Служанка по контракту

Трагедия — вот как называют это. Когда чья-то жизнь обрывается так рано. Чаре недавно исполнилось девятнадцать. Санс просто не мог поверить в это. Просыпаться утром без того, чтобы услышать её привычный дерзкий голос и её язвительные попытки поднять «ленивого господина» с постели. Теперь этого больше не будет. А ведь только два года назад он признался ей в своих чувствах, позволив той самой привязанности, которой он так панически боялся, снести все его защитные стены. Он закрыл глаза, придаваясь воспоминаниям, которые теперь жгли изнутри. Не её смерть была первой травмой. Первой была его мать. Рождение Папайруса стало последней каплей для её хрупкого здоровья. Он, девятилетний мальчик, с пустым, холодным взглядом смотрел на гроб. Он не слышал слов священника, не слышал соболезнований. Лишь позже, дома, его отец, сам израненный горем, изрёк свой холодный, прагматичный завет: «Так бывает, Санс. Все мы когда-нибудь умрём. Не стоит сильно привязываться к другим. Иначе будет, как с мамой. А тут тебе уж никто не поможет». Эти слова впечатались в его душу. Он выстроил неприступную крепость, оставив в ней место лишь для брата и отца. И ему казалось, эти стены простоят вечно. Но в восемнадцать лет он с ужасом осознал, что какая-то наглая крестьянка с огнём в глазах тихо и нагло разобрала эту крепость по кирпичикам, пока он спал, и теперь показывала ему на образовавшуюся дыру. Он привязался. А что хуже этого он полюбил её. И судьба, как злой насмешник, тут же напомнила ему цену этой привязанности. Но на этот раз он не был беспомощным ребёнком. В последний миг, в клочья разрывающегося магического вихря, он судорожно вцепился в её душу своей магией. Он не дал ей рассыпаться на части, удержав силой воли и отчаяния. Он привёз её — не тело, а хрупкое, мерцающее эхо — в свой новый дом, подаренный на двадцатилетие. Наняв минимальное количество слуг, он дни и ночи напролёт искал способ вернуть всё как было. …Ему почти удалось невозможное. Собрав по крупицам знания запретных архивов, подаренных Альфис и применив всю свою магию, он собрал её душу, как сложнейшую мозаику. Но результат был ужасен и прекрасен одновременно. Она была здесь. Не призрак, не воспоминание, а осязаемая, живая… почти. Её душа мерцала, как пламя на ветру, а в глазах, тех самых, ярко-красных, плясали отблески невыносимой боли. Её тело, белое и даже немного синее, было холодным, и каждый миг существования приносил ей агонию. У неё было чёткое ощущение всех расколов на её душе. Даже не смотря на неё, она могла сказать, что в любую секунду душа могла снова расколоться на множество осколков. Что она и пыталась сделать, но не могла из-за магии Винг-Дикса. — Я… не должна быть здесь, Санс, — её голос был шепотом, полным статики и страдания. — Я чувствую… зов. Пустоту. Всё во мне кричит, что я должна быть мертва. — Ты здесь, потому что я этого хочу, — его ответ был тихим, но стальным. — И потому что ты сильнее этой боли. — Но это тупо! В чём вообще во всём этом смысл? Почему ты не можешь просто дать мне умереть окончательно? — Смысл? — Санс не подошёл ближе, оставаясь у камина. Его тень, отброшенная огнём, колыхалась на полу, почти касаясь её мерцающих контуров. — Смысл в том, что я потратил 7 лет, выстраивая стены, и всю оставшуюся жизнь, ломая их ради тебя. Я не намерен позволить какой-то вселенской несправедливости свести на нет все мои усилия. Это чертовски неэффективно. Он говорил своим привычным сухим тоном, но Чара слышала под ним стальной звон отчаяния. Красноглазка поджала колени к себе, сев на кровать. — Не всё в жизни должно быть эффективно и справедливо. Ты как хороший стратег должен это знать и принять. Тебе следует отступить от этой нерациональной идеи. — Я стратег, а не трус. — Санс нахмурился. — И мой расчёт говорит, что сдаваться сейчас — самое идиотское решение из всех возможных. — Какой ещё расчёт? — она засмеялась, и это звучало горько и неестественно. — Ты держишь меня здесь, в агонии, из-за своего эгоизма. Ты боишься остаться один с этой болью. Он не дрогнул, но его костяшки побелели. — Это не эгоизм. Это инвестиция. — Он наконец оторвался от камина и медленно пошёл к столу, заваленному древними фолиантами. — Я вложил в тебя слишком много времени и нервов, чтобы просто списать активы. Так что если ты не против, я пойду дальше искать способ как окончательно вернуть тебя к жизни. — Он встал со стула и направился к выходу из спальни. Но перед выходом сказал — Но если что я в библиотеке. Дверь с глухим стуком закрылась оставиви Чару одну в тишине спальный и со своими мыслями. Тишина в спальне была густой и тяжёлой, словно сама тьма впитала в себя её боль. Шёпот Санса давно растаял за дверью, но слова продолжали гореть в уме. Инвестиция. Холодная, расчётливая метафора, которую мог подобрать только он. И всё же… где-то в глубине, сквозь трещины в душе, она чувствовала подлинный смысл, скрывавшийся за этим словом. Но боль и зов небытия были сильнее. Она посмотрела на свои руки — потихоньку синеющие. Каждое движение отзывалось внутренним разрывом, воспоминанием о том, как её сущность была разорвана на части. Её существование было ошибкой, нарушением закона жизни и смерти. А его упорство жестокой попыткой оспорить этот закон. «Мы и так успеем умереть позже». Его главная мысль, которую он однажды обронил в отчаянии, теперь казалась ей верхом глупости. Зачем ждать, если они могут воссоединиться сейчас? Навсегда. Без этой бесконечной, изматывающей боли. Без его бессонных ночей и её чувства, что она — сломанная игрушка, которую насильно заставляют работать. Её пальцы сжали край простыни, и слабый импульс магии пронзил воздух. Она не могла разорвать свою душу, но она могла попытаться разорвать его. Это будет актом милосердия. Освобождением для них обоих. Да! Не она одна в холодную пустоту, а они оба в вечность. Вместе. Разве это не прекрасно? Разве это не та самая «вместе навсегда», о которой он, в глубине души, наверное, мечтал? Его магия спасла её от полного распада, связала их души. Смерть вдвоём… это было так же логично, как и жизнь вдвоём. Даже более того — в смерти не будет боли, не будет этой раздирающей агонии, не будет страха потерять друг друга. Только покой. И он будет с ней. *** Санс стоял перед полкой, но не видел корешков книг. Перед ним стояло лицо отца, холодное и замкнутое. «Не стоит сильно привязываться к другим». Он всю жизнь следовал этому завету, пока не встретил её. Эта дьяволка сломала его защиты, и он, дурак, позволил этому случиться. И вот результат — он снова стоял над пропастью потери, но на этот раз он мог сражаться. Её слова об эгоизме жгли. Может, она и была права? Но сдаться значило признать, что его отец был прав. Что любовь и привязанность это слабость, ведущая к боли. А он не мог этого допустить. Признать Чару своей слабостью? Нет. Она была его силой. Его самым безумным, самым иррациональным и самым ценным проектом. Он не заметил, как тень от двери колыхнулась. Не услышал бесшумного шага — не шага, а лёгкого смещения воздуха. Годы жизни рядом с ней, годы наблюдений за её движениями, за её манерой подкрадываться, чтобы подшутить или стащить печенье — всё это отозвалось в его подсознании мышечной памятью. Он резко отклонился вбок. Сверкнувший в воздухе обломок хрустальной чернильницы, которую она схватила со стола, пронёсся в сантиметре от его виска, с силой вонзившись в переплёт книги позади него. По стеклу поползла паутина трещин. Санс медленно выпрямился, его голубые глаза, холодные и бездонные, встретились с её горящими красными. Она стояла в нескольких шагах, её грудь тяжело вздымалась, а рука, метнувшая импровизированный кинжал, всё ещё была вытянута. Боль, которую она испытывала, уступила место яростной решимости. — И что это должно было значить? — его голос был на удивление спокоен, хотя сердце бешено колотилось в груди. — Ты всё усложняешь. Я не люблю объяснять. Но если коротко я нашла выход. И для этого тебе нужно умереть. — Чара снова кинула в него столовый нож, который захватила по дороге. Санс отклонился с раздражённым вздохом, будто от надоедливой мухи, а не летящего в него лезвия. Нож с глухим стуком воткнулся в дубовую дверцу шкафа. — Убийство как форма терапии? — он постучал пальцем по виску. — Сомнительная методика. И, признаться, чертовски неэффективная. Ты же знаешь мои рефлексы. — Я знаю, что ты не будешь серьёзно защищаться! — выкрикнула она, её голос дребезжал от напряжения. — Ты не станешь рисковать тем, что может повредить мою хрупкую душу! Это и есть твоя ахиллесова пята! Она ринулась вперёд, не как тень, а как вихрь боли и ярости. Её движения были стремительными, но лишёнными былой отточенной грации, теперь это были порывистые, почти истеричные выпады. Санс не нападал, только уворачивался. Он читал её как открытую книгу: лёгкий наклон плеча перед броском, напряжение в бёдрах перед рывком. Годы наблюдений сделали его идеальным зеркалом для её ярости. Он поймал её запястье, когда она попыталась вонзить ему в горо обломок хрусталя. Её рука была ледяной и почти невесомой. — Довольно, — его голос прозвучал тихо, но с неоспоримой твердостью. — Это не решение. — Это ЕДИНСТВЕННОЕ решение! — она попыталась вырваться, но её силы таяли. — Ты не понимаешь? Я предлагаю нам вечность! Без этой боли, без страха! Мы сможем быть вместе, по-настоящему! — Мёртвые ничем не могут быть вместе, Чара. Они просто… исчезают. — В его глазах на мгновение мелькнула тень того самого девятилетнего мальчика у гроба. — То, что ты предлагаешь это не вечность. Это ничто. А я… я выбираю жизнь. Нашу жизнь. Как бы трудно это ни было. — Почему?! — её крик был полон статики и отчаяния. — Почему ты не понимаешь? Почему считаешь свой способ лучше моего? — Потому что мой план лучше, — его голос не дрогнул, хотя его сердце бешено колотилось. Он мягко, но неумолимо увеличил давление на её запястье, заставляя пальцы разжаться. — Ты хочешь, чтобы мы умерли вместе. А я хочу, чтобы мы жили вместе. И, как обычно, мой план сложнее, а значит — эффективнее. Он потянул её к себе, не для объятия, а чтобы лишить её равновесия. Она оказалась в сантиметрах от его лица, её холодное дыхание смешалось с его тёплым. — Мы и так успеем умереть позже, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не сталь, а усталая нежность. — У нас впереди целая вечность, чтобы быть мёртвыми. Так что давай сначала поживём. Хотя бы ради моего спокойствия. Мне лень искать себе новую несносную служанку. Она замерла, вся дрожа от напряжения и боли. Слёзы, холодные, как утренняя роса, покатились по её щекам и испарились, не долетев до подбородка. Осколок упал на пол с громкий звуком. — Я ненавижу тебя, — выдохнула она, но сопротивление из её тела ушло. — Звучишь не очень правдоподобно. Думаю тебе стоит попрактиковаться, чтобы лучше врать. — Санс практически издевательски ухмыльнулся над её словами. Её тело обмякло, иссякшая ярость оставила лишь дрожь и всепоглощающую усталость. Санс не отпускал её запястье, чувствуя под пальцами хрупкое, мерцающее биение её души, похожее на пойманную птицу. — «Ненавижу» это слишком энергозатратно, — его голос вновь приобрёл привычные сухие нотки, но рука, которая теперь обвила её плечи, чтобы поддержать, была поразительно мягкой. — Твои текущие ресурсы лучше потратить на то, чтобы не рассыпаться на части. Он почти понёс её обратно в спальню, её шаги были неуверенными и спутанными. Боль, на время отступившая во время атаки, вернулась с утроенной силой, вырывая сдавленный стон. *** Он знал, что это была лишь первая попытка. Их противостоянство только началось. И ему предстояло убедить её выбрать жизнь, пока её стремление к совместной смерти не погубило их обоих. Следующие несколько дней прошли в напряжённом перемирии, хрупком, как её душа. Чара отступила в молчаливую апатию, почти не выходя из своей — нет, её — комнаты, которую Санс подготовил для неё с болезненной тщательностью. Она сидела у окна, глядя на увядающий осенний сад, её пальцы бессознательно терзали край платья. Боль была её постоянной спутницей, тихим, навязчивым гулом, на фоне которого её мысли о вечном покое казались единственно верной мелодией. Санс, в свою очередь, погрузился в работу с удвоенной, почти маниакальной энергией. Библиотека превратилась в лабиринт из раскрытых фолиантов и исписанных формулами пергаментов. Он почти не спал. Тени под его глазами стали глубже, а движения ещё более отточенными и экономными. Каждый его шаг, каждый вздох был частью расчёта. Он ел, не отрываясь от чтения, и его ухо было постоянно настроено на малейший звук из её комнаты — на сдвиг воздуха, на тихий стон. Следующие несколько дней превратились в извращённый танец, где каждое движение могло быть и лаской, и ударом. Хрупкое перемирие рухнуло, сменившись чередой тщательно спланированных атак, каждая из которых была отражением их странных, искажённых отношений. Первая попытка: Ужин с привкусом цикуты. Санс принес ей ужин в комнату — две тарелки с супом, от которых по-прежнему исходил пар, и чашки травяного чая, специально заваренного, чтобы хоть как-то успокоить дребезжащую боль в ее душе. Он поставил поднос на прикроватный столик, его движения были уставшими, но точными. — Поешь. Даже если не чувствуешь вкуса, магия еды должна помочь стабилизировать энергетический обмен, — пробормотал он, больше для себя, чем для неё. Чара молча наблюдала за ним, её красные глаза, тусклые от боли, были прикованы к его рукам. Когда он повернулся, чтобы поправить стопку книг на комоде, ее пальцы, быстрые и беззвучные, как тень, провели над чашкой. Маленький флакон, спрятанный в складках ее платья, опустошил свое содержимое в напиток. Это был не яд в обычном понимании, а алхимический концентрат, нарушающий поток магии. Для него это означало бы мгновенную остановку сердца. Для неё… возможно, окончательное освобождение. — Выпей хоть немного, — он сказал повернувшись к ней. Немного посмотрев на него, служанка осторожно взглянула и взяла одну из чашек с чаем, даже без сопротивления. Дворянин радостно выдохнул, хотя бы что-то, он взял свою чашку с чаем. Сердце Чары замерло в груди, смесь ужаса и ликования сдавила горло. «Сейчас… сейчас мы будем вместе.» Но Санс замер. Его голубые глаза, остекленевшие от недосыпа, встретились с ее взглядом. Он не видел яда, не чувствовал запаха. Но он видел ее. Видел неестественную напряженность в ее позе, тот едва уловимый блеск в глазах, который появлялся у нее только тогда, когда она замышляла нечто особенно коварное. Он видел тень надежды на ее лице — надежды на его смерть. Он медленно, не отрывая взгляда, поставил чашку обратно на блюдце. Звон фарфора прозвучал как выстрел. — Знаешь, я передумал, — его голос был плоским. — Чай остыл. Я принесу новый. Он взял поднос и вышел из комнаты, оставив Чару в гнетущем молчании. Он не обвинил ее, не прочитал нотацию. Его молчаливое понимание было хуже любого гнева. Он не просто уворачивался от удара — он демонстрировал, что читает ее как открытую книгу, даже в ее собственном отчаянии. Седьмая попытка: Объятия, несущие смерть. Она стала тише, почти призрачной в своих движениях. Боль, казалось, выжгла в ней ярость, оставив лишь холодную, безжалостную решимость. Санс, в свою очередь, стал еще более бдительным. Его апатия была лишь маской, под которой скрывался стальной трос, натянутый до предела. Он видел, как ее взгляд задерживается на канделябрах, на острых углах мебели, оценивая их потенциал. Но он не ожидал, что она выберет тактику, против которой у него не было иммунитета. Она подошла к нему, когда он, наконец, потеряв борьбу с истощением, задремал в кресле у камина, с книгой на коленях. Ее шаги были беззвучными. — Господин Санс, — ее голос был слабым шепотом, лишенным прежней статики, почти… нежным. Он мгновенно проснулся, но не подал вида. Голубые глаза приоткрылись, наблюдая. — Мне… холодно, — она сказала, и это была чистая правда. Ее тело дрожало. — И больно. Ужасно больно. Она медленно встала перед ним, ее лицо было обращено к нему, искаженное страданием. В ее глазах стояли слезы настоящие, ледяные слезы боли, которые не испарялись. — Я не хочу больше бороться, — прошептала она. — Просто… обними меня. Хоть на минуту. Дай мне почувствовать что-то, кроме этой агонии. Это был самый изощренный удар. Атака на его самое уязвимое место — на его скрытую, почти паническую потребность защищать ее, заботиться о ней. Он знал, что это ловушка. Каждая клетка его тела кричала об этом. Но вид ее подлинных страданий, ее мольба о минутном утешении… это было сильнее его инстинкта самосохранения. Он медленно, будто двигаясь сквозь паутину, опустил книгу и протянул к ней руки. — Хорошо, — его собственный голос прозвучал хрипло. Чара приникла к нему, вжавшись лицом в его грудь. Ее руки обвили его туловище. Она была ледяной, как сама смерть, и он почувствовал, как мурашки пробежали по его коже. Он прижал ее к себе, одной рукой гладя ее по спине, чувствуя под пальцами нестабильную вибрацию ее сущности. — Всё будет хорошо, — пробормотал он, и это прозвучало как ложь, которую он отчаянно хотел сделать правдой. — Я найду способ. — Я знаю, — ее голос донесся, приглушенный тканью его одежды. — Ты всегда всё исправляешь. — она сказала, хотя уже сама давно не верила в эти слова. Затем она обвила руки вокруг его шеи, усиляя силу хватки. Это не было объятие. Это был захват. Холодные пальцы впились в его шею с неестественной, почти механической силой, перекрывая поток крови и воздуха. Её шёпот прозвучал прямо в его ухо, горячий и ледяной одновременно: «Просто закрой глаза. Это ненадолго. И мы будем вместе». Санс не сопротивлялся. Не сразу. Его собственные руки всё ещё лежали на её спине, застывшие в парализующем осознании. Это был самый изощрённый удар — не яд, не оружие, а его собственная, вымоленная ею уязвимость. Он смотрел в её глаза, в эти бездны боли и решимости, и видел, как его собственное отражение искажается в них. Темные пятна поплыли перед его глазами. Но годы тренировок и врождённый инстинкт выживания оказались сильнее. Его тело среагировало само, пока разум цеплялся за обломки доверия. Он не стал отталкивать её, риск навредить ей был слишком велик. Вместо этого он резко, с силой, которой она не ожидала, прижал её ещё ближе к себе, обхватив обеими руками, словно в порыве страсти, и одновременно резко развернулся. Инерция и неожиданность сработали. Она, лёгкая и нестабильная, потеряла равновесие. Её хватка на мгновение ослабла. Этого мгновения хватило. Он не вырвался, а мягко, но неумолимо, опустил её на ковёр перед камином, сам оказавшись сверху, его колени зафиксировали её бёдра, а руки — её запястья. Он дышал тяжело и хрипло, на его шее проступили красные следы от её пальцев. Она вырывалась под ним, не как боец, а как пойманное животное, её тело выгибалось в немой агонии, пытаясь вырваться. Беловолосый сделал глубокий выдох и сделать один решительный шаг. На десять секунд он захватил душу Чары своей магией, расколатая душа решимости стала синего цвета, а служанка потеряла контроль над своим телом. Быстро развязав галстук он использовал её как верёвку, завязав её руки вместе. Он смог обезвредить её, не повредив душу девушки, но также понимал, что не стоит таким злоупотреблять, на всякий случай. Красноглазка недовольно надувшись лежала на полу. Винг-Дикс устало вдохнул протерев глаза, перестав нависать над ней. — «Отлично, теперь она ещё и обиделась на меня. Ведёт себя как ребёнок, ей богу.» — Пронеслось у него в голове. Санс молча поднял её и сел обратно на стул, усадив к себе на колени и снова обняв. Она была холодной и неподвижной свёртком ярости и обиды, её связанные руки лежали на коленях, как чужеродный объект. — Хватит, — его голос прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в её каштановые волосы. От них всё ещё пахло дымом и озоном, призрачным напоминанием о её смерти. — Просто… хватит на сегодня. Мои нервы не безграничны, даже если тебе так кажется. Он закрыл глаза, и перед ним снова встал образ матери: бледная, улыбающаяся женщина на смертном одре, гладящая его по голове. — Береги брата, мой умный мальчик. Твой папа не очень хорошо выражает любовь, но делает всё возможное. Всё, чему его научили. Так что будь умницей, присматривай за братом, слушайся отца и не забывай ярко улыбаться. Так ты станешь основой для нашей семьи, даже когда меня не станет. А потом резко холодный, отстранённый взгляд отца у её гроба. — Не привязывайся, Санс. Иначе будет, как с мамой. Он прижал Чару крепче, как будто пытаясь согреть её своим теплом, своим собственным существованием. Он не мог отпустить. Признать её смерть значило признать, что та часть его души, что ожила с её появлением, должна снова умереть. И на этот раз — навсегда. А он уже не мог вернуться к тому холодному, рациональному мальчику, которым был раньше. Она испортила его, заразила этой иррациональной, болезненной, но такой живой надеждой. Винг-Дикс сделал глубокий выдох и прижался носом в её волосы. — Ну, теперь твоя температура тела стала ниже чем у меня, по идее я могу немного согреть тебя. Тишина в гостиной была звенящей, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине и прерывистым дыханием Чары. Она лежала на его коленях, связанная его же галстуком, сжавшаяся в холодный, обиженный комок. Но сквозь ярость и боль она чувствовала его тепло. Оно просачивалось сквозь ткань платья, слабыми волнами достигая её ледяной кожи. Это было мучительно и… притягательно. В этом тепле была жизнь, которую она так отчаянно пыталась уничтожить в нём и в себе. Санс не двигался, его рука медленно, почти механически гладила её по спине, чувствуя под пальцами вибрацию её нестабильной души. Он проигрывал в уме все возможные ходы, все варианты. Алхимия, некромантия, целительная магия — всё вело в тупик или требовало жертв, на которые он не мог пойти. Служанка почувствовала как потихоньку начала чувствовать усталость. В итоге не выдержав, она уснула положив голову ему на грудь. Её дыхание выровнялось, превратившись в тихий, прерывистый шепот. Боль, казалось, на время отпустила её, оставив лишь хрупкую беззащитность. В этом сне она снова была той девушкой, которую он полюбил — не тенью смерти, а живым, упрямым существом, укравшим его покой. Убедившись, что она уснула, Санс немного расслабился. Надо бы отнести её в покои и пойти в библиотеку. Как только он немного пошевелился красногоазка сразу же что-то недовольно промычала. — «Чёрт, если я встану она проснётся. Не хотелось бы её разбудить. Использовать магию слишком рискованно… И что мне теперь делать?! У меня так и ноги затекут.» — феодал начал тихо паниковать про себя, круча в голове варианты, что можно сделать. Но в итоге он не нашёл способ как уйти, не разбудив её. Смирившись он выдохнул и остался на месте. Он молча смотрел как Чара спит пару минут. Затем он аккуратно и очень медленно снял свой пиджак и укрыл её. Затем он упёрся головой об её голову, смотря на огонь в камине. Спустя время он тоже уснул. *** В очередной день, Чара проснулась, поела и начала думать о том, как ещё убить его. Но при этом каждый раз она пробовала атаковать напрямую разными вещами в надежде, что один раз он не успеет увернуться. Она вышла и начала искать, но быстро поняла, что нечего нет. Всё оружие что было на стенах убрали, оставив лишь следы. Острые вещи тоже исчезли или были с чем то мягким. Наконец она пошла на кухню, чтобы взять хотя бы обычный нож. Но только она взяла одну в руки услышала голос сзади — Госпожа, не стоит так резко брать такие вещи. А вдруг вы поранитесь? Чара нечего не ответила, подумав что это кому-то другому. Но в итоге когда она решила уйти с кухни, служка подбежала и быстро взяла нож из её рук. — Госпожа, господин Винг-Дикс сказал, что вам нельзя трогать такие вещи! Чара, стояла в шоке не понимая, что происходит. — Так это ты мне говорила? — Ну да, извините, но это правда прямой приказ господина ко всем слугам. — Ну, это логично. Но почему ты называешь меня госпожой? — Ну, вы же всё равно скоро станете нашей госпожой. Несмотря на то что вы только невеста это не отменяет, как нам надо к вам обращаться. Слуга улыбнулась и ободряюще похлопала красноглазку по плечу, прежде чем уйти. Постояв пару минут в шоке, Чара отложила планы убийства. Она развернулась и пошла туда где точно найдёт Санса. Открыв дверь в библиотеку она подошла к его столу, положив руки на бок решительно спросив — И с каких это пор я твоя невеста? Санс не поднял глаз от древнего фолианта с почерневшими от времени страницами. Он медленно перевернул одну из них, его палец скользнул по сложной магической схеме. — С юридической точки зрения, пока ещё ни с каких, — ответил он тем же ровным, аналитическим тоном, будто обсуждал погоду. — А так с тех пор, как ты начала часто выходить из комнаты и у слуг появился вопрос кто ты. Было сложно всё объяснить как оно есть, поэтому я сказал что ты моя невеста. Ты же в любом случае моя девушка, какая разница? Санс наконец оторвал взгляд от книги, его голубые глаза, подёрнутые дымкой усталости, встретились с её горящим взглядом. — Какая разница? — её голос дрогнул от невероятности происходящего. — Какая РАЗНИЦА? Санс, я пытаюсь тебя УБИТЬ! Каждую минуту каждого дня я ищу способ отправить нас обоих на тот свет! А ты… ты объявляешь меня своей невестой слугам?! — Именно так, — он откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Это логично. Ты представляешь собой угрозу, которую нельзя устранить, не устранив тебя саму. Следовательно, её нужно легализовать и поставить под контроль. Статус невесты герцогского дома делает тебя частью системы. Ты больше не призрак в спальне, ты — официальное лицо. Это накладывает определённые обязательства, даже на тебя. — Обязательства? — она горько рассмеялась, и звук этот был похож на треск льда. — Ты думаешь, меня волнуют твои дурацкие обязательства? Я хочу, чтобы мы умерли! — А я хочу, чтобы мы жили. И, как обычно, мой план лучше, — он парировал, его голос оставался поразительно спокойным. — И, кстати, более законен. Убийство собственного жениха это дурной тон. Даже для тебя. Она схватила со стола первую попавшуюся вещь — тяжёлый серебряный пресс-папье и швырнула ему в голову. Санс даже не шелохнулся. Пресс-папье пролетело в сантиметре от его виска и с грохотом врезалось в книжную полку, сбив несколько томов. — Да и к тому же разве ни у кого не возникло вопросов, почему монстр женится на человеке? — Ну, позволю напомнить тебе, что сейчас твоя кожа такая же белая как и моя, так ещё и глаза красные. Это всё не похоже на типичного человека. Так что если ты не показывала никому свою душу, никто не подумает, что ты человек. Немного успокоившись, она перевела дыхание — Я стараюсь думать о тебе лучше, чем ты есть, так что скажу, что ты не туп, а слишком наивен, если думаешь, что меня будет волновать такие вещи, как обязательства жены. Я всё равно продолжу свои попытки, пока не получится. — Ну это твой выбор. В любом случае, это не такая важная вещь, так просто делай вид, что это так. В любом случае в последнее время ты не работала как служанка ни минуты. Так что уже давно не моя служанка. Чара почувствовала как укол вины последовал за его словами. Всё таки она правда всё это время не делала ничего как служанка. Даже наоборот это он тот, кто обслуживал её. Она немного покраснела от смущения, отводя взгляд в сторону. — В любом случае, о таких вещах не говорят так обыденно, Санс. Санс наблюдал за её смущением с тем же аналитическим интересом, с каким изучал магические трактаты. Эта эмоция была новой в её посмертном репертуаре, состоявшем в основном из ярости, отчаяния и одержимости совместной смертью. Смущение было… человечнее. Это была трещина в её фанатичной решимости. — Обыденно? — он повторил, медленно вставая из-за стола и подходя к разбросанным ею книгам. — Прости. Я не практиковался в романтических предложениях. Мои навыки в основном заключаются в составлении юридических документов и уклонении от попыток убийства. — Он наклонился, чтобы поднять пресс-папье, его движения были плавными и экономичными. — Если хочешь, могу составить официальное прошение о помолвке. В трёх экземплярах. С печатями. Бюрократия придаёт любому безумию видимость законности. — Господи, ты даже предложение можешь превратить в бюрократию, не так ли? Ты прав, ты ужасен в романтике, именно поэтому я первая и ЕДИНСТВЕННАЯ твоя девушка. — Чара недовольно прищурилась и снова начала походить на привычную себя. Даже очень остро кольнула Сансу в его недостаток, как парня. — Ну, наверно, ты права. — голубоглазый старался улыбаться, но её слова ранили как-то сильнее, чем физические побои. — Но знаешь, ты тоже не подарок. От тебя за целый век физического контакта не дождёшься, и даже когда я сам прикасаюсь к тебе ты меня отталкиваешь. Не очень то подходит к любящей девушке, со стороны можно подумать, что я тебя в рабстве держу. — Решая ответить ей тем же, он честно всё сказал дав ответный укол красноглазке. Сжав зубы, Чара скрестила руки на груди. — Ну, я хотя бы не забываю твой день рождения, каждый год. Санс сжал кулаки — Ну, а я хотя бы не жадничаю и делюсь своими любими лакомства со своей девушкой. — парировал Санс, его голос приобрёл лёгкие, но заметные нотки раздражения. Его апатичная маска дала трещину. Их спор стремительно скатывался в абсурдное соревнование «кто хуже в отношениях». Магия, души и смерть отошли на второй план, уступив место накопившимся обидам. — Ну, а я, — Чара подбоченилась, на её лице проступила торжествующая ухмылка, — хотя бы не засыпаю и не храплю, когда ко мне приходят за важным разговором! Санс прищурился, чувствуя, как этот нелепый спор начинает задевать его за живое. Он отбросил все мысли о древних фолиантах. — Храплю? — его голос приобрёл опасную бархатистость. — Зато я хоте бы не чавкаю во время еды, как домашная свинка. — Это показывает насколько еда вкусная! — вспыхнула она, хотя её уши покраснели. — А ты… — она ткнула в него пальцем — ты свои носки по всей спальне разбрасываешь! Убийственный аргумент, я знаю, но для того, кто помешан на порядке, это просто вопиющая двойственность стандартов! — Мои носки, — парировал Санс, скрестив руки на груди, — находятся в строго отведённом для них радиусе полуметра от корзины для белья. Это не беспорядок, это зона тактического развертывания. А вот твои волосы… — он сделал паузу для драматического эффекта, — моя комната и особенно кровать из-за тебя выглядела так будто какая-то огромная собака линяла. — У меня не линька, а естественное обновление волосяного покрова! — взвизгнула Чара, её щёки стали ярче от возмущения. — А я хотя бы не строю из себя загадочного интригана, который половину мыслей предпочитает держать при себе! Со мной хотя бы понятно, чего ожидать — удара в спину или честного оскорбления в лицо! — Прозрачность — это не всегда достоинство, — парировал Санс, начиная расставлять сброшенные книги по полкам с преувеличенной аккуратностью. — Особенно когда твоя «честность» звучит как «Я сегодня выберу, вонзить ли тебе нож между рёбер или просто ударить по голове тяжёлым предметом». Это, прости, не лучшая основа для доверительных бесед. — А твоё вечное «всё под контролем», когда мир летит в тартарары не лучше! — она шагнула ближе, тыча пальцем в его грудь. Её палец был холодным, но он едва не отшатнулся от энергии, с которой это было сделано. — Ты бы и на собственной пытке делал вид, что так и планировал! «Ага, именно этого я и добивался, отличная работа, палач»! — Это называется самоконтроль! — его голос, наконец, сорвался на пол-тона выше, и он тут же с ненавистью к себе это осознал. — А твоя тактик это крикливый вандализм! Ты не пытаешься меня убить, ты пытаешься разгромить мою библиотеку! Эти фолианты бесценны! — Может, тебе стоит жениться на своих фолиантах?! — выпалила Чара. — Уверена, они будут идеальными жёнами! Не будут пытаться тебя убить, не будут тебе хамить и всегда будут лежать на своих полках, не требуя ничего, кроме пылевой магии! Санс замер, повернувшись к ней. В его глазах плескалась странная смесь ярости, измождения и… доли дикого, нелепого веселья. — Знаешь что? — его голос внезапно стал тихим и опасным, почти шепотом. Вся показная апатия испарилась, обнажив стальную волю, которую он так тщательно скрывал. — Это гениально. Возможно, лучшее твое предложение за все эти недели. Он резко шагнул к ней, заставляя Чару инстинктивно отступить на шаг, пока ее спина не уперлась в край тяжелого дубового стола. — Ты права. Они идеальны. — Он провел рукой по корешкам книг на ближайшей полке, не сводя с нее ледяного взгляда. — Они молчат. Они предсказуемы. Они не пытаются задушить меня во сне, глядя мне в глаза с такой… обреченной нежностью. Его голос дрогнул на последних словах, выдав ту самую боль, которую он так тщательно хоронил под слоями сарказма и бюрократии. Он наклонился ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от ее. — Но у них есть один, фатальный недостаток, — прошептал он. — Они это не ты. Он выдержал паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе, тяжелым и неоспоримым. — И именно поэтому я не собираюсь сдаваться. Ни тебе, ни твоей боли, ни этой… вселенской несправедливости, которая решила, что мы не заслуживаем шанса. Слова повисли в воздухе, как магическая печать. «Они это не ты». В них не было нежности, только констатация факта, более неоспоримого, чем любой закон магии. Это была не просьба, не мольба, а декларация. Его война против её отчаяния продолжалась, и он только что обозначил линию фронта. Чара замерла, прижатая к столу. Её ярость, подпитанная абсурдной ссорой, схлынула, оставив после себя лишь ледяную, знакомую пустоту. Его упрямство было крепче стен его старой крепости. Оно не ломалось от ударов, не поддавалось на яд или хитрость. Оно просто… стояло. И она не знала, как его снести. — Ты невыносим, — выдохнула она, и в её голосе не было прежней силы, только усталое признание. — Это взаимно, — парировал он, будто только что обсуждал не её возможное убийство, а погоду. — Но, как я уже сказал, я вложил слишком много, чтобы отступать. Так что я буду терпеть твоё общество до конца. Это моё решение, и ты ничего не сможешь с этим поделать. — Ээ, нет! Отказываюсь! — не подумав сказала она резко лишь бы не соглашаться с ним. — …Что?.. Чара это не так работает, ты не можешь просто брать и отказываться от этого. Учитывая, что это было, во-первых утверждение, а не вопрос, а во-вторых это моё решение! — его глаз даже немного задёргался от её упрямства, даже сейчас. Он настойчиво и даже раздражённо смотрел ей прямо в глаза. Когда сама служанка немного нервно и смущённо отводила свои красные глаза в сторону. — Могу! — выпалила она, чувствуя, как вся логика повествования рушится под натиском её каприза. Это был её последний, самый идиотский бастион, и она отчаянно цеплялась за него. — Я говорю нет! — Что значит нет, если да? — Неа! — Ага! — А вот и нет! — А вот и да! — Санс начал приближаться к ней давя на неё не только психологически, но и физически. Он пытался смотреть ей прямо в глаза, но та постоянно перемещала взгляд в разные стороны, лишь бы не в его глаза. Их спор зашел в тупик, упершись в детское «нет» и «да», которые эхом разносились под сводами библиотеки. Санс, нависая над ней, чувствовал, как рациональность покидает его. Все его дипломатические навыки, все знание магии и законов оказались бесполезны против упрямства утопающей, которая цеплялась за свою смерть как за спасительный круг. — Смотри на меня, — его голос был низким и властным, без привычной апатии. Это был приказ. Приказ человека, который привык, что ему подчиняются. — Не буду! — её ответ был детским, упрямым, но в нём слышалась паника. Смотреть ему в глаза значит видеть ту самую привязанность, которую он в неё вложил. Ту самую «инвестицию». Это было больнее, чем любая физическая агония. — Чара. — Одно слово. Её имя, произнесённое с такой стальной напряжённостью, что она невольно дёрнулась. — Что?! — она надула щёки как маленький ребёнок, даже не думая подчиняться приказу. Его пальцы мягко, но неумолимо коснулись её подбородка, заставляя её поднять взгляд. Их глаза встретились — ледяная синева и пылающая агония. Внутри него всё кипело. Все эти дни бесконечной бдительности, ночи без сна, отчаяние, ярость, страх и та самая проклятая привязанность, которая свела его с ума — всё это сгустилось в один спонтанный, нерациональный порыв. Логика отступила, оставив лишь животный инстинкт что-то доказать, достучаться, заставить её почувствовать то, что чувствует он. Он не поцеловал её. Он обрушился на её губы. Это был не вопрос, а утверждение. Жесткий, почти грубый, отчаянный. В нём не было нежности, только стальной напор его воли против её ледяного отрицания. Это был акт захвата, запечатывания её протеста, её детского «нет», которое сводило его с ума. Чара застыла в шоке. Её мир, состоявший из боли и навязчивой идеи о совместной смерти, на мгновение рухнул, смявшись под давлением его губ. Они были тёплыми. Живыми. Ужасно, невыносимо живыми. Этот контраст с её ледяной кожей был как удар током. Она попыталась оттолкнуть его, её руки начали бить его по плечам, чтобы вырваться. Санс же просто схватил её руки зажав между ними, когда сам обвил руки вокруг неё зажав в объятиях как можно сильнее. Так он получил способ и обезвредить её руки и прижать её ближе к себе. Чара сначала окаменела, её разум, заполненный статикой боли и навязчивой идеей, на мгновение опустел. Затем по телу прокатилась волна протеста. Её сжатые кулаки, зажатые между их телами, яростно бились о его грудь, её ноги пытались вырваться, но он был непоколебим, как скала. Его объятия не ослабевали, они были как стальные обручи, приковывающие её к жизни, к нему, к этому мучительному, нежеланному настоящему. Он не был нежен. Он был безжалостен в своём отчаянии. В её горле вырвался сдавленный, яростный звук — не крик, а скорее рычание загнанного зверя. Она укусила его за губу, не сильно, не до крови, но с чётким посылом: «Отстань. Отпусти. Дай мне уйти». Санс лишь сильнее вцепился в неё, ответив на её агрессию ещё большим напором. Он дышал через нос, его дыхание было горячим и прерывистым, смешиваясь с её ледяными, бесплотными выдохами. Её собственные губы, холодные и неподвижные, не отвечали. Они были печатью на её гробу. Её сопротивление внезапно иссякло. Сжатые кулаки разжались, упёршись ладонями в его грудь уже не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы ухватиться. Глухой, сдавленный стон вырвался из её горла — стон не ярости, а непереносимой боли от этого воспоминания о жизни. Её тело дрогнуло, и наконец, её губы — холодные, почти безжизненные дрогнули в ответ. Это не было страстью. Это была капитуляция. Признание того, что даже в её раздробленной душе осталась частица, которая помнила, что значит жить, что значит чувствовать, что значит любить его. Санс почувствовал эту микроскопическую уступку, этот слом в её ледяной обороне. Его объятия мгновенно изменились. Жестокий напор сменился сокрушительной, почти невыносимой нежностью. Его руки, всё ещё крепко держащие её, стали не клеткой, а опорой. Его поцелуй стал глубже, но теперь в нём была не ярость, а ностальгия. Дворянин уже забыл когда она в последний раз вообще целовались. И он как будто пытался вернуть весь накопленный долг за это время, на этом поцелуе. Когда он наконец оторвался, её губы горели. Это был единственный тёплый участок на её ледяном теле. Они стояли, тяжело дыша, лбы соприкасались. Его дыхание было горячим и прерывистым, её — холодным и редким, как ветер с пустоши. — Это… нечестно, — прошептала она, и её голос дрожал, лишённый прежней статики ярости. Это был голос сломанной девушки. — Война никогда не бывает честной, — его ответ был тихим, но твёрдым. — Ты используешь мою привязанность. Я использую твою. Мы квиты. — он немного прокашлишся, чтобы убрать крипоту от из голоса. — Можешь считать это стратегическим маневром. Самый эффективный способ заткнуть тебя, который я нашел за последние три недели. Должен отметить это сработало. — Заткнуть? — она попыталась вырваться, но это был жалкий, почти символический жест. Ее силы иссякли. — Я просто… перевела дух. — Вранье, — он парировал, и в его голосе снова появились знакомые сухие нотки. — Ты сдалась. На секунду. Но это начало. — Ну и что? А когда надо будет заткнуть на более длительное время это не сработает, ты не сможешь целовать меня несколько часов к ряду. — Хех, а что? Хочешь проверить? — Санс хитро усмехнулся, снова сократив и так мелкое расстояние между ними. Он не отпускал её, его руки всё ещё обвивали её талию, словно он боялся, что она рассыплется в пыль, если ослабит хватку. — Вообще не хочу. — резко ответив, она ударила его по ногам, из-за чего он буквально потерял почву под ногами. Резко схватившись за стол, он успел спастись лишь немного упав вниз. Но из-за его спуска его лицо переместилось и от уровня лица Чары приземлившись на её грудь. Спустя пару секунд тишины он не подвинулся лишь сказав приглушённым голосом — Знаешь, а меня такая поза даже больше устраивает. — В ответ красноглазая только недовольно нахмурилась на него и недовольно промычала, из-за того что он всё равно остался доволен. Чара стояла, чувствуя, как тепло его щеки пробивается сквозь ткань платья. Это было невыносимо. Не боль от души, а нечто иное — жгучее, живое, унизительное смущение. Его нелепое заявление повисло в воздухе, разряжая напряжение и одновременно заводя её в новый тупик. — Встань, — её голос прозвучал сдавленно. Она попыталась оттолкнуть его от себя, но её руки, привыкшие сжимать рукоять ножа, теперь казались ватными. — Сию же секунду! — Мне и тут удобно, — его голос донёсся приглушённо, с отчётливой нотой издёвки. Он даже притворно потерся щекой, вызывая у неё дрожь отвращения…или чего-то ещё. — Тише, женщина. Я на важном стратегическом задании. Изучаю местность. — Какую ещё местность?! — взвизгнула она, её лицо пылало румянцем, которого не должно было быть у полупризрака. Она схватила его за уши и оторвала от себя. — Ты совсем спятил, Винг-Дикс?! Контужен? — Нет, просто нашёл более эффективный способ обездвижить тебя, чем галстук — он наконец поднял голову, и в его уставших глазах плясали чёртики. Вид её разгневанного, раскрасневшегося лица, казалось, доставил ему глубочайшее удовольствие. — Работает безотказно. И, признаться, куда приятнее. Она замахнулась, чтобы дать ему пощёчину, но он поймал её запястье ещё в воздухе. Его хватка была твёрдой, но не грубой. — Видишь? — он поднял бровь. — Рефлексы. Они никуда не делись. Так что можешь не тратить силы. — Ох рефлексы значит? — красноглазка вырвала свою руку и взяла ею книгу. Другой рукой она схватила его за челюсть, а затем внезапно приблизала книгу, но остановила перед глазами, только для того чтобы снова замахнуться и ударить с верху. — На это, то у тебя нет рефлексов, да? — Ауч. За что? — Санс протёр нос, на его лице застыла комичная гримаса недоумения, смешанная с лёгкой досадой. — За объективную оценку тактической эффективности? За попытку разрядить обстановку? Или за то, что твоя грудь — на удивление удобная подушка? — За всё сразу! — выпалила Чара, всё ещё пылая от ярости и смущения. Её рука с книгой снова дёрнулась, но на этот раз Санс поймал её запястье быстрым, отточенным движением, прежде чем та успела опуститься. — Ладно, ладно, признаю поражение. Шутки про «местность» были за гранью дозволенного, особенно для джентльмена — он поднял свободную руку в жесте примирения, но не отпускал её запястье. Его взгляд стал серьёзнее. — Но серьёзно, Чара. Ты только что не думала о боли, ведь так? Ни на секунду. Её гнев схлынул так же внезапно, как и накатил. Он был прав. В пылу их абсурдной драки, в моменте, когда её губы дрогнули в ответ, и даже когда она била его книгой — острая, раздирающая агония её души отступила на второй план, заглушенная чем-то другим. Чем-то живым, яростным и… отвлекающим. Она вырвала руку и отступила на шаг, её плечи ссутулились. Служанка снова опёрлась об стол, немного задумавшись — Ну да… Но. — Она не знала, как продолжить. Она понимала, что они возможно нашли обезболивающее, но в любом случае это не лекарство. А значит она не будет отказываться от своей идеи. Хотя это может в действительности помочь ей если боль усилиться. Ей было сложно про такое думать, последнее время она не планировала ни одного дня будущего ведь каждый день планировала умереть. Увидев, что та немного задумалась, Санс снова подошёл к ней, встав с боку и положив одну руку на её плечо — Ну, если ты захочешь снова убрать боль, твой господин всегда готов помочь тебе. — Он снова самодовольно улыбнулся, положив другую руку на свою грудь. Чара тут же вышла из своих мыслей недовольно выдохнув. — Поздравляю, ты испортил момент, Винг-Дикс. И прекращай быть таким довольным, такое твоё лицо меня бесит. Это раз. А два это когда с чего ты решил, что я разрешила тебе снова приблизиться ко мне? Его самодовольная улыбка не дрогнула, но в голубых глазах вспыхнул знакомый огонёк аналитического интереса. Он не убрал руку с её плеча, вместо этого его палец принялся вырисовывать на её холодной коже маленькие, бессмысленные узоры. — Вообще-то, я твой парень, для других уже даже жених. К тому же мы выяснили, что отвлечение на физические контакты уменьшают твою боль. Не думаю, что мне разрешение нужно. — Диалог снова возвращается в несерьёзное русло их обычных разговоров. Санса прекрасно устраивало всё, что происходило, в отличии от Чары, отчего его самодовольство росло, как и его желание побесить её своей навязчивостью. На этот раз он снова встал прямо перед ней, приблизившись также близко как было раньше, положив руки по бокам от неё на стол, но не зажимая её. — Да и просто посмотри внимательно на моё лицо, ну как можно отказать такому как я? — Легко. — Через секунду ответила Чара незадумавшись над другим ответом ни на секунду. Её ответ повис в воздухе, острый и безжалостный, как лезвие гильотины. Но на этот раз Санс не стал спорить, не стал парировать сарказмом. Его самодовольная улыбка медленно угасла, сменившись странной, пронзительной серьезностью. Голубые глаза, обычно скрывавшиеся за завесой апатии или насмешки, теперь смотрели на неё с такой бездонной глубиной, что Чаре захотелось отступить. — Правда? — его голос был тихим, почти шепотом, но он резал слух своей обнаженной уязвимостью. — Тогда оттолкни меня. Скажи, что ненавидишь мои прикосновения. Скажи, что мое присутствие вызывает у тебя только отвращение. И я отойду. Я перестану пытаться. Я дам тебе то, чего ты хочешь. Его руки всё ещё лежали на столе по бокам от неё, не касаясь её, но создавая невидимую клетку. Он ждал. И в этой паузе был страшный вызов. Он требовал не детского «нет», а взрослого, осознанного отказа. Он заставлял её признать, что вся её ярость, все эти попытки убийства лишь ширма для чего-то другого. Чара замерла. Её язык, обычно такой острый и готовый к язвительной шутке, онемел. Она не могла сказать этих слов. Потому что это была бы ложь. Его прикосновения, какими бы навязчивыми они ни были, не вызывали отвращения. Они были якорем в бушующем море её боли. Они напоминали ей о том, что она когда-то была жива. А это воспоминание было мучительнее любой физической агонии. Она молчала, её взгляд уткнулся в пряжку на его жилете. Она не могла смотреть ему в глаза. — Вот и всё, — тихо заключил Санс, и в его голосе не было торжества, только горькое понимание. — Ты не можешь. Потому что ты всё ещё здесь. Не потому, что я удерживаю тебя силой. А потому, что какая-то часть тебя… хочет быть здесь. Со мной. — Он немного замолчал, посмотрев на неё. Затем он сделал выдох и взял её лицо в свои ладони, заставив посмотреть на него. — Не волнуйся, я не буду заставлять тебя так делать снова. Ты можешь говорить свои несерьёзные «нет» сколько хочешь, а серьёзный мне нужен только один раз. — взгляд его голубых глаз стал расслабленнее, когда он снова начал приближаться для поцелуя, но в этот момент дверь в библиотеку открылась. Служанка осторожно открыла дверь — Господин, пора на обед. Чара тут же резко оттолкнула Санса, с такой силой, что он резко и громко упал на пол. Она же тут же отошла от прижатого стола и повернулась к служанке. Зайдя полностью в комнату и увидев Чару, служанка удивлённо сказала — Ох, госпожа. И вы тут? — Ага! И я тут. В библиотеке воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Санса, поднимавшегося с пола, и тиканьем напольных часов в углу. Чара стояла, выпрямившись в неестественной позе, пытаясь придать своему лицу выражение невозмутимости, которое выглядело абсолютно карикатурно. Щеки ее пылали румянцем, губы были слегка припухшими, а одежда помята. Санс, наконец поднявшись, с невозмутимым видом отряхнул свой жилет. На его лице не было и тени смущения, лишь легкая досада, как у ученого, чей эксперимент прервали в самый интересный момент. — Да, — ответил он за них обоих, его голос вновь обрёл привычную сухую бархатистость. — Госпожа как раз помогала мне… искать один трактат. Очень увлеклись. Я чуть не упал. Он бросил на Чару быстрый взгляд, в котором читалось: «Играй дальше». Служанка, молодая девушка по имени Лилия, смотрела на них с широко раскрытыми, полными недоумения глазами. Она явно видела, как Чара оттолкнула господина, но решила не комментировать странности аристократов. — Обед подан в малой столовой, господин, — произнесла она, опускаясь в реверансе. — Повар приготовил то, что вы просили… для укрепления духа. — Отлично. Мы будем через минуту, — кивнул Санс. Как только дверь закрылась за Лилей, напряженная тишина снова наполнила комнату. Чара медленно повернулась к Сансу, скрестив руки на груди. Её красные глаза сузились до щелочек. — «Помогала искать трактат»? — язвительно повторила она. — Серьёзно? Это лучшее, что ты смог придумать? — А что, по-твоему, я должен был сказать? — Санс поправил галстук, на его губе играла та самая успокаивающая Чару ухмылка. — «Извините, мы тут практиковались в удушающих приёмах и стратегических поцелуях, вы не вовремя»? Думаю, это вызвало бы ненужные вопросы у персонала. — Хаха, очень смешно. Ладно, легче не жаловаться, а просто не совершать ту же ошибку снова. Просто больше не будем нечего больше держания за руки делать, это и хватит чтобы уменьшить боль и не создать подобные неловкие ситуации. — быстро и чётко сказав, она вышла из библиотеки. Потратив пару секунд, Санс понял, что она сказала и поспешил за ней — Погоди, что? Чара, ты же пошутила? Чара! *** Тринадцатая попытка: Естественная причина смерти — гравитация. Несмотря на то, что произошло в тот день в основном их отношения не поменялись. Чара не оставила свою цель из общей вечности. Утром она проснулась раньше него. Боль вернулась, а с ней — и та самая леденящая решимость. Она начала продумывать новый план. И он созрел после сна. Лестница. Высокая, мраморная, с острыми балюстрадами. Идеальное орудие. Она поджидала его наверху, притворяясь слабой и дезориентированной. Когда он поднялся, чтобы проверить, не нужно ли ей чего, она сделала шаг ему навстречу, нарочно споткнулась о край ковра и с тихим, испуганным вскриком — таким правдоподобным — полетела вниз, прямо на него. Расчет был безупречен. Он либо попытается ее поймать, и они оба кубарем полетят вниз, либо отпрыгнет, и она разобьется насмерть на мраморе, добившись своего. Ее душа, хрупкая и разорванная, все равно не выдержала бы такого удара. Но Санс не стал ни ловить, ни уворачиваться. Вместо этого он сделал стремительный шаг вперед, ему навстречу. Его руки, быстрые, как мысль, не стали подхватывать ее падающее тело, а резко и точно схватили ее за плечи, провернув вокруг себя. Он использовал ее же инерцию, чтобы прижать ее спиной к балюстраде, загородив своим телом от падения. Они замерли, он, тяжело дыша, вцепившись в холодный мрамор по обе стороны от нее, а она, с широко раскрытыми от ярости и разочарования глазами, смотрела на него. — Ты… ты должен был упасть, — её шёпот был полон статики и непонимания. Её стратегия, казавшаяся безупречной, снова разбилась о его холодный, предсказущий расчёт. —Ты забыла, — его голос был ровным, хотя грудь вздымалась от адреналина, — что я всегда просчитываю самый эгоистичный вариант. Позволить тебе разбиться или упасть самому не в моих интересах. Мой интерес — сохранить тебя целой. Даже если для этого приходится быть навязчивым. — Я уже сказала, мы не создаём неловкие ситуации. А значит не соприкасаемся кроме рукопожатий. — Чара недовольна встала и снова пошла в свою комнату, чтобы снова задумать что-то новое. *** Двадцать первая попытка: Спи, моя сладость усни, вечным сном. Следующая попытка состоялась ночью. Санс был измождён больше обычного и достаточно крепко спал. Еле как Чара смогла оторвать от интерьера острый металлический конус. Красноглазка максимально тихо села на кровать, а затем аккуратно подползла к нему. Сев на него, она замахнулась, чтобы нанести удар. Она сделала пару выдохов смотря на спящего дворянина. «Совсем скоро, всё закончится, только один удар и всё… " — служанка снова замахнулась, но в итоге не сделала удар. Она сидела на нём, замерши, с занесённой для удара рукой. Острый конус в её пальцах дрожал, отражая мерцающий свет её собственной нестабильной души. Внизу лежал он — Санс, её Санс, с тёмными кругами под глазами и непривычно беззащитным выражением на спящем лице. Все её предыдущие попытки были яростью, отчаянием, битвой. Это же было… холодным убийством. «Он слишком беззащитный», — пронеслось у неё в голове, и эта мысль разбила всю её решимость вдребезги. В прошлые разы он уворачивался, парировал, его голубые глаза следили за ней с усталой бдительностью. Сейчас же он был просто спящей душой. Измождённым, спящим, доверившимся тишине ночи. Убить его в бою — это одно. Зарезать во сне совсем другое. Это чувство было слишком отвратительным, слишком низким даже для неё, с её извращённой идеей «спасения». Острый металлический конус с глухим стуком упал на ковёр. Чара отпрянула от спящего Санса, как от огня, её руки дрожали. Ненависть к себе подступала комом к горлу, горше, чем боль в душе. Она не смогла. Увидев его беззащитное, уставшее лицо, озарённое лунным светом, она не смогла совершить последний, решающий шаг. «Слабачка», — прошипел в её сознании голос, похожий на голос деда. «Пожалеешь врага — пожалеешь потом». Но он не был врагом. Он был Сансом. Тем, кто видел её насквозь, кто парировал её удары с раздражённым вздохом, кто держал её, пока она дрожала от боли, и чьё тепло до сих пор жило где-то под слоем льда в её груди. Чара сделала глубокий выдох посмотрев в окно на небо. «Ну и что мне делать? Вариантов как его убить не так много» — пока шатенка была у себя в мыслях, она не заметила, что уже успела прервать чуткий сон парня. — Эх, Чара, я конечно, понимаю что мы с тобой пара, слуги думают, что мы невеста и жених, да и мы уже давно взрослые, но не думал, что ты не сможешь дотерпеть до свадьбы. Хотя бы разбудила бы меня, а то не сильно хочется проспать нашу первую совместную ночь. — Чего? — Услышав голос Винг-Дикса, та повернула свои красные глаза к нему. Она вышла из своих мыслей, слушая, что он говорит, но не понимая про что. Затем через несколько секунд она вспомнила, что она по-сути буквально сидела на его бёдрах, пока он спал, а острый декор валялся на полу как немой свидетель её несостоявшегося преступления. Но Санс ведь оружие не видел. Её щёки залились румянцем, яростным и живым, таким контрастным на фоне её мерцающей, синеватой кожи. Она попыталась отпрянуть, но его руки, тёплые и цепкие, уже легли на её бёдра, удерживая её на месте. — Дурак! Идиот! Выпусти меня! — её голос снова дребезжал, но теперь от чистейшего смущения и ярости, замешанной на остатках нерешительности. — Эй, эй, это нечестно! — Санс приподнялся на локтях, его голубые глаза в полумраке светились насмешливым, почти безумным огоньком. Он не отпускал её, а его пальцы слегка сжали её бёдра, словно боясь, что она растворится. — Я проснулся, чтобы увидеть, что будет дальше, а не чтобы ты остановилась на самом интересном месте. Уже и позицию заняла, и атмосфера… напряжённая. Жду продолжения. — Я не для… этого здесь! — выпалила Чара, пытаясь вырваться. Его руки, казалось, прикипели к её бёдрам, а его ухмылка становилась всё шире. В этом была какая-то жуткая нормальность, словно они снова вернулись к своим старым перепалкам, а не стояли по разные стороны пропасти между жизнью и смертью. — А для чего же? — Санс приподнял бровь, его голубые глаза, ясные и насмешливые, несмотря на сон, изучали её пылающее лицо. — Ты сидишь на мне, в нашей спальне, посреди ночи. Логика подсказывает вполне определённые варианты. — Я здесь для того, чтобы убить тебя! Понял? Ты ошибся, я как обычно просто хотела убить тебя. — Чара сильнее покраснела, пытаясь как можно скорее объяснить ситуацию. — Ох, правда? А где твоё оружие? Не вижу его. Значит ты врёшь. — Санс лениво обвёл взглядом комнату, нарочито медленно, прежде чем его взгляд упал на валявшийся на ковре металлический конус. Но он просто быстро перевёл взгляд делая вид, что не заметил. — Нет, никого оружия в этой комнате. — А ты отпусти меня и я пойду и достану это оружие! Я правда не вру! — её голос звучал надтреснуто, ярость смешивалась с отчаянием от того, что он снова, как всегда, всё видит и превращает её смертельный замысел в фарс. — Угу, конечно, — Санс не просто не отпустил её, а перевернулся, легко поменявшись с ней местами. Теперь он нависал над ней, загораживая свет луны, а она оказалась прижатой к матрасу. Его руки по-прежнему держали её за бёдра, но теперь это было не игриво, а неумолимо. — Но, видишь, в чём дело… Мне лень ждать. — сказал он, и его голос приобрл низкие, бархатные нотки, которые она слышала крайне редко. — И потом, твой план был ужасно неэффективным. Сидеть на мне и пялиться в потолок? Я ожидал от тебя большего, красноглазка. Он не давил на неё, его вес лишь мягко пригибал матрас, создавая ощущение ловушки, а не насилия. Но эта ловушка была страшнее любой силы. Она была соткана из его знания её, из этой чудовищной, невыносимой близости. — Я не пялилась! — выкрикнула она, пытаясь вырваться, но её движения были слабыми, лишёнными прежней ярости. Её душа, и без того хрупкая, трепетала от противоречивых импульсов: старый инстинкт — оттолкнуть, и новый, проросший сквозь боль — остаться. — Я… я обдумывала следующий шаг! — И? — он склонил голову, его белые волосы упали на лоб, отбрасывая тени на лицо. — Какой вердикт, госпожа палач? Приговорён ли я к смерти через удушение твоими бёдрами? Потому что, должен признаться, это довольно приятный способ умереть. — Заткнись! — её щёки пылали. Хоть её ноги и держали она умудрилась дать ему коленом в бок. — Мои попытки убийства не имеют нечего общего с твоими ночными фантазиями. — Ах, вот как? — Санс крякнул от неожиданного, но несильного удара, его ухмылка никуда не делась. — Тогда мои фантазии куда скромнее, чем твои «не-попытки-убийства». И потом, твой план провалился. Признай поражение с достоинством. — Это не поражение! Это… стратегическая пауза! — выкрикнула Чара, пытаясь вывернуться, но его хватка была стальной. — Стратегическая пауза? — Санс рассмеялся, коротко и глухо. Его дыхание, тёплое, пахнущее мятным чаем, касалось её лица. — Называй как хочешь. Но по правилам ведения войны, та сторона, что оказалась прижата к кровати противником, считается проигравшей битву. — Это не кровать, а поле боя! — парировала Чара, но её голос снова потерял сталь, став просто капризным и смущённым. — Ах, извини, моя ошибка, — он не отпускал её, его большой палец начал медленно, почти невзначай, водить по кости её бедра через тонкую ткань ночной рубашки. Это движение было настолько крошечным, но оно посылало по её телу разряды статики, смешиваясь с вечной болью в душе. — Называй это как хочешь, но в любом случае твой план провалился. А за проваленные планы, как известно, полагается наказание. — Какое ещё наказание? — прошипела она, пытаясь вырваться, но её силы таяли, съедаемые болью и этим унизительным, живым смущением. Санс наклонился так близко, что его губы почти касались её уха. Его голос прозвучал низким, интимным шепотом. — За проваленное покушение с использованием моей же мебели в качестве оружия… полагается конфискация виновного в объятиях до утра. — Он паузу, наслаждаясь её возмущённым вздохом. — Со строгим запретом на любые телодвижения, кроме тех, что направлены на более комфортное устройство. Это, знаешь ли, стандартная судебная практика Винг-Диксов для особо опасных преступников. — … Аа. Я поняла. Ты совсем с катушек съехал.— Чара попыталась вырваться, но он лишь перераспределил вес, сделав свою хватку ещё более неумолимой. Его колени зафиксировали её ноги, а одна его рука переместилась с её бедра на спину, прижимая её к матрасу. Это не было грубо, это было… окончательно. — Возможно. Но это не отменяет приговора — он прошептал, и вдруг вся насмешливость покинула его голос, сменившись той самой стальной, усталой нежностью, против которой у неё не было защиты. — Ты проиграла этот раунд, Чара. Прими поражение с достоинством. Просто… замолчи и перестань бороться. Хотя бы на несколько часов. Он опустил голову ей на плечо, его дыхание стало ровнее и глубже. Напряжение постепенно покидало его тело, сменяясь тяжестью подлинного, выстраданного истощения. Он не просто удерживал её, он обвился вокруг неё, как плющ вокруг руины, своим теплом и упрямством скрепляя её хрупкую форму. И тут она почувствовала это. То, чего так боялась. Помимо его тепла, сквозь ткань рубашки и кожу, сквозь леденящий холод её собственного существа, начала просачиваться странная, едва уловимая вибрация. Не боль, не статика разрывающейся души, а нечто… упорядоченное. Словно тихий, ровный гул работающего механизма. Это была магия Винг-Диксов. Та самая, что собрала её по крупицам. Та самая, что он сейчас, во сне, бессознательно направлял на неё, как всегда направлял свою волю на поддержание порядка в хаосе. Она замерла, прислушиваясь к этому ощущению. Оно не было приятным, оно было чужеродным, навязчивым, как сама его воля. Но оно было… стабильным. Прочным. Оно не лечило боль, а будто заключало её в прочный саркофаг, изолируя от её собственного сознания. Боль никуда не делась, но её оглушительный рёв отступил, превратившись в приглушённый, далёкий стон. — «Вот оно» — с горьким пониманием подумала она. — «Его лекарство. Его так называемое решение. Не избавление, а вечное заключение. Вместе с ним. В этой золотой клетке его магии и его одержимости. Как мило.» — немного посмотрев в потолок, затем потихоньку из неё начал прорываться смех, который с каждой секундой становился сильнее и громче. Её плечи начали немного трястись от этого. А в итоге закончив смех с глубоким выдох и наконец-то полностью расслабившись и окончательно легла на кровать. — Ну, что за шутка. — она закатила глаза, закрыв их и наконец-то решив вправду поспать. Спустя пару минут когда она почти уснула она услышала низкий и как будто немного обиженный голос — Чара, скажи, а когда ты только что смеялась… это ты же, одну из моих шуток вспомнила, да? Служанка не сразу открыла глаза, решив проигнорировать его вопрос и сделать вид, что спит. Но такое молчание только сильнее задело эго парня. Чара почувствовала, как его объятия стали сильнее, а его «Хмпф» прозвучало прямо у неё в ухе, настойчиво и обиженно. Следующий вопрос прозвучал уже с оттенком лёгкой паники, выдавая его уязвлённое самолюбие. — Чара, ты ведь над моей шуткой посмеялась? Ответь. Я знаю, что ты не спишь. Твоя душа вибрирует иначе, когда ты бодрствуешь. Она медленно открыла один красный глаз, глядя на его белые ресницы и нахмуренный лоб так близко от своего лица. Он настойчиво и прямо смотрел на неё, обиженно надув щёки, словно маленький ребёнок. В его голубых глазах читалось не просто любопытство, а настоящая потребность. Потребность знать, что она смеялась над его шутками. — Господин, вы вроде спать хотели, нет? — повторила она, и в её голосе не было ни ярости, ни насмешки. Была лишь усталая, ледяная вежливость, от которой кровь в его жилах стыла быстрее, чем от любого её ножа. — У меня бессонница в любом случае. Это раз! А во-вторых, почему ты начала снова официально со мной общаться? — Его голос, обычно такой ровный и контролируемый, дал трещину, в нём послышались высокие, почти панические нотки. Его пальцы, всё ещё сжимавшие её рубашку, непроизвольно дёрнулись. Он приподнялся на локте, загораживая ей лунный свет из окна, его голубые глаза, расширенные в полумраке, лихорадочно выискивали в её лице ответ. Для Санса, мастера подсчётов и предсказаний, эта внезапная смена поведения была хуже любой предсказуемой атаки. Это «господин» резануло его больнее, чем любой нож. Оно отбрасывало их на годы назад, к тем дням, когда она была всего лишь наглой служанкой, а он — холодным аристократом. Оно стирало всё, что произошло между ними с тех пор, включая этот вечер. — Тебе перестали нравится мои шутки? — хоть он и старался скрыть, но он был явно обижен и немного даже напуган, что теперь ей могут не нравятся его шутки. Чара смотрела на него, не понимая, что вообще происходит. И почему такие мелочи сейчас его волнуют. — Ну вообще-то в последнее время ты не говорил ни одной шутки. — А, ну да. Красноглазка наблюдала, как эмоции сменялись на его лице и как до сих пор он вёл себя как ребёнок. Не выдержав она немного посмеялась над абсурдом этой ситуации. — Ну в любом случае ответь тогда на другие вопросы. Почему ты вдруг вежливая? Чара медленно открыла оба глаза. В её красных зрачках не было прежней ярости или леденящей пустоты. Там плескалась усталая, почти бытовая досада. — Потому что ты ведёшь себя как ребёнок, которому срочно нужно внимание. «А это над моей шуткой смеялась? А почему так ко мне обращаешься?» — она фыркнула, и это был самый живой звук, что он слышал от неё за последние недели. — Когда ты начинаешь ныть, мой мозг автоматически переключается на режим «служанки». Это рефлекс. Смирись. — Я не ною! — протестовал Санс, но его ухмылка, медленно возвращавшаяся на лицо, противоречила его словам. Это был не тот самодовольный оскал, что злил её раньше, а скорее облегчённая, почти счастливая улыбка. — Мне просто было интересно. Так над чем ты смеялась? Уже начала раздражаться и она решила успокоить его за раз, чтобы уснуть. Она взяла его лицо в свои ладони и прямо сказала. — Я смеялась над твоей шуткой. Ты был прав, всё нормально, мне всё ещё они нравятся. А теперь, давай уже спать. Её слова подействовали как заклинание. Напряжение покинуло его плечи, и он буквально растаял на ней, его вес стал тяжелым и окончательным. «Я смеялась над твоей шуткой». Похоже, это было единственным признанием, в котором он нуждался больше, чем в признании в любви. Через несколько мгновений его дыхание стало глубоким и ровным, а рука, лежащая на ее талии, полностью расслабилась. Чара лежала в тишине, прислушиваясь к его дыханию и снова засыпая потихоньку. *** Пару дней спустя. — Ох, скоро рассвет. Господа скоро проснуться. — Вернее, госпожа. Насколько я видела господин и сегодня тоже не спал. Двое служанок разговаривали друг с другом в поместье старшего сына Винг-Дикса, пока разбирали постельное бельё. — Но зато вроде, господин что-то скоро планировал, может у нас скоро какое-то мероприятие будет? — Ох, будет здорово, а то господа только и делают, что сидят дома. Я понимаю молодожёны и так далее, но с другими тоже общаться надо. Более пожилая служанка начала свои пречытания с молодой, когда они потихоньку шли по коридорам. В одной из многочисленных комнат, спала Чара. Она мирно лежала в постели, пока ей как обычно во сне к ней приходил голос смерти. Он был так сладок, приятен и нежен. Красноглазая понимала, что в любом случае ей как уже полумёртвой лучше пойти за этим голосом до конца. Но несмотря на это, хотелось бы и взять с собой Санса, чтобы можно сказать не было так одиноко. И ей удалось это сделать, быть вместе навсегда. Конечно, это был только её сон, но пока она была в нём всё было хорошо. Так что даже во сне она улыбалась. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, упал на её лицо. Она моргнула, возвращаясь из сладкого плена сновидений в холодную реальность. Боль вернулась не сразу, а подкралась, как всегда, исподволь — сначала как лёгкий звон в ушах, потом как холодная тяжесть в костях, и наконец — как знакомое, раздирающее ощущение несовершенства собственной души, её противоестественности. Она лежала, глядя в потолок, и слушала тишину дома. Сев, на кровать она сделала вдох и выдох. Тёплые чувства в груди от сна всё ещё остались. Она решительно улыбнулась сама себе, решив, что стоит попробовать и сегодня. Раз настроение такое хорошее, может и удача будет на её стороне. Убрав одеяло, она встала с кровати. Спускаясь по лестнице, Чара уже строила новый план. Солнечный свет, заливавший холл, казался ей насмешкой. Каждая частичка света резала глаза, напоминая о мире, к которому она больше не принадлежала. Но сегодняшняя решимость была иной — не отчаянной и яростной, а холодной и методичной, как подход самого Санса. Напивая заурядную мелодию себе под нос, она шла по особняку и искала его. Пройдя множество коридоров и проверив множество комнат, она нашла голубоглазого в непривычном для него месте. Открыв дверь, в его старую спальнюона нашла его стоя на небольшом балконе спиной к ней. Она радостно начала подходить к нему. Когда Санс медленно повернулся к ней, пряча что-то за спиной. — А, ты уже проснулась, — его голос прозвучал ровно, но в глубине синих глаз плескалась тень усталого напряжения. Он оценивающе окинул её взглядом, заметив необычную лёгкость в её походке и ту самую решимость, что пряталась за показной беззаботностью. — Выглядишь… бодро. Не предвещает ничего хорошего для моего спокойствия. Чара лишь улыбнулась во весь рот, её красные глаза сверкнули знакомым ему огоньком азарта. — С добрым утром, господин! — пропела она, нарочито сладко. — Решила, что с таким прекрасным солнцем грех сидеть в комнате. Не помешаю? Да и к тому же знал бы ты какой хороший сон мне приснился. Она сделала шаг вперёд, на балкон. Пространство было небольшим, с ажурной, но прочной кованой оградой. Санс не отступил, но его поза стала более собранной. Он по-прежнему держал руки за спиной. — Ох, это хорошо. Но если у тебя нет важной информации для меня, давай я начну. — дворянин немного устало улыбнулся, но в этот раз даже немного стеснялся. — У меня для тебя кое-что есть, — его голос прозвучал непривычно тихо, почти срываясь на шепот. Он медленно вынул руку из-за спины. В его длинных, изящных пальцах лежала небольшая бархатная шкатулка тёмно-синего цвета, цвета их фамильного герба. Чара замерла на пороге балкона, её притворная беззаботность мгновенно испарилась, уступив место ледяному, настороженному вниманию. Её взгляд перебегал с его лица на шкатулку и обратно. Боль в душе, казалось, на мгновение отступила, подавленная жгучим любопытством и предчувствием. Санс щёлкнул пальцами, и крышка шкатулки отскочила. Внутри, на чёрном бархате, лежало кольцо. Оно было сделано из того же тёмного, почти чёрного металла, что и его собственные украшения, но его форма была причудливой и асимметричной. Оно напоминало не столько ювелирное изделие, сколько миниатюрный, хитроумный механизм или застывшую магическую диаграмму. В его центре, словно в паутине, было закреплено не бриллиант, а крошечный, мерцающий красным светом осколок — частица её собственной души, стабилизированная и заключённая в прочнейшую оправу его магии. — Это не просто украшение, — Санс сказал, его голос приобрёл привычные сухие, деловые нотки, но в нём слышалось глубинное напряжение. — Это стабилизатор и катализатор. Он не только поможет удержать твою форму от распада, но и, теоретически, послужит якорем для полного восстановления. Мои расчёты показывают, что при правильной симбиотической связи наших душ… — Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? — перебила его Чара. Её голос был плоским, лишённым каких-либо эмоций. В её красных глазах не было ни радости, ни удивления, лишь холодная, бездонная пустота, в которой плескалась боль. — Используя мою же душу в качестве обручального кольца? Это по-твоему романтично, господин? — Это эффективно, — поправил он, не моргнув глазом. — Брак между нашими душами, скреплённый магическим контрактом, создаст необходимый для твоего исцеления резонанс. Это самый логичный следующий шаг. Он сделал шаг вперёд, как принято по традиции встал на одно колено, протягивая шкатулку. — Чара. Будь моей женой. Разреши мне исправить эту ошибку. Навсегда. В воздухе повисла тишина, напряжённая, как струна. Чара смотрела на кольцо, на этот символ его одержимости, его упрямства, его… любви. Такой же искажённой, как и всё в их жизни. В её груди что-то сжалось. Старая привязанность, теплота от вчерашнего сна, нелепая надежда… и всепоглощающая, удушающая боль, которая кричала, что это неправильно, что она — ошибка, что единственный выход — это конец. Она медленно, почти механически, протянула руку. Её пальцы дрожали. — Хорошо, — прошептала она. Её голос был едва слышен. — Да. Голубые глаза Санса всё это время смотрела прямо в её лицо, на этот раз засветились радостью и облегчением одновременно. — Ох, как я рад. А то я думал, что для тебя ты как-то долго думала. В любом случае это всё облегчит ситуацию и — Не успел он снова переместить свой взгляд от её руки, на её лицо, как увидел, что его невеста сделала замах рукой с ножом, в него. Удар был стремительным, отточенным годами скрытных движений и отчаянной решимостью. Лезвие, блеснувшее в утреннем солнце, нацеленный прямо в его горло. В глазах Чары не было ни сомнений, ни ярости — лишь ледяная, бездонная пустота, принявшая окончательное решение. Но Санс не был бы собой, если бы хоть на секунду отпустил бдительность. Радость и облегчение, мелькнувшие в его глазах, были искренними, но под ними всегда скрывался стальной трос напряжённого ожидания. Несмотря, что радость немного ослабила его бдительность, он всё-таки смог увернуться и отойти немного назад. Но расслабиться он не мог, ведь удары Чары продолжились. Они ходили кругами по балкону, пока шатенка старалась ударить его, но промахивалась. В итоге чуть не успев, Санс упал, воспользовавшись моментом, девушка тут же налетела на него с ударом. Но в итоге нож вонзился в руку вместо его головы, в последную секунду он успел. Кровь, алая и горячая, брызнула на холодный камень балкона и на само лицо дворянина. Острая, жгучая боль пронзила руку, но Санс даже не вскрикнул. Его голубые глаза, секунду назад сиявшие надеждой, сузились до ледяных щелочек. В них не было ни удивления, ни предательства — лишь горькое, усталое понимание и та самая стальная решимость, что позволяла ему годами выдерживать её атаки. — Я… не хотела промахнуться, — прошептала Чара, её голос дрожал, но рука, сжимавшая рукоять ножа, была твёрдой. Боль в её душе, на мгновение отступившая перед шоком от его предложения, вернулась с утроенной силой, выжигая всё, кроме единственной, навязчивой идеи. — Знаю, — сипло выдохнул Санс. Его окровавленная рука резко дёрнулась, зажимая лезвие между костями и мышечной тканью, не давая ей вытащить оружие для нового удара. Вторая его рука молниеносно взметнулась, схватив её за запястье. — Но твой расчёт был эмоционален. Ты смотрела в мои глаза, а не просчитывала траекторию. Роковая ошибка. Да и к тому же, если уж собиралась убить меня, то лучше бы не говорила да, ведь кольцо даёт твоей душе большее стабильности, а значит мне больше возможности. — В этот раз боясь в разы меньше Санс использовал свою магию, чтобы схватить её душу и быстро отослать её в другой угол комнаты. Острая боль в руке пылала, но Санс игнорировал её, сосредоточившись на холодном потоке магии. Он чувствовал, как хватка на душе Чары — теперь более стабильной и плотной благодаря кольцу стала надежнее. Он не просто отбросил её, а мягко, но неумолимо прижал её магическую сущность к полу в дальнем углу спальни, лишив тело возможности двигаться. Он медленно поднялся, вытащив нож из своей руки с коротким, сдавленным вдохом. Кровь продолжала сочиться, окрашивая рукав его одежды в тёмно-багровый цвет. Он бросил окровавленный клинок на пол, и тот отлетел с металлическим лязгом. Чара лежала неподвижно, не в силах пошевелиться. Её грудь тяжело вздымалась, а в глазах, горящих красным огнём, плескалась буря эмоций — ярость, отчаяние, боль и щемящее разочарование от очередной неудачи. Служанка из-за всех сил пыталась встать и снова пойти, пока господин медленно шёл к ней. Он снова опустился, чтобы смотреть ей в глаза. Шатенка чувствуя как дрожит всё её тело, после удара об стену, пыталась хоть как-то подняться. Её голова гудела, а картинка перед глазами потихоньку становилась темнее. — Похоже, ты устала. Думаю тебе стоит расслабиться немного и отдохнуть. — Он протянул руки вперёд, как раз в тот момент когда Чара в последний раз смогла двинуться на сантиметр, прежде чем потерять сознание. Санс поймал её безвольное тело, прежде чем оно грузно рухнуло на пол. Оно было холодным и неестественно лёгким, словно полым внутри. Лишь слабая, болезненная вибрация выдавала хрупкое биение её души, теперь стабилизированной магией кольца. Он бережно, почти с благоговением, поднял её на руки, игнорирую пронзительную боль в своей раненой руке. Капли его крови падали на каменный пол балкона, оставляя тёмные, быстро высыхающие пятна. Он отнёс её в её комнату — нет, в их будущую спальню и уложил на кровать. Боль в руке дала о себе знать, но его это не волновало. Он был близок к решению как никогда. Посмотрев на неё в последний раз, он пошёл сообщить слугам о приготовлениях, которые они должны сделать. *** Спустя время Чара снова смогла открыть глаза. Сфокусировав взгляд она увидела потолок знакомой спальни. Она хотела пошевелиться, но всё тело болело и было в какой-то тяжёлой одежде. Потихоньку сев на кровать, она увидела, что её переодели в свадебное платье. Но была более важная вещь, которая ей не устраивало. Её руки были связаны верёвками вместе с букетом, мешая ей свободно двигаться руками. Немного осмотревшись вокруг она увидела, что на постели были лепестки цветов, а на полу в комнате те же лепестки делали дорожку ко выходу. Пару минут спустя в комнату зашли двое служанок. — Ах, вы проснулись, госпожа! — одна из служанок, молодая и румяная, всплеснула руками. — Как раз вовремя! Церемония скоро начнётся. Вторая, постарше и строже, лишь покачала головой, глядя на связанные руки невесты. — Господин Санс предупредил о вашем… беспокойном нраве. Просил передать, что это — «мера предосторожности для оптимизации процесса». Его слова. Чара тупо посмотрела на них. Голова гудела, тело ныло, а душа, закованная в новую, прочную оболочку магии кольца, кричала от бессилия. Боль была теперь иной — не разрывающей, а сдавленной, словно её посадили в магический сосуд, из которого не было выхода. — Снимите это, — её голос прозвучал хрипло и безнадёжно. — Ох, никак нельзя, госпожа! — защебетала молодая служанка. — Господин Санс лично отдал распоряжение. И платье вам так идет! Вы такая прекрасная! «Прекрасная». Словно сломанная кукла, одетая в кружева и шёлк, ведомая на заклание собственной жизни. Ярость, привычная и почти утешительная, попыталась было вспыхнуть, но её тут же подавила та самая стабильность, которую подарило кольцо. Она не могла даже как следует разозлиться. Служанки, не обращая внимания на её окаменелое лицо, принялись поправлять складки платья, причёсывать её растрёпанные каштановые волосы. Их движения были быстрыми и эффективными, лишёнными какого-либо намёка на сомнение. Для них это был просто красивый ритуал, долгожданное празднество в унылом поместье. — Господин Санс так волновался, — болтала младшая, закалывая цветок в её волосы. — Всю ночь проверял подготовку. Говорят, даже сад заставил цвести магией, хотя на дворе уже осень. Чара смотрела в зеркало. В нём отражалась невеста. Бледная, с огромными красными глазами, полными немого ужаса, в ослепительно-белом платье, с руками, стянутыми верёвкой у самого букета. Это было пародией. Она явно не подходила на роль невесты. Но в итоге она просто улыбнулась служанке сказав — Как мило. Служанки, довольные её реакцией, окончательно привели её в порядок и, взяв под руки, повели по лепестковой дорожке. Чара шла, почти не чувствуя ног. Её воля, её ярость, её отчаяние — всё было заперто внутри этого нового, прочного саркофага, который Санс назвал спасением. Она была куклой на ниточках, и ниточки эти держал он. Дверь в главный зал распахнулась. Чара замерла на пороге, и её дыхание на мгновение прервалось. Зал был преображен. Высокие своды тонули в гирляндах из белых и синих цветов, которых в помине не могло быть осенью — магия заставила их цвести, расточая тонкий, пьянящий аромат. Сквозь витражные окна лился мягкий, разноцветный свет, ложась на пол причудливыми узорами. В конце зала, под резной аркой, увитой живым плющом, стоял он. Санс. В парадном мундире Винг-Диксов, тёмно-синем, с серебряными застёжками и фамильным гербом на груди. Его белые волосы были убраны безупречно, а с лицом, несмотря на бледность и глубокие тени под глазами, исчезла обычная апатия. Он стоял недвижимо, с гордо поднятой головой, и его голубые глаза, холодные и ясные, были прикованы к ней. В них горела та же одержимая решимость, что и в ночи, когда он собирал её душу. На его левой руке, поверх перчатки, был аккуратный повязка — немой упрёк её утреннему «подарку». Рядом с ним стоял почтенного возраста распорядитель с толстым фолиантом в руках. По обеим сторонам прохода, устланного белоснежным ковром, выстроились немногочисленные слуги — все в парадной ливрее, с лицами, сияющими подобострастным восторгом. Для них это был день торжества их господина, день, когда он наконец получит то, чего так упорно добивался. Музыка — тихая, торжественная и чуть печальная — зазвучала под сводами. Служанки мягко подтолкнули Чару вперёд. Её ноги, ватные и непослушные, понесли её по ковру навстречу жениху. Лепестки хрустели под её ногами, этот звук немного успокаивал. Отводя свой взгляд от пола она посмотрела на жениха. К её непониманию, он смотрел на неё с ярчайшей улыбкой, радостью в глазах и даже небольшим румянцем на щеках. Его сердце билось сильнее от этого события. Но прежде чем она успела дойти до него, он сам подошёл к ней. Быстро осмотрев её, он отошёл в бок и резко вырвал из связанны рук острую шпильку, которую она успела украсть из комнаты. Но казалось факт того, что он угадал про шпильку больше обрадовал его нежели разгневал. Затем он схватил её за руку и быстрее повёл к алтарю. Он шёл быстро, почти бежал, таща её за собой, как будто боялся, что она растворится, исчезнет, если он замедлит шаг. Его пальцы сжимали её запястье с такой силой, что даже сквозь ткань перчатки и верёвки она чувствовала почти боль ясную, чёткую, единственную реальную вещь в этом кошмарном сне. Распорядитель, старый монстр с лицом, как у высохшей рептилии, начал зачитывать слова контракта. Его голос был монотонным, лишённым всякой торжественности, будто он перечислял пункты купли-продажи недвижимости. — …и посему души, скреплённые сим союзом, отныне и вовеки будут едины в магическом резонансе, дарующем стабильность одной и… э-э-э… неуклонное право владения другой… Чара не слушала. Она смотрела на Санса. Он смотрел на неё, и его улыбка была ослепительной, безумной, триумфальной. В его голубых глазах не было ни капли сомнения, лишь чистейшая, отточенная как алмаз, одержимость. Он победил. Победил её, смерть, саму вселенскую несправедливость. Он держал её за руку, и она чувствовала, как магия кольца на её пальце и магия, исходящая от него, сплетаются в тугой, неразрывный узел. Её душа, некогда разорванная, теперь была запечатана, закупорена, как дорогое вино в бутылке. Боль не исчезла. Она стала тише, приглушённой, но от этого лишь более назойливой — ровный, неизбывный гул небытия, в котором ей было отказано. — …и до скончания своих дней обязуется… «Каких дней?» — с иронией подумала она. У меня нет дней. Есть только это. Вечность в золотой клетке его любви. — Согласен. — голос Санса прозвучал громко и чётко, разрезая монотонный лепет распорядителя. Он не отводил от неё взгляда. Все взоры устремились на неё. Распорядитель кашлянул. — А вы, госпожа… э-э-э… Чара? Согласны ли вы принять этого человека в качестве вашего законного супруга, скрепив союз магическим контрактом, и… Она молчала. Тишина в зале стала звенящей. Санс не моргнул, но его улыбка стала немного более напряжённой, почти оскалом. Его пальцы сжали её запястье ещё сильнее. — Она согласна. — произнёс он вместо неё, его голос не допускал возражений. Распорядитель растерянно похлопал глазами, но кивнул. — Ну… э-э-э… что ж… Объявляю вас… — Подождите, — тихо сказала Чара. Зал замер. Санс нахмурился, в его глазах мелькнуло раздражение, быстро сменившееся привычной усталой бдительностью. — У меня есть условие, — продолжила она, и её голос, слабый и хриплый, приобрёл странную, ледяную твёрдость. Она повернулась к Сансу. — Последнее условие, жених. — Какое? — спросил он, и в его тоне сквозил явный подтекст: «Опять?» — Отпусти мои руки. Он рассмеялся. Коротко, сухо, беззвучно. — Ты серьёзно? После утреннего представления? После шпильки? Это не условие, это самоубийство. Моё. И, как следствие, твоё. — Ты хотел скрепить наши души, Санс, — она произнесла его имя без привычного «господин», и это прозвучало как вызов. — Так скрепи. Без верёвок. Без предосторожностей. Дай мне возможность… — она сделала паузу, подбирая слово, которое он смог бы понять, — …сделать осознанный выбор. Прямо здесь. Скажу «да» — и всё. Скажу «нет»… — она не договорила, но смысл повис в воздухе. Он смотрел на неё, его голубые глаза сканировали её лицо, выискивая обман, просчитывая вероятности. Он видел бледность её кожи, тени под её глазами, лёгкую дрожь в губах. Но он также видел и решимость. Ту самую, что заставляла её бросаться на него с ножом. Только теперь она была направлена не на него, а на нечто большее. Риск был колоссальным. Безумным. Идиотским. Но и выигрыш… Выигрыш был всем. — Хорошо, — неожиданно для всех, включая, возможно, себя самого, сказал Санс. Он кивнул распорядителю. — Развяжите её. Пожилая служанка, стоявшая рядом, с испуганным видом подошла и ловко развязала верёвку. Чара медленно, будто пробуя, пошевелила онемевшими пальцами. Свежая кровь хлынула в конечности, вызывая мурашки. Она сжала и разжала кулаки, чувствуя, как лепестки от букета падают на пол. Она посмотрела на свои свободные руки. Затем на Санса. Он стоял, не двигаясь, его поза была расслабленной, но каждый мускул был готов к броску. Он был идеальным дуэлянтом, ожидающим выстрела. — Ну? — произнёс он. — Твой выбор, красноглазка. Жизнь вместе или смерть вместе? Но учти, мой план всё ещё лучше. Чара сделала шаг вперёд. Не к алтарю, а к нему. Она подняла руку и медленно, почти нежно, коснулась пальцами повязки на его ране. Он вздрогнул, но не отпрянул. — Ты истекаешь кровью, — констатировала она. — Статистически, количество потерянной крови некритично, — парировал он, не сводя с неё глаз. Она покачала головой. И вдруг улыбнулась. Это была не та сладкая, притворная улыбка, что была утром, и не яростный оскал. Это была странная, усталая и бесконечно печальная улыбка. Затем резко замахнувшись она ударила его букетом. Но Санс даже не шалохнулся. Гости же стояли в шоке, но молчали не зная как реагировать — Я ненавижу тебя, — сказала она тихо, так, что слышал только он. — Знаю, — ответил он так же тихо. Ещё один удар. Лепестки легко отпадали от цветов падая где-то рядом. — Ты испортил мне всё. Даже мой собственный уход. Даже мою смерть. — Я знаю. Снова удар. Снова никакой реакции. — Ты эгоистичный, одержимый, безумный… — Эффективный, — поправил он. — И что это вообще? Я ненавижу розы, даже белые. — в конце она просто вырвала последние бутоны цветов и просто кинула их отдельно в него. — Ну теперь буду знать. Больше ты не получишь розы. Она замолчала, глядя в его глаза. В эти бездонные синие озера, полные упрямства, расчёта и той самой невыносимой, искажённой любви, что оказалась сильнее смерти. — Я… — она начала и снова замолчала, сжав кулаки. Весь зал затаил дыхание. Музыка давно умолкла. Санс не дышал. — …согласна. Слово повисло в воздухе, маленькое, хрупкое, но перевернувшее всё. Чара устала ждать реакции. Она резко, почти грубо, схватила его за отворот мундира, притянула к себе и прижалась губами к его губам, чтобы побыстрее закончить. Это не был поцелуй любви. Это был поцелуй-укус, поцелуй-битва, поцелуй-печать. В нём была вся её ярость, всё её отчаяние, вся её боль и вся её безысходная, исковерканная надежда. Через секунду, она хотела отстранится, но он продолжал держать её. Но красноглазая помнила что вокруг куча других душ, отчего ей явно было неловко. Она кусала его губы до крови, а он отвечал ей с той же яростной силой, держа её за спину, прижимая к себе так, будто хотел вдавить её обратно в свою душу, откуда она когда-то вырвалась. Он не отпускал её, даже когда в зале раздались сдержанные аплодисменты, переходящие в радостный гул. Для слуг это был триумф, кульминация романтической истории. Они видели страстный поцелуй, а не отчаянную битву двух душ, сцепившихся в последнем, безысходном объятии. Для них это был счастливый конец. Санс наконец разжал объятия, но его рука скользнула вниз и сомкнулась на её запястье с той же стальной хваткой. Его губы были разбиты и окровавлены, а в глазах, поверх безумного торжества, плескалась тень животной, первобытной победы. Он победил. Не её — саму Судьбу. — Объявляю вас мужем и женой, связанными узами магического контракта! — провозгласил распорядитель, стараясь перекричать шум. — Вот и всё, — хрипло сказала она. — Ты добился своего. Поздравляю. — Наш общий успех, — поправил он, и его улыбка наконец стала настоящей, без безумия и триумфа, просто уставшей и… счастливой. — И теперь, — он взял её снова за руку, но на этот раз его хватка была не железной, а просто твёрдой, — мы пойдём на свадебный пир. Мне нужно, чтобы ты поела. Магический обмен требует калорий. Она позволила вести себя, не сопротивляясь. Её воля была сломлена. Но не его волей, а чем-то иным. Тем странным, тихим гудением магии, что исходило от кольца и от него самого. Тем ощущением прочности, которое сковывало её боль. И тем безумным, абсурдным фактом, что он, даже сейчас, с окровавленной губой и раной на руке, смотрел на неё так, будто она была его величайшей победой и единственной ценностью в этом мире. Он выиграл. Она проиграла. Но, проходя мимо высокого зеркала в коридоре, Чара мельком увидела их отражение — он в окровавленном мундире, она в роскошном платье, с синяком на запястье и с кольцом-оковой на пальце. Две половинки одного целого. Два монстра, созданные друг для друга. И в глубине её закованной в магический лёд души, сквозь ровный гул боли, пробился крошечный, едва уловимый росток чего-то, что можно было бы назвать… принятием. Хорошо, — подумала она, глядя на его спину. Хорошо, Санс. Мы будем жить. Мы будем жить вместе в этом аду, который ты для нас построил. Посмотрим, кто кого первым сведёт с ума. — Не отставай, жена. Торт, говорят, шедевр. Такая сладкоежка как ты не захочет пропустить его.