катя — вновь тепло и ласково улыбнётся, прижмёт её к себе, погладит по волосам и прошепчет на ушко, тихо и нежно, — что всё это всего лишь розыгрыш, галлюцинация или страшный сон. Екатерина вновь стала серьёзной. В подвале будто стало намного холоднее. Лина, испуганная и встревоженная, смотрела в упор на спокойное лицо Екатерины, теряя его из виду только тогда, когда проклятая лампочка вновь начинала мигать и гаснуть. Екатерина подняла взгляд и спокойно, задумчиво, по-деловому подметила: — Надо будет заменить. Знаешь, так тяжело, когда гаснет свет.. В её голосе уже не было ни намёка на теплоту и ласку. Он не был холодным или жёстким, просто ровным, почти безразличным, и тихим. Только вот приглушённый тон Екатерины уже давно вызывал у Лины лишь ужас и тревогу, а не умиление, как в таком недалёком и далёком одновременно прошлом. — А если свет, что погас, — тот самый «свет в конце тоннеля»? — Екатерина ненадолго усмехнулась, затем строго посмотрела на Лину и заинтересованно спросила: — Ты никогда не задумывалась о смерти? Или о том, что ждёт нас после неё? Рай, ад, пустота? Если всё-таки пустота, то получается, что тем, кто всю жизнь живёт с пустотой внутри — нечего терять? Она отвела взгляд куда-то в сторону. Лина то и дело забывала, как дышать, сердце стучало бешено, неутомимо. Конечно, девушка знала, что делать, чтобы избавиться от тревоги: посчитать вдохи и выдохи, рационализировать чувства, оглядеть пространство и назвать предметы, которые тебя окружают, — но что бы она ни пыталась сделать, её взгляд, равно как и мысли, оставался прикованным к Екатерине. Екатерина вновь перевела взгляд на Лину и улыбнулась мягкой, будто слегка виноватой улыбкой. — Наверное, я слишком на тебя давлю. Извини, — когда она произнесла это, на её лице появилась нежная и чуть грустная полуулыбка, а взгляд стал настолько открытым и чистым, что Лине стало ещё страшнее. — На тебя в последнее время так много всего навалилось... Бедняжка... — её голос дрогнул, а в глазах просияло искреннее сочувствие и сожаление. — Учёба, расследование, самоубийство Влада, да ещё и я теперь добавляю с этой своей главой... — Екатерина вздрогнула, и её взгляд, выражение лица и голос вдруг стали обеспокоенными, почти испуганными. — Прости, если вдруг задела за живое, может быть, раны ещё слишком глубоки... Как душевные, так и физические... — она ласково и сочувствующе улыбнулась, но взгляд изменился, и в нём появились холод и что-то гораздо более... пугающее. Лина почувствовала, как сердце остановилось на секунду, а голова заболела, резко, вспышкой, будто в неё выстрелили или в ней разорвался снаряд. Похоже, Лина начала догадываться, что к чему. — Ничего страшного, я всё понимаю. Всё это — непосильная ноша для глупой и наивной семнадцатилетней девочки... — произнося эту фразу, Екатерина стала очень медленно расстёгивать свою сумку. Лина следила за каждым движением её тонких, изящных пальцев, и чувствовала, как внутри что-то умирает. — Эту боль не заглушить ничем, правда? Дети не должны сталкиваться с настолько серьезными проблемами, — Екатерина, наконец, раскрыла сумку, и в её руках заблестел кухонный нож. Она аккуратно провела по его лезвию пальцем и продолжила речь: — Это не мудрено, что ты не справилась с болью и не придумала ничего лучше, как перерезать себе вены... Лина почувствовала, как быстро забилось её сердце, как прорезался прежде подавленный ужасом голос, и как внутри воскресло невероятное желание жить. Вновь не подчиняясь себе, она посмотрела на Екатерину и, не замечая, как по щекам потекли слёзы, стала кричать: — Нет, пожалуйста, не надо! Не надо! Я не хочу умирать! Я напишу новую главу... Я сделаю всё что угодно! Только не убивай меня... Катя!.. Екатерина расплылась в довольной улыбке, подошла ближе к покорной, испуганно глядящей на неё Лине, ласково пригладила её волосы и произнесла: — Ты не оставила мне выбора. У каждого человека есть предел терпения. Мой — исчерпан. Прости. Лина продолжила громко рыдать и умолять не делать ей больно, дергалась и пыталась вырвать руки, привязанные к стулу, но Екатерина крепко держала её и ничего не слушала. — Только не сопротивляйся. Она грубо взяла руку Лины, сжав её до боли, перевернула её ладонью вверх и, под звуки её всхлипов, плача и нечеловеческих рыданий, приставила лезвие ножа к нежной и бледной коже запястья. — Глупышка, я ведь не хочу тебя убивать, — она говорила спокойно, тихо, утешающе. — По крайней мере, пока что. Порезы будут не слишком глубокими, чтобы ты не умерла, но достаточно глубокими, чтобы было много крови. Золотая середина. Всё должно быть идеально, ты же помнишь? Лина почувствовала холод металла, прикоснувшегося к коже. Екатерина чуть надавила на лезвие, и Лина заплакала сильнее, хотя нож даже не вошёл в кожу. — Не бойся, моя девочка, всё будет хорошо, если ты будешь меня слушаться. Екатерина наклонилась к её лицу, посмотрела ей прямо в глаза, провела свободной рукой по её щеке, заботливо вытерев слёзы, и нежно поцеловала её в губы, и Лина вдруг с ужасом почувствовала, что и вправду успокоилась, внутри стало так тепло и легко, будто ничего не существовало, кроме этого поцелуя любви и той девушки — самой красивой, самой умной, самой идеальной — и единственной. Девушки, ради которой когда-то... да кого уж обманывать — и сейчас тоже — Лина была готова пожертвовать жизнью. Как по-новому зазвучала фраза «любовь до гроба»! Время будто замерло на месте, растворившись без остатка в их нежном поцелуе, — так продолжалось до тех пор, пока Лина не почувствовала жгучую боль в запястьях и то, как холодное металлическое лезвие прорезает её кожу, оставляя длинную, глубокую линию, заполняющуюся свежей алой кровью. Она хотела вскрикнуть от боли и от ужаса, но не могла прервать поцелуй, и терпела то, как на руке появляются новые и новые раны, как горячие слёзы стекают по её щекам, а не менее горячая кровь — по запястьям, падая на пол с едва слышным монотонным звуком. Один порез, второй, третий... Каждый глубже предыдущего. Лине было страшно и больно, она хотела посмотреть, насколько всё плохо, но не могла раскрыть глаз и прервать поцелуй. Лишь позже, после восьмого, самого глубокого пореза, она вдруг перестала отвечать на поцелуй, склонила голову набок и потеряла сознание. Екатерина резко отстранилась, с ненавистью посмотрела на неё, произнесла громко и злобно: — Слабачка! Она тяжело вздохнула и потёрла лоб ладонью. Потом, сглотнув подступивший к горлу ком, медленно и с сожалением проговорила: — Боже мой, как же я ошиблась... Она медленно разжала пальцы, не отрывая взгляда от упавшей в обморок Лины. Окровавленный нож выпал из её рук и упал на пол с громким, эхом разнёсшимся по всему помещению звуком. Подвал внезапно погрузился в кромешную темноту. Лампочка вновь погасла. Теперь уже — насовсем.