Служанка по контракту

Спустя двадцать минут Санс уже в лесу был. Узрев издалека, как все представление всё ещё наблюдают. — «Если не ошибаюсь, здесь быть ей надлежит. Уповаю, ждать долго не придётся.» — мысль в главе его промелькнула. Спокойно шёл он, когда звуки шелеста услыхал и в направлении к ним путь держать стал. *** Потихоньку на цыпочках он подошёл и аккуратно отодвинул куст. Узрел он, как фигура некая в плаще на корточках сидя, в чём-то копошилась. Дворянин шаг вперёд сотворил, дабы разглядеть получше. В сей миг человек обернулся и тотчас топором его ударил. В последнюю секунду господину старшему телепортироваться чуть влево удалось, отчего топор в дерево вонзился, шеи его миновав. — Воу, рефлекс знакомый. — Ээ? Господин, что вы здесь творите? — Чара изумилась и капюшон с себя сняла, пристально взирая, дабы не ошибиться. — А я бы тебе тот же вопрос задать мог, — Санс медленно с земли поднялся, плащ отряхивая. Голос ровен был, но в очах любопытство холодное читалось. — Собственное представление в лесу устраиваешь, пока все на сцене главной взирают? Выбор интересный. Чара на миг замешкалась, затем топор из дерева быстро выдернула и за спину его спрятала. Очи алые её в сторону метнулись, обстановку оценивая. — Сие… часть празднества. Традиция старая, — улыбнуться попыталась она, но улыбка натянутой вышла. — Эффекты некоторые… реалистичными быть должны максимально. — Эффекты? — Санс шаг вперёд сделал, взор его на свёрток странный у ног её упал. — Звуки, стоны, тени летающие… И свист сей на ветру, искусно весьма. Словно ветер мёртвых подлинный. Ты или кто из помощников твоих талантлив определённо. Наклонился он и с земли свисток деревянный странный с отверстиями несколькими поднял. — Твой? Чара молчала, рукоять топора сжимая. Персты её от напряжения побелели. — Ведаешь, что самым интересным мне показалось? — Санс продолжил, свисток в перстах вертя. — Тень. Та, что на деревья рядом с сыном барона отбрасывалась. Неправильной она была. Не такой, как у прочих. Словно кто-то специально её создал, дабы именно его напугать. Талант у тебя удивительный к воздействию психологическому, для девицы деревенской простой. Служанка немного помолчала, по сторонам взирая. В итоге к дереву подошла и головой об него биться начала. «Мысли, Чара, мысли!» — Хватит кору портить, — Санс метания её прервал, голос сухой, как листва осенняя. — Разоблачать тебя не собираюсь. Логика мне интересна лишь. Зачем усердствовать столь, дабы юного барона напугать? Он тебе лично чем насолил? Чара биться о дерево перестала, к нему повернулась. В очах алых её смесь паники, злости и облегчения странного плескалась. — Что ж, с другой стороны, благо, что вы догадались. Ведамо ж, помогаю я с подготовкой к выступлению. Вот, извольте, задача моя. Звучит забавно, не находите? Настроение жуткое духа — дело рук моих. Как вам, впечатлены работой моей? — красноглазая самодовольно улыбнулась, к Винг-Диксу лицом повернувшись. Следы небольшие от удара на ней виднелись. Затем подошла она и вещи все в мешок связала, кои при ней были, и в речку кинула, дабы плыл он по воде. Санс наблюдал, как мешок в воде тёмной скрывается, лицо невозмутимым оставаясь. — Впечатлён? — повторил он тоном безразличным. — Полагаю. Мистификацию целую устраивать, дабы юнцу наглому насолить — дерзости и находчивости требует определённо. Хотя, — взор в сторону деревни метнул, откуда звуки музыки и песен приглушённые доносились, — представление твое к концу подходит, кажется, без руководства твоего. — О, с этим всё в порядке, — Чара дланью махнула, капюшон вновь надевая. — Часть основную они и без меня доведут. Миссия моя была… точечной. А ныне, господин, коли не против, вернуться к своим мне надобно. И вам поспешить следует — как представление закончится, расходиться начнут, и отсутствие ваше заметят. Шаг в сторону деревни она уже сделала, но Санс с места не двигался. — Вопрос мой так и не ответила, — напомнил он спокойно. — Что тебе Конрад сей сделал? — Мне? Прямо ничего. Фриск мстить ему должна, а я помощь оказала лишь. — Ох, запутаннее ситуация стала. Что ж, вопросы иные имею. Например, отчего людьми сими «владыками» зовёте? Деревня ваша ведь земля наша. —…Была. Деревня вашей землёй вашей была. Позабыли, что ли? Род ваш достаточно долго не навещал нас, посему земли сии род Фалька захватил. — Да? А как давно сие было? Лет пять-десять назад? —…Когда бабушка моя родилась, земли уже вашими не были, так что лет пятьдесят минимум. — Чара с непониманием на господина взирала, ибо Санс искренне растерянным и неведущим информацию сию выглядел. —..... Истинно? — Да, истинно! Боже, отчего ж вас сие так удивляет? Может, стоит почаще о землях ведать, коими вы часто не пользуетесь? — Что ж, муторно будет. Но тогда отчего контракт с семьёй нашей всё ещё имеете? Многие не жалуют, коли крестьяне их иным служат. — Возмущаются они. Но когда пришли, им сказано было, дабы с претензией сей к вам лично шли, тогда и расторгнем. Пока Фальк не дошёл. Санс несколько секунд молча на неё взирал, лицо невозмутимым оставаясь, но в очах тень вычисления сложного мелькнула. Пятьдесят лет. Жизнь человеческая целая. Семья его даже не приметила, что деревню целую и земли прилегающие потеряла. Мысль сия и комичной, и унизительной была. — Понятно, — наконец изрёк он, и голос прозвучал усталее обычного. — Значит, мы здесь не только гости незваные, но и… конкуренты неудачливые в правах на собственность. Забавно. — Не печальтесь, господин, — Чара язвительно улыбнулась. — Отец ваш вряд ли о клочке сём вспомнит. А барон Фальк… слишком любит то, что имеет, дабы рисковать и требовать у герцога Винг-Дикса расторжения контракта нашего. Проще ему двоевластие наше терпеть, нежели гнев рода вашего навлекать. Так что всё в порядке. Повернулась она, дабы уйти, но на сей раз Санс за ней последовал. Шли они лесом тёмным бок о бок, парочка странная — дворянин знатный в плаще крестьянском и служанка, лишь что мистификацию завершившая. — И всё же, — молвил Санс, сквозь папоротник пробираясь, — чувствую я, что не всё мне сказала ты. Приготовления несколько приметил, кои так и не сработали. — Ох, господин, столь вы внимательны и умны. Даже слишком, для блага вашего же. — Не угрожай тому, кто может сделать жизнь твою значительно сложнее письмом единым к отцу моему, — завершил Санс, глас его льдом прозрачным в воздух ночной скользнул. Чара замерла на полшага, затем медленно обернулась. Очи алые её во тьме светились, словно угли раскалённые. — Угроза сия, господин? — Констатация факта, — парировал он, напротив неё останавливаясь. — Умна ты и находчива. Но не забывай, с кем дело имеешь. Закрыть очи могу на фокусы твои… коли вреда интересам семьи моей не несут. Но дураком держать себя не потерплю. Нечто против самого барона задумала ты, а не отпрыска лишь сопливого. Пороха запас в мешке том видеть успел, прежде чем его утопила. Стояли они в части леса глухой, куда свет с площади не достигал, и лишь луна сквозь кроны редкие пробивалась, лица их в тона серебристо-синие окрашивая. Тишь меж ними густой и тяжёлой была, мыслей невысказанных и намерений сокрытых полной. — Ой, ведаете ли, господин— Чара начать их спор типичный уже собиралась, но прервал его звук пожара внезапно начавшегося. Огонь в усадьбе появился и по полям рядом пошёл. Тотчас же крики и возгласы людей послышались. — Твою мать… Рано несколько. Добро, пойдёмте, господин. Ныне цель наша — удостовериться, что свита ваша голубокровная в безопасности. Присутствие ваше мы не планировали. К деревне обратно они бросились, но не дорогой главной, а краем леса, в тени оставаясь. Картина, взорам их предстающая, хаотичной и пугающей была. Веселье праздничное паникой сменилось. Толпа металась, взрослые кричали, дети плакали. Стена огненная усадьбу барона Фалька пожирала, зарево яркое в небо било, и ветер уже щепки горящие на крыши соломенные ближайших домов разносил. На площади хаос царил. — К своим иди! — бросила Чара Сансу, прежде чем в толпе раствориться, словно и не было её. Санс, секунды не теряя, устремился туда, где остальных оставил. Обрёл он их у самого края площади — Азриэль, бледный, но собранный, Пенелопу перепуганную успокоить пытался. Папайрус пред ними стоял, ноги широко расставив, очами горящими, готовый защищать их от угрозы невидимой. Тимофей, как и подобало солдату, обстановку взором холодным оценивал. — Санс! — обернулся Азриэль, и в очах его облегчение читалось. — Что случилось? Сие… часть празднества? — Нет, — коротко ответил Санс, брата за плечо хватая и рядом с Пенелопой его ставя. — Пожар сей самый настоящий. И, похоже, не случайный. Тёма, барон? — С ним всё в порядке, — кивнул Тимофей в сторону центра суеты. — Тушение организует. Вернее, кричит и дланями размахивает. Сын его… не видел. В сей миг из клубов дыма вынырнула Фриск, лицо её сажей испачкано было, а в очах огонёк странный, ликующий горел. Спокойно наставляла она других, дабы пожар потушить. Все её радостно слушались, но при том особо и не спешили дом барона тушить. Старший Винг-Дикс несколько смутился от спокойствия сего, но потом припомнил, что видел сим днём, на разведку отправившись. Вспомнил он, как в поле полосы странные чего-то были. Не долго мыслил он, дабы догадаться, что барьер огненный то был. Похоже, поставили заранее, дабы пожару на поле распространиться не дать. Приметил он, что барона и красноглазки не видно. Санс почуял, как в груди у него всё сжимается. План Чары ясен был. Напугать юного барона «духом», а потом пожар устроить, дабы следы замести и условия идеальные для расправы создать. — Азриэль, — глас его резко и властно прозвучал, заставив принца вздрогнуть. — Ты здесь остаёшься с Пенелопой и Папайрусом. Тёма, ты с ними. Никуда не отходить, понял? — Но… — Никаких «но»! — отрезал Санс. В очах его вспыхнуло пламя холодное то самое, кое Азриэль лишь несколько раз в жизни видел. — Кровь королевская ты. Жизнь твоя — монета разменная в разборках деревенских не есть. Задача твоя — выжить. Всё прочее — забота моя. Возразить ему возможности не дав, Санс с места рванул, в дыме клубящемся и толпе мельтешащей исчезнув. Бежал он, дороги не разбирая, на инстинкты полагаясь и воспоминания смутные о местности карте. Мысли вихрем проносились: «Дура. Опрометчивая, импульсивная… И умная слишком для блага своего. Не ведает, во что играет. Убийство барона, даже такого, расследование вызовет. И внимание тогда на всех обрушится. На нас. На принца». *** Барон стоял и в ужасе взирал, как имение его горит. Рядом растерянно и со страхом сын его стоял. Спустя минуты две к ним жена его и дочь подбежали, в золе испачканные. Санс метнулся в сторону, откуда, по расчётам его, барон появиться должен был. Не ошибся он. Фальк спиной к нему стоял, в сотне шагов от усадьбы пылающей, на краю поля. Один он был — охрану, видать, паника и попытки потушить пожар разметали. На огонь взирал барон, и в позе его отчаяние читалось. Внезапно из тени пшеницы высокой фигура в плаще возникла. Чара. В одной длани её топор тот самый был, в другой — нож охотничий короткий. Бесшумно двигалась она, словно тень, к барону ничего не подозревающему сзади подбираясь. «И впрямь решилась», — мелькнуло у Санса, и в сей миг анализировать он перестал и действовал. — Господин Фальк, простите, похоже празднество день ваш подпортило… Служанка медленно с улыбкой на лице и с топором в длани к отцу семейства подходила. — Аа?! Ты! Внучка той самой красноглазой! — барон назад от Чары пополз. — И как же догадались? Кстати, господин, ведать желаете, что дьявол мне молвил? Барон назад ползти продолжал, вокруг озираясь в надежде помощь найти. Но мать лишь сына и дочку за собой прикрывала, момент ища, дабы сбежать. Санс бежать продолжил, вдали силуэт Чары узрев, телепортировался он ближе, но энергии слишком много затратил. Идти быстрым шагом продолжил. Санс достаточно близко подошёл и наблюдал за картиной странною сею. Мысль первая — остановить её, но мысль иная в главе ему действовать не дала. — С диетой такой, как у вас, жить вам осталось весьма мало… — медленно шла она, сзади пожар яркий горел. Свет яркий красно-оранжевый очам алым её подыгрывал. Служанка замахнулась топором и удар свой нанесла. Барон очи закрыл, смерти ожидая, молитву шепча, но спустя секунды две боли даже не почувствовал. Очи открыв, узрел он, что топор вбок от головы его воткнулся, власы лишь его задев. Затем вперёд взглянул и улыбку широкую Чары узрел. — Года три максимум. Вам и впрямь меньше мяса жирного есть следует, в конце концов, человек вы в летах. Хотя, учитывая реакцию вашу, лет десять бы дала, не больше. — усмехнулась она, вниз указав, на штаны барона мокрые. — Пхахахахаха! — Шатенка смехом залилась, на землю даже пав и за живот схватившись. Барон тотчас зарделся и штаны свои прикрыть попытался. Узрев, что и барон, и сын его живы, выдохнул с облегчением. Чара, всё ещё хохотавшая на земле, вдруг замолкла, словно по команде. Смех её оборвался, и главу подняла, очи алые её со взором холодным голубым Санса встретились. На лице её ни страха, ни раскаяния не было, лишь досада лёгкая, словно отвлекли её от занятия интересного. — Ну вот, — вздохнула она, поднимаясь и плащ отряхивая. — Испектакль испорчен. Говорила ж, что умны вы слишком для блага своего, господин. Барон Фальк, дрожа от унижения и ярости, встать попытался, но ноги его не слушались. — Ты… ты… — сипел он, в неё перстом дрожащим тыча. — Повесить тебя велию! Вместе со всей семьёй твоей! Чара лишь главу набок склонила, с любопытством наигранным. — За что, господин барон? За шутку? Или за то, что вы, дворянин благородный, от страха перед шуточкой обмочились? — Голос её сладок был, словно яд. Санс шаг вперёд сделал, меж них становясь. Фигура его в плаще грубом вдруг якорем единым в мире сем безумном барону показалась. — Сего будет достаточно, — молвил он тихо, но так, что слова чётко прозвучали, треск огня и крики отдалённые перекрывая. — Позор уже наступил. Не усугубляйте его кровопролитием, кое вопросы ненужные привлечёт. Фальк замер, мозг его, страхом и гневом затуманенный, медленно соображал. Взирал он на Санса, потом на семью свою перепуганную, потом на имение горящее. Расследование. Принц монстров поблизости. Скандал. Всё сие проблемы куда большие сулило, нежели потеря лица пред крестьянами. — Она… убить меня пыталась! — выдохнул он, но уже без уверенности прежней. — Я? — Чара длань к груди прижала с ужасом преувеличенным. — Деревенскую забаву старинную показать лишь желала — «испытание храбрости». Вы же не испугались, истинно? Ну, кроме конца самого. Санс к ней повернулся, и во взоре его приказание читалось: «Заткнись». Чара, к изумлению его, послушно язык прикусила, лишь в уголке рта усмешку едва заметную допустив. — Барон, — Санс медленно говорил, каждое слово вдалбливая. — Имение ваше горит. Задача первоочередная ваша — спасти то, что спасти можно, и безопасность семьи вашей обеспечить. К тому же проблемы у вас финансовые и земельные ныне начнутся… — молвил дворянин, барона расчётливо оглядывая. — А ведь и поля на части вашей сгорели, есть будет нечего даже, и земли то сии лучшие в деревне сей были, а всё сие сгорело. Осталось лишь то, что крестьянам надобно… хех, а ведь не каждому захочется земли сии даже даром взять… — голубоглазый подбородок рукой подпер, вычисления в главе производя. Барон медленно владения свои с ним вместе оглядел и узрел, что огонь почти потушен, но от дома его лишь остов чёрный остался и поля самые плодородные его пеплом серым стали. — И раз в деревне сей семья, с контрактом нашим связанная, живёт, да и ведь ранее нашей она была. Господин Фальк, не желаете ли переговоры о цене повести? — Санс наконец радостно и довольно хитрно улыбнулся, руку главе семьи Фальк протянув. Фальк на руку протянутую взирал, потом на имение своё сгоревшее, на семью испуганную, на лицо насмешливое Чары и на очи холодные, расчетливые Санса. Волна осознания всего произошедшего и последствий грядущих накрыла его с силой такой, что он пошатнулся. Надменность его, власть его — всё сие в пепел обратилось в смыслах и буквальном, и переносном. Разорён он был, унижен, и ныне дворянин сей юный «переговоры» ему предлагал? Помощь то не была, поглощение было. — Вы… вы… — сипел он, багровея. — Всё сие вы подстроили! Вы и исчадия сии! Санс руки не отводил. Улыбка его не дрогнула, но в очах потемнело. — Осторожней с обвинениями, барон. Доказательств у вас нет. Зато свидетели у меня есть, видевшие, как вы в панике от празднества деревенского бежали, имение своё на произвол судьбы оставив. И людей множество есть, готовых подтвердить, что отношения с крестьянами вашими… напряжёнными были. Комиссия следственная королевская весьма заинтересуется. А учитывая присутствие принца наследного здесь… — Не договорил он, но смысл ясен был. Слова Санса, как удары хлыста, падали. Фальк понимал. Даже коли бы обвинить Чару попытался, ничего бы то не дало. Слово её против его? Но при дворе монстров слово Винг-Диксов и впечатление личное принца значили неизмеримо больше. Проиграл он. Блефуя, всё потерять мог, вплоть до головы, коли бы расследование перегибы какие в управлении его выявило, кои наверняка были. Плечи его обмякли. Взор потух. С ненавистью на Чару взглянул, коя в стороне стояла с лицом невинным, длани сзади сложив и вдаль взирая, словно ничего пред собой не видя. — Что предлагаете вы? — проскрипел Фальк, взор от руки Санса отведя. — Решение цивилизованное предлагаю. Признаёте права исторические семьи Винг-Дикс на земли сии и все права свои аннулируете. Взамен выплачу вам… компенсацию. Единовременно. Сумму, достаточную, дабы вы с семьёй жизнь новую в ином месте начать могли. Без скандала. Без суда. — Санс чётко и бесстрастно говорил, словно бухгалтер, баланс сводящий. — И сумма сия какая? — в голосе Фалька насмешка горькая слышалась. Санс цифру назвал. 180 монет златых. Смехотворно мала она была в сравнении со стоимостью подлинной земель и усадьбы, но достаточна, дабы с голоду не умереть. Сделкой то не было, капитуляцией было. Барон зажмурился, ком унижения сглотнув. Кивнул он, слова вымолвить не в силах. — Прекрасно, — Санс наконец руку опустил. — Завтра люди мои договор и деньги вам доставят. До подписания вы и семья ваша переночевать можете у кого-нибудь, в церкви, полагаю, в ночлеге не откажут. Когда они в суматохе скрылись, Санс медленно к Чарe повернулся. Веселье в очах его угасло, усталостью ледяной сменившись. — Ну? — произнёс он. — Довольна? Чара длани развела и капюшон плаща надела. — Вполне. Благодарствую, что ранее не вмешались. Хотя, признаться, выход ваш в финале… эффектен был. — Ближе подошла, очи алые её с любопытством лицо его изучали. — Отчего же всё-таки помощь ему оказали? Неужто жалость к грешнику старому? — Жалость — роскошь, коей позволить себе не могу, — отрезал Санс. — Порядок. Барон — правитель законный, хоть и никчёмный. Смерть его хаос вызвала бы, расследование, вопросы ненужные. Отец мой благодарен мне за скандал такой не был бы. А так… — кивнул он в сторону усадьбы догорающей, — земли получим без шума лишнего. И ты своё получила. Уничтожила его. Не физически, но то и к лучшему. — О, да, — тихо согласилась Чара. — Страх сей до конца дней своих помнить будет. Как и вся семья его, жену его зная, мозги ему медленно клевать без конца будет, ситуацию сию вспоминая. — Служанка радостно представляла, как мучиться барон будет. На Санса с оценкой новой, незнакомой ему, воззрелась. — Вы… не таковы, как мыслила, господин. Не ожидала от вас, разве как из семьи судей потомственных судить меня за преступления мои должны вы. Тот очи свои голубые к небу возвёл. — Особо дела нет мне до дел ваших, пока безопасности нашей не угрожают. Да и судом верховным буду я, разбираться с деяниями мелкими не работа моя. А ты, кстати, именно такова, как предполагал, — парировал он. — Опасна и безрассудна. Ныне ответь мне честно. Пожар сей… Фоном для убийства лишь быть долженствовал? Или с начала именно развязку такую планировала? Чара на секунду задумалась, на языки пламени взирая, кои силу уже теряли под напором вёдер с водой. — Честно? Не ведаю. Возможности были. Я и то, и другое приготовила. А там… как пойдёт. Но приход ваш исход решил. Благодарствую, пожалуй. Убийство… грязно. А так — работа чистая. Санс фыркнул. «Работа чистая». Усадьба сожжённая, барон разорённый, аристократы напуганные до полусмерти. Да, несомненно, весьма чисто. — Возвращаемся к прочим, — приказал он, к площади направляясь. — И запомни, на сегодня лимит «фокусов» твоих исчерпан. Чара, ухмыльнувшись, послушно рядом зашагала. — Как скажете, господин. Но признайтесь, весело было? Санс ответом её не удостоил. Но в уголке рта его искорка почти незаметная дрогнула. Было. Чёрт побери, эффективно было чёртовски и по-своему красиво. Так вместе к центру деревни пошли они, оба радостные и собою довольные, с мыслью одной в главах. — «Пф, уверен/а, в восторге он/а просто от меня. Но смущающе слишком молвить сие вслух, не так ли?» *** Площадь предстала пред ними картиной, медленно возвращающейся к подобию порядка. Пожар в усадьбе догорал, усилиями деревенских, наконец-то в единую цепь сложенных, удалось его укротить, не дав перекинуться на дома крестьянские. Воздух был густ и едок от чада, смешанного с запахом мокрой золы. Веселье окончательно выдохлось, сменившись усталой суетой и беседами приглушёнными. Эйфорию сменила тревожная усталость. Азриэль, Пенелопа, Папайрус и Тимофей стояли там же, где их оставил Санс. Узрев приближающиеся фигуры, принц шаг вперёд сотворил. Лик его был бледен, но облегчение выражал, а не страх. — Санс! Чара! Целы? Что… что приключилось? Зарево видели, крики слышали… — Всё под контролем, — коротко молвил Санс, взором скользнув по ликам своей свиты, дабы удостовериться в их целости. — Усадьба барона сильно пострадала. Но сам он и семья его живы. — Слава богам, — прошептала Пенелопа, крепче сжимая длань Тимофея, коий недвижимо стоял, скале подобно. — Сестрица! Мы так тревожились! Тебя так долго не было! — Папайрус налетел на неё с объятиями. Та едва удержать успела и в ответ обнять. Только молвить собралась она что-то в ответ, как сзади на неё налетел Азриэль. — Вот именно! Пропала невесть куда, а ныне возвращаешься словно ни в чём не бывало. Ведаешь, сколько версий, что с тобой приключилось, мы измыслить успели? — Ага, мне жаль. Время я просто немного упустила из виду. А ныне можете отпустить меня? Узрев, как они втроём обнимаются, Пенелопа вновь присоединиться возжелала и налетела на них со своими объятиями. — Эй, я тоже обнять Чару хочу. Я тоже её давно не видела! Пенелопа к групповым объятиям присоединилась, и на миг все они в единый, слегка помятый и дымом пропахший ком обратились. Равновесие потеряв, выдержать она не смогла, и в итоге все они на землю рухнули. Чара, меж восторженным Папайрусом и Азриэлем, о достоинстве королевском внезапно позабывшим, зажатая, фыркнула, но не противилась. Даже Тимофей, в стороне стоявший, улыбку лёгкую, почти неприметную, себе позволил. Санс за сим зрелищем наблюдал, руки скрестив. Поза его расслабленной была, но напряжение в плечах наконец отпускать начало. Хаос позади остался. Угроза нейтрализована. Люди его в безопасности. План, коий он и не составлял, сработал с пугающей эффективностью. Дворянин же немного в сторону отошёл, дабы его туда же не затянули. — Ну слава Богу, на сей раз не я. — Ладно, ладно, — наконец выдохнула Чара, из объятий высвобождаясь. — Всё, нежностей хватит. Праздник, молвить можно, окончен. И мне видится, компании нашей благородной пора под кровлю возвращаться. Вы все перепачкались, промокли и выглядите… ну, словно после сечи. — Права она, — поддержал её Тимофей, глас его твёрдо и деловито прозвучал. — Воздух гарью полон, дышать нечем. Прошу. Медленно двинулись они через площадь опустевшую, уставшую и притихшую. Огонь в костре главном догорал, музыканты давно разошлись. Лишь несколько человек всё ещё сновали у остова почерневшего усадьбы, угли тлеющие заливая. Луна, холодная и ясная, на них с небес взирала, путь освещая. Несмотря на лёгкую нагнетённость меж господ, Чара радостью сияла и ярко с Пенелопой и Папайрусом по пути общалась, дабы вновь развеселить их. Сие понемногу действовало. Наконец добрались они до дома знакомого.В окнах светился огонёк тёплый, уютный — их ждали. Дверь отворилась, и на пороге мать Чары предстала, лик её испуганным и усталым был. — Слава богу! — выдохнула она, забирая внутрь детей младших, кои тут же облепили вернувшихся. — Все целы? Не пострадали? — Все живы-здоровы, мама, — успокоила её Чара, плащ снимая. — Просто… впечатлений немного. Вошли они в дом, где хлебом пахло и травами сушёными. Суматоха празднества и ужас пожара снаружи остались. Здесь тихо было, безопасно и по-домашнему просто. Мать Чары, от двери не отходя, принялась оглядывать каждого, ворча и одежду поправляя. Руки её, работой шершавые, трепетно ликов детей касались, словно проверяя, все ли на месте. — Вот так праздник… — вздохнула она, на лица аристократов, сажей и землёй перепачканные, взирая. — Вас, госпожа, господа, прямо в дом. Вода уже горячая, отмыться сможете. А ты, — строго на Чару взглянула она, — после побеседуем. Чара же беззаботно улыбнулась в ответ и юркнула вглубь дома, дабы помочь развести по местам братьев и сестёр младших, кои, событиями перевозбуждённые, никак успокоиться не могли. Первой в комнату удалилась Пенелопа, лишь дойдя, ноги её подкосились от усталости и напряжения пережитого, и тут же на кровать свою опустилась, даже платье запачканное снять не в силах. — Я… я в жизни такой не видывала, — прошептала она, в потолок очами широко раскрытыми взирая. — Сперва барон этот ужасный, потом пожар… Я думала, мы все… — Всё завершилось благополучно, — твёрдо молвил Тимофей, кувшин с водой и тряпицу чистую рядом с её ложем ставя. — В безопасности вы. Сие главное. — И слава Богу, коли бы с ней что приключилось, отец её заживо бы меня сокрыл в земле. Он единственным был, кто, казалось, ни капли самообладания не утратил. Движения его чёткими и экономными были, а взор, как водится, всё подмечал. Принялся он очищать лик её, ноги и длани тряпицей. Затем принялся распускать причёску и волосы расчёсывать. — Оххх, день какой активный. Вот когда обратно домой придём, всё я папеньке расскажу! А после танец мой ему покажу, поможешь мне, коли что, Тём? — дворянка радостно вертеться начала, дабы со слугой своей взглядом встретиться. — Госпожа, не двигайтесь! Ныне расчёска в волосах запутается! — крестьянин недовольно главу и плечи Пенелопы зафиксировал, дабы не двигалась она. В итоге вздох глубокий сотворил и согласился — Аргх, хорошо, помогу я вам, когда надобно будет танцевать. — Ура! Ура! Ура! — блондинка радостно в ладоши захлопала. Энтузиазм девицы вернулся столь же стремительно, сколь и ушёл. На нижнем этаже Папайрус и принц яствовали, ибо мама и тётя Чары обе без конца стол яствами новыми накрывали. Братья и сёстры младшие красноглазой тоже ели, но скрытно, дабы их не заругали. Наконец-то с работой на кухне управившись, Чара за стол тоже села, наблюдая, как все яствуют, и присоединилась. А после, оглядев всех, припомнила, что Санс тотчас же удалился, не вкусив ничего. *** Санс же прямо в дом Тимофея направился, дабы поскорее ко сну отойти. В комнате стоя, окунул он длани в воду, отцом Тимофея принесённую. Помыв их мыла куском небольшим, взял он воды немного в длани, лик свой оросив. Взирал он на отражение своё в окне запотевшем. Лик усталый, тени тёмные под очами, капли воды по вискам стекали. Вечер сей подвёл черту под чем-то важным. Не просто убийство он предотвратил и земли к рукам прибрал. Соучастником он стал. Партнёром безмолвным в игре опасной, кою вела девица сия странная, неукротимая. И пуще всего страшило то, что ему сие… по нраву пришлось. Азарт, расчёт, ярость холодная, с коей вёл он переговоры с бароном, — животее и реальнее всё это было, нежели все интриги придворные, вместе взятые. «Что за бред? Надобно романтизацию сию из главы изгнать». — дворянин главой покачал, будто мысли вытрясти пытаясь. Затем стук тихий в дверь из раздумий его вывел. — Войди. Дверь отворилась, и на пороге Чара предстала. В дланях её поднос с миской бульона дымящегося, хлеба куском свежим и кружкой чая травяного был. Осторожно вошла, улыбкой яркою и широкою озаряясь. — С голодным желудком почивать вредно, господин. Еды я вам принесла, ведаю же, как вы в постели яствовать любите. —…Чего? — очи усталые голубые от изумления расширились. Санс впервые узрел красноглазку столь покладистую и услужливую. Пара раз моргнул, дабы убедиться, что наяву сие. — Молвлю я, с пустым желудком почивать вредно. Еды вам принесла. —…Сей ночью я следующим буду, кого ты убить попытаешься? Чара фыркнула, но улыбка с лица не сошла. Поднос на столик грубый деревянный у ложа поставила. — Коли бы убить вас возжелала, господин, яд бы в суп подмешала, а не с ликом столь сияющим его принесла. Противоречит сие принципу внезапности, — она кусочек малый хлеба отломила и вкусила. — Видите? Всё в порядке. Просто… благодарность. Скептически бровь Санс возвёл, но аромат бульона горячего шаг к столику всё же сотворить заставил. Чувствовал он, как пустота в желудке о себе напоминает. — Забота твоя страшит пуще угроз твоих, — пробормотал он, на стул опускаясь и ложку принимая. — А вот сие обидно было… Что не так с угрозами моими? — Чара главу набок склонила, притворно оскорблённая. — Угрозы мои всегда качественными были, артистичными и массу удовольствия эстетического вам доставляли, — возвестила она, на ложе напротив устраиваясь. — А сие… суп просто. Сюрпризов от него никаких, кроме, возможно, изжоги лёгкой, коли слишком быстро яствовать. Санс молча из ложки отхлебнул. Бульон наваристым был, с овощами крупно нарезанными и кусками курицы. Простой, но на удивление вкусный. Почувствовал он, как тепло по телу усталому разливается. — Ладно, — ложку он отложил и хлеба кусок отломил. — Признавайся. Что стряслось? Услужливою такой ты не бывала. Скрытый мотив у тебя всегда есть. — Ну, причина одна такому поведению есть. Настроение у меня шикарное! — Чара, длани в замок сложив, к груди прижала, улыбаясь шире, а блеск очей её ярче стал. — Не представляете вы, как долго и тщательно мы сие готовили, как часто в главе своей представляла. Вообразите лишь. Барон беден, деньги единые у него жена для семьи отберёт. Так ещё и пилить без конца за сие будет. Чувство ничтожества своего, гнева и ненависти душу его изнутри пожирать будет, а лекарства от сего не обретётся. И вот он в нищете, без помощи, без средств, без возможностей. И когда дна своего достигнет, на коленях стоя, молиться богу станет, но ответа не получит и полностью чувством ничтожности собственной будет пожираем, надеждой единой и последней его станет вздох смерти сладкий, коий в ад его для мук вечных кары божественной отправит… Разве сие не вдохновлять на поступки благие может? Санс медленно хлеб пережёвывал, на неё поверх ложки взирая. В очах её горел огонь тот самый, что в лесу видел он — смесь торжества, жестокости и радости безудержной от плана идеально исполненного. Но дожевав, кратко ответствовал — Поэтично. И до жути мстительно. Уверена, стоил он того? Обычно ненависть такую для тиранов подлинных копят, а не для баронов провинциальных жадных. — Ах, да. Виновата, забыла, что подробностей вы не ведаете. Ненависть же моя к нему тем обусловлена, что барон причиной прямой кончины и бабушки моей, и деда по матери было. Санс с ложкой на полпути ко рту замер. Бульон вдруг пресным показался, а тепло, по телу разливавшееся, тяжестью ледяною в желудке сменилось. Медленно ложку в миску опустил. — Объясни, — потребовал он, и глас его резко прозвучал, без иронии усталой прежней. Улыбка с лица Чары не исчезла, но тоньше стала, острее, оскалу больше подобная. — Ну, долгая то история будет. Не думаю, что жизнь личная моя вам интересна, господин. — Молви, — приказал Санс, миску отодвигая. Усталость его будто испарилась, внимательности холодной, сфокусированной уступив. — Начала, теперь завершай. *** Стоял день знойный летний. На околице деревни две избы друг подле друга возвышались. Строительство их ещё не завершилось, хотя основа уже крепко на земле стояла. Бабушка Марфа, сорока двух лет отроду, из одной из них вышла. Голосом прикрикнула, дабы детей собрать. К ней тотчас подбежали Тимофей девяти лет, Чара шести лет, да трёхлетние Даша с Пашей. Мужья матерей молодых в сие время дополнительные горницы к домам своим пристраивали. Антонина — мать Тимофея, и Татьяна — мать Чары, на кухне пищу на всех готовили. Дед же Игнат уж который день сряду в лесу на охоте пропадал. Бабушка задание старшим детям тотчас дала, а младших играть повела, дабы хоть как отвлечь. В воздухе витала тревога странная, хоть день и ясным был, и безоблачным. Строительство новое на самом рубеже земель, кои барон Фальк своими почитал, вызовом было. Но семья Чары в пространстве большем отчаянно нуждалась, а земли вольной в центре деревни уже не оставалось. Внезапно из чащи леса группа всадников выехала. Впереди — сам барон Фальк и отпрыск его старший, Конрад тот самый, лет на десять моложе. За ними — стражников вооружённых полдюжины. К стройке они подскакали, облако пыли подняв. Фальк к воротам подошёл и гласно воззвал, прежде чем бабушка в дом зайти успела. — Бабка, не Марфа ли ты, случаем? Услышав вопрос, детей она в дом завела, а сама к барону подступила. — Таки я Марфа. Что надобно вам, господин Фальк? Ночлега желаете? Яств? Сие без проблем. Узрев старушку седовласую с очами алыми, дворянин тридцати шести лет скривился. — Ах, кажется, припоминаю. Ты та самая, из семьи с очами демоническими. — Ох, так вы меня знаете, какая ж радость. — Марфа ярко улыбнулась и словно бы воссияла. Но в лике её ни сарказма капли не было, ни гнева. Радость та искренняя была, хоть и не от того, что барон её узнал. — А я бы сие радостью для вас не назвал. Не ваша ли семья контракт с семьёй неких чудовищ хранит? Всё не сдаётесь? Отец мой и я сам приказывали вам расторгнуть его, вы ныне крестьяне наши! — Виноваты, господин, но не можем. Да и не хотим. К тому же, что вас так гневит? Оброк мы исправно платим. — Оброк? А золото, что от контракта получаете, цене пяти оброков равняется! Брось упрямство, бабка! Столько прожила — каплю мудрости должна была обрести. — Ответ мой вам ведом. Как и матери моей отцу вашему. Коли решить вопрос хотите, к Винг-Диксам обращайтесь. Ныне они на землях чудовищ, но коли желаете, к дому их вас проведу. — Да чтоб тебя! К этим уродам я не пойду, слышишь?! Не ведаешь, сколь сильно гнев мой разжечь можешь и сколь я ныне милосерден! Коли жизнь тебе дорога, в сей же месяц до монстров тех дойдёшь и контракт окаянный разорвёшь! — Ух, и злой же ты, сынок. Ну, что хочешь, то и твори. Век свой я отжила. Четверых внуков повидала. — Бабушка, бабушка, глянь, что у меня! — Чара шестилетняя из избы выскочила, напряжённости не чуя. В длани малой её пучок цветов полевых, собранных на опушке, был зажат. Очи алые её детской радостью сияли. Бабушка Марфа резко обернулась, и улыбка с лица её сбежала. — Чара, внучка, в дом! Немедля! Но поздно было. Бырон Фальк взором презрительным дитя окинул, взгляд его на очах алых, маков цвет напоминающих, задержался. — Вот оно, проклятье, — прошипел он. — Плодите их, кроликам подобно. И все с очами дьявольскими. Неужели не разумеете, что скверна такая всю деревню позорит?! — Внуки мои — не скверна, — глас Марфы тихим стал и твёрдым, словно сталь. — Кровь моя они. И так о них говорить не смейте. — Я говорю что хочу на землях своих! — взревел Фальк. Терпение его лопнуло. — И строить здесь конуры свои не позволю! Земля сия моя! — Земля, что у герцогов Винг-Диксов отняли, — парировала Марфа, не отступая. — А мы им служим. Так что с ними и спорьте. Ярость барона апогея достигла. Резко коня он развернул. — Тогда советую пригляд за внучатами иметь получше, дабы с ними чего не приключилось. Слова в воздухе повисли, тяжёлые и зловещие. Барон с сыном и стражей ускакал, облако пыли и страх леденящий по себе оставив. Бабушка Марфа недвижимо стояла, кулаки сжав, спина её прямой была, но в очах тень залегла. Чара, цветы всё ещё сжимая, вслед ему смотрела, а потом взор на бабушку подняла. Та недвижимо стояла, спина её прямой была, но в очах, обычно столь добрых, холодная сталь читалась. — Бабушка, а отчего он такой злой был? — тихо спросила девочка. Марфа медленно обернулась, и суровость с лица её сошла. Наклонилась и нежно по голове внучку погладила. — Завидует, он тем кто стоят выше. Зыюл он про те блага, что уже имеет. Но мы-то с тобой помним, ась? За руку Чару взяла и в дом её повела, но тревога камнем тяжёлым в душу ребёнка упала. В день тот Чара впервые поняла, что враги существуют, и что враги те сильными и жестокими быть могут. *** Минуло несколько седмиц. Строительство продолжалось, но по ночам дед Игнат, с охоты вернувшийся, у дома с ружьём дежурить стал. Напряжение в воздухе витало, словно запах грозы. А потом случилось то, о чём Марфа предупреждала. В день тот утром, после дежурства, он спал. А барон в сие время с народом деревни беседовал. Рядом с ним священник главный стоял. Глаголал он о «нечисти», о «наваждении дьявольском», о том, что семья с очами алыми гнев Божий на всю деревню навлекает. Прямо не приказывал, но слова его, фанатичным священнослужителем подхваченные, на почву страха и суеверий благодатную пали. Толпа, из беднейших и запуганных обитателей состоявшая, благополучию относительному семьи Чары, контрактом с монстрами подкреплённому, давно завидовала. —…И потому, — гремел барон Фальк, на бочке, словно на трибуне, стоя, — терпеть нечисть в среде нашей — гнев Господень на деревню всю навлекать! Раздор одно и неповиновение несут они! Очи дьявольские их — знак порчи! И новую девчонку с очами проклятыми недавно произвели! Обратить жизнь её надобно, пока не поздно! Толпа кричать в поддержку начала. Как вдруг сзади глас Марфы послышался: — А от чего именно девочку малую, невинную? Неужто рабы господа верные душе, пока невинной, шанс дать не готовы? Старушка прямо стояла, ни страха в очах, ни сомнения. Лик её улыбкой уверенной сиял. Ближе к барону подошла, дабы к толпе обратиться. — Народ деревни, внемлите! Проклята дьяволом я, разве не любопытно, что он на ухо мне прошептал? Толпа затихла, смелостью её заворожённая. Даже барон на миг опешил. Марфа паузу сию использовала, глас её, старый, но ясный, над головами людей нёсся. — Молвил мне дьявол, что поднимет длань на дитя невинное — горечь утраты собственного познает. Что огонь, коий зажгут, дома их пожрёт. Что земля, кою своей почитают, от них отвернётся и колоска не даст. Молвил, что месть придёт не от меча, не от стрелы, а от тишины, что в очагах их воцарится, от холода, что сердца их скуёт! С убеждённостью такой говорила, с искренностью пронзительной, что крестьяне суеверные пятиться начали. Шёпот по толпе пробежал: «Ведьма… Истинно ведьма… Проклятье наслала!». Барон Фальк, видя, как план его рушится, от ярости побагровел. — Не слушайте её! Богохульство сие! Лжёт, дабы отродье дьявольское спасти! За длань священника схватил.— Отец, изгони нечисть сию! Священник, с блеском фанатичным в очах, вперёд шагнул, крест высоко подняв. — Отец! Скажите, яко же слышала, видение некое одному из вас ниспослано было. Что гласило оно? —…Ну, что коли не избавимся от носительницы очей алых, беда великая нас ожидает! — молвил священник, нечто на ходу измышляя, дабы барона удовлетворить. — Но ведь и я носительница очей алых, отчего же Чару избрали? Я ведь сильнее её и магии дьявольской больше ведаю, а она и заклинания единого не учила. Души своей дьяволу ещё не отдала. — Безумная! — возопил священник, крестом потрясая. — Думаешь, колдовать здесь позволим?! Силой Господней изгоню тебя! Марфа лишь усмехнулась, и в очах алых её огонь, коего Чара отроду не видала, вспыхнул. Казалось, не страшится бабушка ни бога, ни чёрта, ни толпы разъярённой. — Колдовать? — рассмеялась она. — Заклинаний и не ведаю! «Магия» моя вся — труд тяжкий да любовь к семье! А вы, батюшка, паству успокаивать вместо того, ненависть разжигаете. Не по-христиански сие. Толпа затоптала. Слова Марфы в цель били. Многие её как женщину трудолюбивую и справедливую знали, всегда помочь готовую. А священник… священник давно у всех на счету плохом был, за пьянство да жадность. Барон Фальк понял, что контроль теряет. План его на глазах рушился. В ярости пистолет из-за пояса выхватил. —Довольно! — возопил он. — Сам конец нечисти сей положу! Выстрел грянул оглушительно. Чара очи зажмурила, в подол юбки бабушкиной вцепившись. Когда открыла, сердце её упало. Марфа на месте стояла, но на блузе белой её пятно алое расплывалось. Покачнулась, но не пала, ногами в землю упёршись. —Видите? — прошептала она, к толпе обращаясь. — В старуху стреляет… Боится… Правды боится… Толпа в ужасе замерла. Выстрел в женщину безоружную — даже для самых озлобленных перебором был. Люди расходиться начали, взоры потупя, взирать на происходящее не в силах. — Вон отсюда! — крикнул Фальк оставшимся. — Всем вон! И дабы я никого более здесь не видел! Священник, пред уходом, толпу успокоить решил. — Вот, и избавились от носительницы очей алых, раз отдавать девчонку не желала, пусть старуха сама страждет. Марфа сквозь толпу пробиралась, руку на ране держа. Чара, за древом стоявшая, к ней с слезами на очах подбежала. — Бабушка, бабушка! — Малютка Чара в подол окровавленный вцепилась, очи алые её слезами полны были, но не страха, а ярости недетской, понимания. Марфа, шатаясь, тяжёлую руку на неё опустила. — Молчи, внучка… иди… за мной… — дыхание её прерывистым было, но шаги твёрдыми. Шли они, след кровавый по себе оставляя, а сзади испуганные и потрясённые лики соседей на них взирали. Никто помочь не посмел. Никто подойти не дерзнул. Дома дверь распахнулась, на пороге мать Чары, Татьяна, бледная, словно смерть, стояла. Узрев рану на груди матери, вскрикнула и к ней бросилась. — Мама! — Внутри… всех… — прошептала Марфа, и ноги её подкосились. Хаос. Крики. Плач детей. Дед Игнат, выстрелом разбуженный, из дома с ружьём выбежал, но узрев жену, понял, что опоздал. Лик его, обычно суровый и спокойный, гримасой ярости беспомощной исказился. Подхватил Марфу на руки и в дом её отнёс. Чара в углу стояла, к стене прижавшись, и смотрела, как взрослые вокруг бабушки суетятся. Кровь остановить пытались, но пуля глубоко засела. Марфа в сознании была, очи алые её, болью потускневшие, по горнице блуждали, пока на Чаре не остановились. — Подойди… — хрипло позвала. Чара подошла, дрожь сдержать не в силах. Бабушка дланью холодной персты её сжала. — Внученька, подойди ко мне… — когда девочка подошла, щёку её ладонью погладила. — Улыбнуться для меня можешь? Красивее ты, улыбаясь. И взглянуть на тебя до сей поры, пока мир сей не покину… — шестилетка всхлипывала всё ещё, но в итоге себя пересилить смогла и улыбнулась. Но почувствовала, как слёзы горячие по щекам скатились. — Вот, молвила. Улыбайся в жизни почаще. Покуда улыбаешься, беда никакая тебе не страшна… кхе-кхе… В миг тот бабушка сознание потеряла, но по её чаяниям, не умерла, ещё два дня в постели, еле живая, пролежала. Врача в деревне не было, а в город везти — дороги б не перенесла. В день последний Чару и Тимофея к себе позвала. — Птенчики мои, рада я, что при жизни вас видеть сподобилась. Ведайте, служить семье Винг-Диксов, скорее всего, вам доведётся. Дети вы старшие, кормить семью должны, а то одним урожаем хлеб мы без соли доедать будем. Работа почётная сия всегда была, а дома у них какие красивые, особливо родовые, на землях чудовищ… кхе-кхе… — Улыбка бабушки шире и теплее стала, бывших господ своих припоминая. — Дети они милые были, господин Гастер и супруга его, сын у них родился, ой, да там уж и второй недавно был. Совсем забылась. В любом случае, не тревожьтесь, вы так же, как и я, на службу к ним поступите, и всё у вас хорошо будет. А ныне идите, я немного подремлю… — бабушка зевнула и, улыбнувшись в последний раз, очи закрыла. Тёма, лик свой сдерживая, за руку тихо плачущую Чару взял и из горницы вывел. *** После похорон семья к иным холоднее и отстранённее относиться стала, давая явно понять, что подходить не стоит. Жители деревни успокоились насчёт избавления, но без доверия ко всей семье остались. Дед Игнат, горя утраты не снесши, пить начал. Полгода он пил не просыхая. С семьёй виделся, когда отрезвлять его приходили. В основном же, в сарае где-то пропадал. Но в день один, на полях пьяный как обычно находясь, услышал, как мать Тёмы, Антонина, Чару и сына своего шитью обучала. Штопать дыры разного рода на одежде они учились. Но более всего его фраза одна зацепила: — Учитесь, ребята, дабы деньги хорошие получать, к дворянам богатым попасть надобно. А у них требований целая куща. И да, Тёма, не отмахивайся, не посмотрят, что парень ты, — приказ выполнить без замедления не сумеешь, из дома выкинут. Так что учитесь, трудитесь и умейте, коли надо, рот на замке держать, даже коли госпожа неправа. Нечто в душе его дёрнулось от слов сих. Вспомнил, что внуки старшие его, подобно жене его, служить неким дворянам, Фальку подобным, будут. На следующий день рано утром в дом пришёл, семья лишь встала. Игнат слегка пьян был, что, учитывая опыт прошлый, почти что трезвым считалось. Тотчас и чётко молвил: — Тоня, Таня, внемлите. Забираю я Тёму и Чару. Обучением их отныне я заниматься буду. А вы двое — за мной. Чара и Тимофей во двор вышли, где дед их ожидал. Дешёвым табаком от него пахло и перегаром, но в очах, обычно мутных от хмеля, огонёк собранный, редкий горел. Молча взглядом их окинул — внука девяти лет с лицом уже серьёзным, не по годам, и внучку шести лет, чьи очи алые с вопросом немым и страхом детским на него взирали. — С сего дня баловству вашему конец, — проскрипел Игнат. Глас его хриплым был, но твёрдым. — Не просто дети деревенские вы. Слуги древнего рода. И готовить вас к сей доле с пелёнок надлежало. Истина сия, да есть одно «но», кое семья бабушки вашей сказать перед службой забывает: несмотря ни на что, глав пред дворянами ужасными не склоняйте. Те, кто с вами хорошо обходиться будут — уважайте и долг свой исполняйте, но малейшая ошибка — и поведение ваше к ним на 180 градусов повернуться должно. К мудакам так же обращаться надобно, как и они с вами, иначе кончите, как бабка ваша. Марфа… — он на миг замолчал, ком в горле сглотнув, — …Марфа вас слишком жалела. Я жалеть не стану. Понятно? Молча кивнули они. Так жизни их новые начались. *** Споткнувшись о корень древний, Чара в грязь шлёпнулась. По привычке Тимофей помочь ей потянулся, но глас деда его остановил: — Не смей. Сама восстанет, не калека. — Но она же девочка! — возразил мальчик малый, как учили его. — Ну и что? Позабыл, что в контракте пол никогда не указывают? Мужик, баба — не важно, равны быть должны. Надобно вас получше кормить, а то кожа да кости одни. Мышцы ещё у меня растить будете. — Игнат вздох сотворил и из фляжки карманной глоток сделал. Обучал он их всему, что сам ведал, и многому, чему жизнь на грани выживанья научила. Не только шить и готовить, но и драться, ножи метать, в лесу ориентироваться, следы читать, травы ядовитые распознавать и противоядия готовить. Учителем дед суровым был и часто жестоким. Мог Чару без ужина оставить, коли узлов пять видов верно завязать не могла, или Тимофея в воде ледяной час на одном месте стоять заставить, дабы выносливость воспитать. Истину простую в них вбивал: мир жесток, а мир аристократов — жесток вдвойне. Доверие — роскошь, кою слуга позволить не может. Доброта любая — либо глупость, либо расчёт. Единственное, на что положиться можно, — сила собственная, ум и готовность ударить первым. — Снова молчите?! Трясётесь, кроликам подобно! А ну, сотворите что-нибудь, не беззащитные вы. Обидел я вас, не так ли? Так не глотайте обиду сию! — уже более пьяный дед бутылку в детей швырнул. Тимофей пред Чары стоял, не зная что делать. Вилу стоявшую рядом схватив, разбежался малость и в плечо деда её ткнул. — Не смей так с нами! Пьяница ты старый! Раскрыв очи зажмуренные, Чара семи лет узрела брата в шоке стоящего и деда на сене лежащего с вилой в плече. Спустя мгновения оба дитя кричать начали. К счастью, родители деда подлатать успели, так что даже казалось, ничего с ним не было. Но сёстры явно недовольны поведением детей своих были. — Вы что, с ума посходили с обучением вашим?! Тёма, кто в деда собственного вилой тычет? Он в могилу сойти и так успеет, не ускоряйте! Тоня злилась на сына, но менее эмоциональна, нежели Таня. — А ты чего молчишь, Чара? Брата отчего не остановила? Видишь, парни дурью маются, отчего хоть раз на них не прикрикнешь? Дети стояли и в пол взирали, главы склонив. Матери их корить продолжили. Пока сам Игнат не восстал, спор с дочерьми затеяв. — Чего вы обе на них накинулись? Жив я, не помер. А вы всю работу мою на ветер ныне пускаете. Вон они, очи в пол вперяют, даже взглянуть на вас боятся, а мне хоть как ответили. — Ой, отец, да ты помолчи! Взгляни на себя! Каждый день пьяный, так ещё и детей на целый день невесть куда забираешь! Коли б мама жива была, она б тебя палкой отлупила, дабы дурь сию выбить! — Не взрывайся, Таня! Отцу такого не говори… — Молчи, дура! Как раз так бы она не поступила! Мать ваша никого и пальцем не тронула, слова дурного не молвила, коли б сразу этого козла как надлежало послала, может, и жива бы была! И не дам я внукам моим по стопам её пойти! Дед даже по лицу мать Чары ударил. Но прежде чем продолжить, от боли вскрикнул. Не снесши всех криков сих, Чара скалку со стола схватила и Игнатия по ноге ею ударила. Длани её деревяшку крепко сжимали, очи решительными были, несмотря на слёзы в уголках. …Не смей маму мою бить! — выкрикнула Чара, глас детский её дрожал, но скалка в руках сжата была крепко. Очи алые яростью недетской и решимостью горели. Горница замерла. Даже дед Игнат, ушибленную голень потирая, на внучку с выраженьем новым, оценивающим, взирал. Шок блеском странным, одобрительным в очах мутных его сменился. Уголок рта его дёрнулся. —Вот… Вот видите! — прохрипел он, к дочерям, в оцепенении стоящим, обращаясь. — А вы — баловство! Она… на защиту матери своей встала! Из грязи в князи! Из тихони в волчицу! То, что им надобно! Не покорность, а зубы! Понимаете? Зубы! Вы ж всю жизнь в деревне прожили и понятия не имеете, каково служить дворянам, зато детей своих к ним с радостью отправляете, подчинению лишь научив! Мать Чары, Таня, ладонь к щеке покрасневшей прижав, на отца с болью и непониманием взирала, но в очах её и тень облегчения мелькнула, что дочь заступилась. Антонина, мать Тимофея, сына, всё ещё окровавленную вилу в длани сжимавшего, обняла, лик его бледен от содеянного был. Игнат, прихрамывая, к Чарe подошёл. Выше её в два раза он был, но ныне она ни на шаг не отступила, хоть и скалки не опускала. — Молодец, внучка, — глас его тише прозвучал, почти ласково, что непривычно было. Длань к голове её потянулась, по волосам погладила. — Урок первый усвоила. Никто права не имеет длань на твоих поднимать. Никто. Запомни. Но… — резко скалку из рук её выхватил с ловкостью такой, что она и среагировать не успела, — …бдительности не теряй. И будь всегда к удару ответному готова. Скалку в угол швырнул и, развернувшись, к двери пошёл. — На сегодня довольно. Завтра в шесть. Не опоздать. *** Дверь захлопнулась, оставив в доме тишину гробовую, дыханием прерывистым детей да всхлипываниями тихими Тани нарушаемую. Так и продолжал дед обучение внуков навыкам всевозможным, но вместе с тем и неповиновению пред власть имущими. Однако же, крепчала в нём и тяга к винопитию. Сделался Игнат завсегдатаем в питейных заведениях деревенских. Там, не стесняясь в выражениях, поминал он всех, кто выше его стоял, а паче всего — барона. И в день один дошёл до Фалька слух о речах его крамольных. Заведение «У дяди Вани» грязнейшим и сомнительнейшим во всей деревне почиталось, но и самым же вольным. Сюда заходили и крестьяне беднейшие, и отпетые маргиналы, коих в заведения приличнее и на порог не пускали. Воздух здесь густ был от чада табака дешёвого, перегара и смрада тел немытых. Здесь, на краю деревни, чувствовал Игнат себя меж своими. Сидел он за столом в углу, пред ним бутылка самогона, почти что пустая, стояла. Власы седые его всклокочены были, очи мутны, но язык, хоть и заплетающийся, остр по-прежнему оставался. — …И ведайте, — гремел он, к собутыльникам своим обращаясь, — все эти бароны, графы… знать ихняя вся — порода одна! Шкура дорогая, а внутри — гниль одна! Думают, земля им принадлежит, ибо предки ихние с мечом по ней прошли? Хрен вам! Земля — она ничья! Божья она! А они — паразиты на теле её! Соки из неё тянут, а нам, крестьянам, объедки кидают! Слушатели, такие же пьяные и озлобленные, мрачно поддакивали. Кто-то робко его останавливать пытался: «Игнат, полегче, языком-то не мели, словно пеньками…» — А чего страшиться мне? — Игнат из горлышка отхлебнул. — Жизнь свою я отжил. Жену схоронил из-за одного такого… — имени он не назвал, но все поняли. — А ныне внуков готовлю. Готовлю не в рабов, слышите? Не в овец покорных! Дабы могли они в лицо плюнуть этим господам, коли что! Как Чарка моя… Молодец баба растёт! В семь лет скалкой меня по ноге огрела! А Тёма до того вилой в плечо ткнул. Три дырки тут ещё с год были. — Залился он хриплым, гордым смехом. В сей миг дверь в заведение со скрипом отворилась, впустив свет вечерний и тень длинную. На пороге барон Фальк стоял. Один был, без охраны, но появление его заставило заведение в миг онеметь. Даже самый пьяный мужик от страха протрезвел. Воздух густым и тяжёлым стал, словно перед грозой. Фальк медленно внутрь прошёл, сапоги его дорогие по полу грязному гулко стучали. Остановился он рядом со столом Игната и его, и всю компанию взором презрительным окинул. — Снова язык твой пьяный крамолу мелет, старик? — Глас барона тих был, но каждое слово, словно плеть, било. — Не уймёшься? Мало тебе урока, что ведьма-жена твоя получила? Игнат медленно на него взгляд поднял. Мгла алкогольная в очах его рассеялась, место чистой, холодной ненависти уступив. Не встал он, на спинку стула откинулся, с вызовом расслабившись. — А, Фальк… — прохрипел он. — Зашёл послушать? Присаживайся, расскажу, что о роде твоём мыслю. От вора самого первого и до тебя, сопливого… Кто-то из крестьян ахнул. Барон побледнел, на скулах его жёлваки заиграли. — Забываешься, скот, — прошипел он. — С дворянином говоришь. — Дворянином? — Игнат фыркнул и на пол плюнул, едва в сапог барону не попав. — Не дворянин ты. Шакал ты, что подобрал то, что плохо лежало. Господа наши настоящие, Винг-Диксы, хоть и чудовища, а люди пуще, нежели ты. Честь хоть имеют. А ты… ты просто мразь с печатью гербовой. Фальк не сдержался. Резко вперёд рванулся и за грудки рубахи Игната схватил, над столом его приподняв. Бутылка на пол упала и разбилась. — За слова сия вздёрну тебя! — возопил барон, тряся старика. — На площади центральной вздёрну, и пусть внучата твои взирают! Лик Игната не болью исказился, а оскалом торжества. Ну коли петлю на шее мне заказываешь, руки мне развязываешь! — замахнувшись, кулаком своим в скулу барона ударил. Удар глухо прозвучал, словно топором по полену сырому. Кулак костлявый, годами работы тяжкой закалённый, точно в цель угодил. Барон отшатнулся, более от нечаянности, нежели от боли, и старика из рук выпустил. По лицу его пятно багровое ярости и унижения разлилось. Его, дворянина, пьяный крестьянин ударил! При всём честном народе! — Вяжите его! — закричал Фальк, к посетителям бара, в ступоре стоявшим, обращаясь. Но никто с места не двинулся. Мужики очи отводили, отворачивались, делая вид, что не слышат. Страх пред бароном боролся в них с ненавистью затаённой и уважением странным к дерзости Игната. Игнат, пошатываясь, во весь свой рост выпрямился. Дыханье его хриплым было, но в очах огонь, коего и близкие не видывали, горел. — Видишь, Фальк? — кровь со скулы, от застёжки камзола баронского выступившую, рукавом он вытер. — И псы твои тебе не помогают. Боятся. А ведаешь, отчего боятся? Ибо трус ты. Трус, что в старух стреляет и детям угрожает. Силы подлинной в тебе нет. Одна мишура да злость мелкая. Снова и снова бил Игнат кулаками по лицу барона. Отбиться феодал смог, лишь бутылку схватив и по главе крестьянина ею ударив. Покружившись малость и от боли тихо прошипев, попятился Игнат спиной вперёд и о дверь косяк спиной ударился, на порог, на улицу полу-вывалившись. — Я рот твой поганый навеки замкну, старина, — прошипел Фальк, шаг вперёд ступая. Из-за пазухи пистолет он извлёк и к затылку Игната его приставил. В сие время на улице множество народа находилось, включая Чару десятилетнюю и Тимофея тринадцатилетнего, на торг за покупками пришедших. Узрели они, как тело деда пьяное из заведения вывалилось, что делом обычным было. Но вот когда барон предстал, стало сие чем-то новым. Красноглазая подойти хотела, но брат её удержал. Барон же их узрел, но узнал в первую очередь по очам необычным. Ухмылка на лице его тотчас проступила. — Ох, неужто внуки твои? Похоже, время приспело, дабы дедушка с бабушкой повстречался. Но ведайте, пощадить его могу, коли приклонитесь предо мною и прощение за него вымолите. Услышав слова сии, Игнат яростно зашевелился. — Не смейте! Коли сие сотворите, живьём в землю вас закопаю! Чара застыла, меж приказом деда и страхом животным за жизнь его разрываясь. Очи алые её, шире обычного раскрытые, метались от лика Фалька, яростью багрового, к лику Игната, гримасой боли искажённому. Воздух от напряженья звенел. Казалось, сам мир в ожидании выбора её замер. — Ну что, отродья красноглазой? — Фальк с силой сапогом на грудь Игнату наступил, заставив того хрипло вскрикнуть. — Решайтесь! Ползите и о пощаде для пса сего старого умоляйте, либо к бабке вашей он тотчас отправится! Слова «приклонитесь» и «умоляйте» жгли Чару изнутри, словно железо раскалённое. Воспоминания о бабушке Марфе, об улыбке её последней, о крови на блузе белой, с наставлениями яростными деда смешались: «Не склоняйте головы!» Длани её в кулаки сжались, ногти в ладони впились. Тёма же, вздох глубокий сотворив, лик каменный сохранил. — Давно пора. Пьяница сей больше положенного прожил. А ты, господин Фальк, ныне жалче старика нашего выглядишь. Иной развязки, окромя смерти, не ведаешь? Кстати, господин, неужто до Винг-Диксов дойти так и не сподобились? Иль смелости вашей доехать не достаёт? Жалче человека в жизни не видывал. Даже пред смертью своей не поклонюсь тебе. От слов Тимофея немного осмелев, Чара спину выпрямила. Очи алые её, обычно столь живые и насмешливые, плоскими и холодными стали, словно два осколка камня полированного. Ни страха в них не было, ни ненависти, одно лишь презрение ледяное, безразличное. Медленно, с театральностью преувеличенной, главу склонила, но не в поклоне, а словно лицедей, над ритуалом унижения насмехаясь. — Эй, господин Фальк, не возжелаете ли ведать, что мне на ухо дьявол прошептал? Молвил он, бабушка по деду уж заскучала. Молвить можно, сам господь вас к нему привёл. Так что, долго ждать будем? — Чара даже личико скучающее сделала, косу свою с пледа на спину перекинув. Фальк на миг застыл, лик его от ярости и непонимания исказился. Слёз ожидал он, мольбы, унижения — всего, что обычно крестьян ломало. Но не спокойствия сего ледяного, демонического почти. Сии двое детей с очами, словно угли адские пылающими, взирали на него не как на господина, а как на нечто недостойное, жалкое. А очи алые в сочетании с улыбкой сей и фразой, явные воспоминания о Марфе ему явили. — Вы… вы… — задыхался он от гнева бессильного. — Вы все здесь свидетели! Они… они глумятся! Одержимы они! Но толпа молчала. Молчала столь громко, что гул сей тихий страшнее всякого крика был. В очах некоторых крестьян, за прилавками и в дверях домов прятавшихся, не осуждение читалось, а одобрение странное, затаённое. Слова Игната, храбрость его пьяная, но отчаянная, на почву благодатную пали. А ныне внуки его, почти что дети, пред бароном всемогущим с головами гордо поднятыми стояли. Игнат, под сапогом Фалька лежа, хрипло рассмеялся. В горле его кровь клокотала, но смех торжеством был полон. — Пха-ха-ха-ха-ха! Шутка какая! Ха-ха-ха! Вся твоя жизнь и жалкие попытки приобрести власть смешнее любой шутки! Смех безумный, но радостный, гулом звонким по деревне прокатился. Взгляд его, ликующий и гордый, на внуков был направлен. То было каплей последнею. Униженный пред всей деревней, осмеянный детьми и стариком умирающим, Фальк контроль окончательно утратил. Разум его помутился от ярости. Возопил он, пистолет к затылку приставив: — Ну что ж, ступай к жене своей ведьме, пёс старый пьяный! Грянул выстрел, звук глухой и оглушительный. Брат с сестрой двоюродные взирали, как пуля деда их убила, смотря прямо и не моргнув, с ликами каменными. Тишина, после выстрела наступившая, оглушающей была. Повисла она в воздухе полотном густым, тяжёлым, вздохом предсмертным хриплым Игната да эхом выстрела в ушах звенящим разорванная. Пахло порохом, пылью и медной остротой крови. Чара недвижимо стояла, лик её маскою из мрамора белого был. Не моргала она, очи алые её, казалось, весь свет вокруг вобрали и ничего, окромь отражения ледяного, безжизненного, не отдавали. Рядом Тимофей стоял, кулаки сжав так, что костяшки побелели. Дыханье его ровным было, слишком ровным, как у человека, упражнение сложное со тщанием выполняющего. Внутри всё кричало, наружу рвалось, но годы тренировок, дедом в подсознание вбитые, сработали чётко, словно щелчок затвора. Никаких эмоций. Никакой слабости. Лишь расчёт. Видел он, как барон Фальк, тяжело дыша, пистолет опустил. Лик его не яростью был искажён, а страхом животным, паническим. Только что на глазах у всей деревни старика убил он. Пусть пьяницу, пусть бунтаря, но старика. И свидетелями последними его стали сии двое — дети с очами, молчаливым проклятьем полными. — Убрать падаль сию, — просипел Фальк, глас его на фальцет срывался. От тела он отшатнулся, словно боясь, что оно за ногу его схватит. Озирался на толпу, поддержки ища, одобрения, но встречал взгляды отведённые да лики бледные, испуганные. Власть его, на страхе державшаяся, трещину дала, и сквозь неё омерзение всеобщее проглядывало. — Сие… сие была оборона собственная! Все видели! Он на меня первым! Никто не ответствовал. Чара не шелохнулась. Взор её к телу деда недвижному прикован был. Игнат навзничь лежал, очи его, секунду назад гордым безумием сиявшие, ныне пусты были и к небу обращены. На устах его улыбка странная, почти умиротворённая, застыла. Умер он так, как и желал, — головы не склонив, в лицо палачу своему плюнув. И умер он из-за них. Из-за неповиновения их. Тимофей медленно, не спуская с барона взора, к Чарe подошёл. За плечо её обнял и спокойно молвил: — Пойдём. Нам ещё родителей известить надобно. Брат с сестрой в сторону развернулись и с площади к дому своему ушли. *** — …Ну, думаю, всё важнейшее поведала я вам, господин. Санс недвижимо сидел, лик его бесстрастной маской оставался, но в очах, казалось, вся тьма ночная за окном сконцентрировалась. Не перебивал, не вопрошал, просто впитывал каждое слово, словно земля сухая кровь. Когда Чара завершила, в горнице тишь повисла, гнетущей любой гула. Воздух тяжек был от воспоминаний о порохе, крови и неправде. — Вот так вот, — наконец изрёк Санс, глас его низким и ровным был, без нотки осуждения или сочувствия единой. Глас человека, факт констатирующего. — На места свои всё стало. Рвение твоё… понимаю я ныне. — Но после бесстрастие его тревожности уступать начало. Немного сгорбившись, лик в ладонь свою скрыл. — Пятьдесят лет, — тихо промолвил он, более для себя, нежели для неё. — Пятьдесят лет семья моя о землях сих и не вспоминала. Пятьдесят лет тиран тут мелкий правил, стариков убивавший и детей запугивавший. А мы, Винг-Диксы, в величии своём столичном, сего и не приметили. Власть наша «законная» звуком пустым оказалась. Пока мы в замках своих пировали, кровь людей наших здесь лилась. Глас его тише с каждой фразой становился, а взор на одном месте застыл. Узрев действия его, Чара тотчас молвила — Коли что, опережая страхи ваши, не виню ни вас, ни род ваш в том, что свершилось. Да, вина косвенная тут есть, но разве коли бы Фальк не был таким, ничего б и не случилось, не так ли? — Ты может и не винишь… — единое, что в ответ молвил Санс. Начать он ногти свои грызть, всё более в думы погружаясь. — Так что переживать о сём вам не стоит. —....... — Ибо, сколько бы ни мыслили вы ныне, ничто не переменится. —....... — Господин? —........ — Господин Санс. —........... — Господин Санс Винг-Дикс! — шатенка злиться начала, всё сие время внимательно он её слушал, а ныне сколько ни кричи — не достучаться. Нрав господина своего ведая, уже представляла, что он про себя надумать мог. В итоге не снесла красноглазая, встав и на ложе рядом с ним воссев. Лицо его по бокам дланями взяв, резко в бок к себе повернула. Хруст резкий шеи голубоглазого послышался и крики недовольные боли. — Ай, какого чёрта ты творишь? — О, ныне вы меня приметили? Добро пожаловать обратно в реальность, господин. — Чара улыбалась, но явно раздражена поведением дворянина была. — Реальность? — Санс отстраниться попытался, но хватка её железною была. Очи голубые, паникой минутной полные, сузились. Почувствовал, как на кости его давление увеличиваться начало, боль небольшую причиняя. — Реальность твоя в том, что шею мне ты чуть не сломала. Отпусти. Больно. — Отпущу, коли убежусь, что вы здесь, со мною, а не в фантазиях своих саморазрушительных, — парировала Чара, хватки не ослабляя. Очи алые прямо в его взирали, без тени насмешки, с терпением требовательным лишь. — Виноваты вы не. Ни вы лично, ни отец ваш, коий, уверяю, понятия не имел, что тут творится. Думаете, знай они — позволили бы сему продолжаться? Род ваш может… отстранённым быть, но не жестоким по небрежности. — Незнание бездействия не оправдывает, — сквозь зубы процедил Санс, основы для судьи королевского будущего, всё вывернуться пытаясь. — Ведать мы должны были. Я должен был… — Что? — Чара резко лицо его отпустила, и он отшатнулся, шею потирая. — Что должны были вы, господин? Примчаться сюда в десятилетнем возрасте и на дуэль барона вызвать? Или, может, лень и апатия ваши мифические так далеко простираются, что вините себя за дар предвидения, коим не обладали? Слова её правдой резали, болезненной и неудобной. Санс замолчал, взор его на бульон остывающий пал. Гнев, внутрь направленный, выхода не находил и медленно под напором логики её безупречной угасал. Вздох сотворив, продолжить она решила. — Я… Я тоже многократно мыслила, переменилось ли что, коли б в тот день не вышла я или поклонилась барону… И каждый раз к одному приходила, — глас Чары насмешливую живость обычную утратил, тихим и плоским став, словно вода в безветренный день. — Нет. Ничто б не переменилось. Барон тем был, кем был. Ненависть его к нам, страх пред очами нашими, жажда контроля абсолютного — всё сие в нём самом было, не взирая на поступки наши. Коли б не тот день, повод другой сыскал бы. Может, через неделю, может, через месяц. Но итог тем же был бы. Так что в любом случае решение лучшее — мысли сии отринуть. Поверьте, без них жить куда как легче. — А как ты мысли сии отринула? Не всегда же контролировать их можно. — Ну, как только мысли подобные приходят, тотчас к чёрту себя посылаю и затыкаю. Санс уставился на неё, бровь его вверх поползла в вопросе немом. Способ сей примитивный, детский почти, борьбы с мыслями навязчивыми так не схож был на механизмы психологической защиты сложные, кои он сам годами выстраивал. — Затыкаешь? — переспросил он, на лике тень насмешки былой медленно проступая. — Буквально? — Ну, в смысле, мысленно, — Чара слегка смутилась, под взглядом его поёжившись. — Просто… «заткнись» себе говорю и на что-то иное переключаюсь. На то, что починить можно, пощупать или хоть вкусно скушать. Да и потом тебя круговорот дел затягивает, особо не помыслишь. Санс смотрел на неё с выражением невероятным на лице. Смесь недоумения, сарказма и чего-то ещё, отдалённо уважение напоминающего к методологии столь примитивной, но, чёрт побери, работающей. — «Заткнись», — медленно повторил он, слово сие на вкус пробуя, словно блюдо новое странное. — И сие… срабатывает? — Ага, — Чара плечами пожала, вновь прежней, уверенной служанкой становясь. С ложа поднялась и поднос к нему пододвинула. — В 9 из 10 случаев. В одном оставшемся — просто очень громко крикнуть в подушку надобно или дрова колоть пойти. Усталость физическая — лекарство отличное от мыслей дурацких. А ныне доедайте, господин. Суп остыл, а почивать с желудком голодным и мыслями тяжкими — путь верный к кошмарам. Санс молча ложку взял. Отхлебнул бульона уже остывшего, и лик его скривился. — Фу, холодный и жирный. — Ну, проблемы ваши. Горячим и вкусным я его принесла. И, господин? В потолок вновь залипать не вздумайте. Вот отчего я говорила, что умны вы слишком для блага своего. Разум — дар божий, но злоупотреблять им не стоит, обычно к разочарованию лишь ведёт. А вы и без того устало выглядите в дни последние. Словно тени странные под очами. Санс молча суп остывший доел, хлебом чёрствым заедая. Действие механическим было, удовольствия лишённым, но чувствовал, как яство его наполняет, пустоту ледяную в желудке прогоняя. Мысли, ещё мгновение назад по кругу замкнутому вихлявшие, понемногу утихали, простой физиологией придавленные и советом её примитивным, но эффективным. «Заткнись». Издевательством над философией всей его и образованием звучало, но, чёрт возьми, сработало. Пустую миску отодвинул и на Чару взглянул. Та на краю ложа его сидела, ногой качая, и наблюдала с выражением кота довольного, канарейку только что скушавшего. — Ну что, ожили? — вопросила она, и в гласе её вновь нотки насмешки привычные зазвучали. — Коли под «ожил» ты «покорно стряпню твою проглотил и мудрость жизненную, из навоза деревенского выуженную, выслушал» подразумеваешь, то да, — буркнул Санс, длани за голову положив и на ложе возлёг. — Ожил. Чара усмехнулась. Поднос с тарелкой и чашкой глиняной взяв. — Отлично. А то уж думала, молоком тёплым с мёдом вас отливать придётся и сказками на ночь, как Василису младшую, кошмары когда ей снятся. — Лишь посмей, — предупредил он, но беззлобно. Усталость новой волной накатывала, благотворной ныне, тяжёлой и тёплой. — «Лекарство» твоё, как ни странно, помогло. Но сие не значит, что методы твои я одобряю. — О, господин, одобрение ваше мне не надобно, — парировала она, поднимаясь и поднос забирая. — Работоспособность ваша мне нужна. Живым вы мне нужны, здоровым и мыслями собственными не съеденным. Соображений чистo практических ради. Санс уже ответить что-то возжелал, но прервали их гласа громкие. В горницу прорвались Папайрус, Азриэль и Тёма. — Нет, высочество ваше, на свиньях кататься вам нельзя, пораниться можете. А вам, молодой господин, тем паче. — С выдохом, брат Чары дверь отворил, принца с Винг-Диксом младшим впуская. Затем узрев, что сестра его в сей горнице с голубоглазым была, застыл. Тимофей в дверях застыл, лик его обычно невозмутимый целую гамму эмоций выражал — от изумления до неодобрения лёгкого. Взор с Чары, на ложе Санса восседавшей, на господина самого, на постели развалящегося, скользнул. За спиной его Азриэль с Папайрусом, в горницу заглянуть пытавшиеся, вырисовывались. Шатенка слабо помахала своей ладонью как приветствие. — Сестрица! А мы тебя ищем! — напряжённую паузу проигнорировав, радостно прокричал Папайрус, мимо Тёмы протискиваясь. — Обещала же, как вы с Фриск тени летающие устраивали, рассказать! Великолепно было! Даже я, Папайрус Великий, лучше придумать не смог бы! — Ох, ну да. Виновата, забыла. Но завтра непременно всё поведаю. — красноглазая младшего по голове нежно погладила. — Я… вижу, заняты вы, — изрёк наконец Тёма, глас его ровным был, но стальные нотки слышались. — Надеюсь, не прервал… беседу важную. Азриэль, из-за плеча его выглядывавший, голову в горницу просунул. Очи зелёные его любопытством бегали от Санса к Чарe и обратно. — Проверить просто хотели, как ты… — начал он, но взор его на миску пустую из-под супа на подносе в дланях Чары пал. — А, тебя уже покормили. Отлично. А то тревожились, голодный ты и несчастный тут сидишь… Минуточку. Отчего же Санс еду прямо в постель получает, а мы с Папайрусом на кухне со всеми теснились. — Азриэль недовольно щёки надул, на Чару взирая, объяснений от неё ожидая. — Ну, сами же крестьянами обычными стать хотели. Потому и яствовали со всеми за столом единым. А господин Санс на сие особо не соглашался. И коли не буду я к нему как к дворянину относиться, по выходе на работу нагоняй за сие получить могу. — Вот, учитесь, высочество ваше. Даже у Чары связи причинно-следственные лучше ваших работают. — Эй! — Братец, ты вновь разленился? — тоже начал негодовать брат младший на старшего. — А я пока и не прекращал. — Опять компания ваша расшумелась. — глас громкий Тёмы бесконечные диалоги их прервал. Затем к сестре своей недовольно обратился. — А ты, я же даже комнату отдельную парням отдал. В дом свой иди, а не то Пенелопа от страха не уснёт. — за воротник Чару взяв, из горницы её вытащил. Дверь захлопнулась, троих обитателей в горнице оставив. Воздух, откровениями и странной почти-нежностью наполненный, вновь до концентрации привычной сарказма, недовольства и усталости сгустился. Папайрус, исчезновением внезапным Чары ничуть не смущённый, тут же на ложе к брату запрыгнул. — Братец! Представляешь, день какой сегодня был! В перетягивании каната мы победили! А после пожар был! А после тени те страшные! Праздник лучший в жизни моей был! — Пальцы худющие его в руку Санса впились, тряся её с энергией. Азриэль же, тем временем, с подозрением горницу оглядывал, словно улики преступления отыскать пытаясь. — Так, — начал он, руки на груди скрестив. — Повторим. Чара. Ужин тебе принесла. В горницу нашу. И с тобой на ложе сидела. И ты… яствовал. Добровольно. И не выгнал её. Кто ты и что с Сансом подлинным сотворил? Санс стоном тяжким очи прикрыл, чувствуя, как головная боль, по сравнению с коей пожар в усадьбе Фалька фейерверком безобидным казался, начинается. — С едой она приперлась. Выбор был: либо суп сей съесть, либо нытьё её о том, как важно пред сном яствовать, выслушивать. Путь сопротивления наименьшего я избрал, — пробормотал он, руку свою из хватки цепкой Папайруса высвободить пытаясь. — Но на ложе твоём же сидела! — не унимался Азриэль, очи зелёные его азартом следопыта сверкая. —… — Санс не понял, к чему допрос сей и возмущение принца, словно заговор они какой учинили. — Ну да, коли не ведаете, высочество ваше, всем на ложе моём сидеть можно. Вот прямо ныне Папс сидит. Азриэль с ртом открытым застыл, секунду из колеи фактом сим простым и неоспоримым выбитый. Но тут же с мыслями собрался. — Сие не считается! Папайрус — брат твой! А Чара… она. ну. Чара. и ещё она. она — запнулся он, слово нужное, ревность внезапную его оправдывающее, подобрать не в силах. — Она что? — Санс на локте приподнялся, и в очах усталых его холодный, насмешливый огонёк знакомый Азриэлю вспыхнул. — Служанка моя? Да, именно так. И обязанность её — следить, дабы с голоду вдали от дома я не помер. Что она, коли не приметил, и сотворила. Или смущает тебя, что работу свою она слишком хорошо выполняет? Может, жалобу отцу подать? Донос написать: «Санс Винг-Дикс служанке еду в постель приносить позволяет. Измена короне, возможно». Папайрус, на перепалку словесную внимания не обращая, поудобнее устроился, голову на колено брату укладывая. — О, а суп вкусный был? Мама Чары молвила, рецепт особый её, от хвори и настроения дурного! — Отвратительный, — буркнул Санс, но длань его почти машинально на волосы белые брата легла, расчёсывать их начиная. — Холодный и жирный. Но ты, вижу, всё равно в восторге. — Конечно! — Папайрус сиял. — День самый захватывающий был! Даже пожар таким… драматичным был! И победили мы! И все вместе! Ну, почти все, — он на миг задумался. — Жаль, барон неприятный такой. Но ныне он уедет, да, братец? — Да, — коротко подтвердил Санс, взор его по лику Азриэля, недвижимо всё стоявшего, скользнул. — Уедет. И мы вскоре тоже. Азриэль, наконец, сдался, вздох тяжкий сотворив и на ложе своё плюхнувшись. Вся поза его усталость выражала и капитуляцию пред логикой Санса неоспоримой. — Ладно, ладно, заткнусь, — пробормотал он, сапоги снимая и с грохотом на пол их бросая. — Просто… не привык я, чтобы ты так… мирно с нею общался. — Мирно? — Санс фыркнул, очи не открывая. — Шею мне чуть не сломала. Коли сие представление твоё о общении мирном, то страшно представить, что ссорой ты почитаешь. — Ну, жив же, — Азриэль ухмыльнулся, на одеяле растягиваясь. — И даже яствовал. Для тебя прогресс уже грандиозный в взаимодействии социальном. — Отчего вы все значимость беседы сей так преувеличиваете? Отношения у нас с нею не столь уж и скверные. Молчание короткое наступило, лучиной догоравшей потрескиванием нарушаемое. Азриэль и Папайрус переглянулись. Для них, наблюдавших постоянно, как Санс и Чара колкостями исключительно и подкалываниями взаимными общаются, заявление подобное признанием в дружбе почти звучало. — Не столь уж и скверные?! — хором выдохнули Азриэль и Папайрус. Принц на ложе приподнялся, на Санса с видом человека, землю блином только что услышавшего, уставившись. — Санс, ты либо слепой, либо лицемер величайший в королевстве. Вы с Чарой непрестанно пререкаетесь, кошка с псом словно! Доводит она тебя, доводишь ты её, частью фольклора местного сие уже стало! — Преувеличиваешь, — флегматично ответствовал Санс, в потолок уставясь. — Стиль просто… общения такого. Эффективный. Сил много не отнимает. — О, да! — Папайрус с энтузиазмом тему подхватил. — Эффективно очень! Особливо когда диалог ваш из «Чара, перестань в воспитание брата моего пропаганду деревенскую внедрять, обучение твоё время его пустая трата» состоит, а она в ответ: «Ах, господин, может, всё же уснёте вы где-нибудь подольше, бодрствование ваше воздуха пустая трата.» Обмен мнениями очень эффективный и вежливый! Санс вздох тяжкий сотворил, чувствуя, что дискуссия сия бессмысленна. — Ладно, признаю, беседы наши иногда бывают немного… насыщенными. Но сие не значит, что язык общий обрести мы не можем, коли ситуация того требует. — «Насыщенными»… — Азриэль главой покачал, обратно ложась и руки за голову закидывая. — Ведаешь что, Санс? Может, в представлениях твоих извращённых о отношениях межличностных дружба сие и есть. Но со стороны так выглядит, будто глотки друг другу вы вот-вот перережете. — Азриэль, — Санс приподнялся, и в гласе его впервые за вечер раздражение подлинное прозвучало. — Хватит бред сей нести. Коли бы возжелали мы, давно бы сие сотворили. Папайрус, атмосферу накаляющуюся почувствовав, в мирное русло всё вернуть попытался. — Может, заботу они просто… своеобразно проявляют? — предложил он. — Как ёжики те два в саду, что яблоко вечно из-за дерутся, но коль кот придёт, вместе прогонят его! Санс и Азриэль одновременно головы к Папайрусу повернули, затем переглянулись. На миг в горнице тишь повисла. — Я… не ёжик, — с достоинством ледяным изрёк Санс. — По мнению моему, Чара более на пёсика схожа, — фыркнул Азриэль. — А Санс на кота. — Пёсика, что за лодыжку кусает, коли мимо пройти пытаешься, — уточнил Санс, на подушку вновь опускаясь. — А кота, что свысока на суету всю взирает и кормить себя благосклонно позволяет, — парировал Азриэль. — Эй! — Папайрус щёки надул. — Про братца так не говорите! Добрый же он! Просто… ленивый. И иногда колючий. Но в основном добрый! Санс нечто среднее меж вздохом и стоном издал. Обсуждение сравнения его с животными домашними не тем было, чего в конце дня сего бесконечно долгого он желал. — Можем ли мы просто… ко сну отойти? — изрёк он, и в гласе его усталость такая искренняя, непритворная прозвучала, что даже Азриэль смолк. — Прошу? После сего трое парней готовиться ко сну начали. Быстро переодевшись, Папайрус вниз умыться побежал. Санс же одежду снимал лениво и медленно. За спиной его Азриэль рубаху простую снимал, с лицом, всё ещё разгорячённым и оживлённым после всего пережитого. — Ну что, «парень простой с полей окрестных»? — не оборачиваясь, вопросил Санс, и в гласе его усталая ирония слышалась. — Порцию «традиций народных подлинных» получил? Азриэль фыркнул, рубаху на стул швырнув. — Коли панику, пожар и попытку переворота силами служанки единой с топором ты в виду имеешь, то да, опыта аутентичнее и представить нельзя. Соскучусь, пожалуй, по балам придворным чопорным. — Не преувеличивай. Переворота не было. Была… смена управления. Бескровная максимально, коли дома сгоревшего и усов барона подпалённых не считать. Принц вздох тяжкий сотворив, к окну иному подошёл. На силуэт тёмный остова обугленного усадьбы, пятном чёрным на небе звёздном выделявшийся, взирал. — Прав ты, конечно. Но сие… Реально было, Санс. Не постановка, не забава для аристократов скучающих. Ненавидели они его подлинно. И она… Чара… — Главой покачал он. — До сей поры поверить не могу. Снаружи тихая такая, покладистая, а внутри… вулкан целый. — Люди редко таковы, какими кажутся, — отозвался Санс, от окна наконец отходя и штанину запачканную снимая. — Особливо те, коим терять есть что. Или терять нечего. Да и тихой с покладистой лишь с тобой она была, ибо принц ты. Азриэль к нему обернулся, к косяку окна прислонившись. Лик его серьёзным был. — Ведал ты? С начала самого? Про план её? Санс медленно шнуровку на рубахе развязывал, персты его с точностью привычной, ленивой почти, двигались. — Подозревал. Следы приготовлений в лесу днём видел. Понял, когда начался пожар и она исчезла и тень странная появилась. Но до конца уверен не был, пока с топором у спины барона в лесу её не обрёл. — И не остановил её тотчас? — А к чему? — Санс на принца очами холодными голубыми взглянул. — Статус-кво сохранить? Чтобы глупец чванливый сей соки из людей сиих выжимать продолжал, а сынок его к девицам приставать? Порядок — важная вещь, Азриэль. Но иногда для восстановления его хаос нужен. Я просто… хаос сей в русло нужное направил. Жертв лишних без. — Нужное для кого? Для нас? — Азриэль бровь приподнял. — Для всех. Земли мы без войны и судов получили. Деревня от тирана избавилась. Барон жизнь сохранил, состояние пусть и лишился. Чара… возмездие своё обрела, пусть и не в виде, в коем изначально хотела. Все в выигрыше. Ну, или почти все. Да и к тому же, насколько помню, судьи вмешиваться в дела не должны, единственное, что делаем мы, — правила о последствиях за непослушание возвещаем и в конце концов действия судим, какими бы они ни были. На край ложа своего сел, с облегчением видимым сапоги крестьянские грубые снимая. Азриэль за ним наблюдал, и впервые за день сей долгий взор его испуганным или возбуждённым не был, а задумчивым, взрослым почти. — Ты ныне молвил… что детство мне испортил. Санс на миг замер, затем занятие своё продолжил. — Забудь. Сгоряча молвил. — Нет. Прав ты был. — Азриэль подошёл и на ложе своём напротив воссел. — Не мыслил я о сём никогда. Для меня ты просто… Сансом всегда был. Тем, кто всегда рядом. Как должное сие принимал. А ныне, как узрел я, как ты всё сие рассчитываешь, как ситуацией управляешь… Понял, что не просто друг мой или даже советник ты. Ты… нянька. С девяти лет. И ужасно несправедливо сие. Санс на него взгляд возвёл.В очах усталых его мелькнуло нечто сложное — изумление, нежность усталая, а может, отблеск лунного света из окна просто. — Драматизировать не стоит. Сошёл бы с ума от скуки во дворце, коли б не проделки твои вечные. Бедствие стихийное ты моё личное, живое и очень дорогое. Кто-то же должен был в безопасности относительной тебя держать, пока не поджигать занавески магией своей ты учился. Азриэль рассмеялся, коротко и искренне. — Ладно, переубеждать тебя не стану. Но благодарствую. За всё. И за ныне. Коли б не ты… не ведаю, чем бы всё сие завершилось. — Завершилось бы тем, что отцу объяснять пришлось бы, отчего на землях его крестьяне взбунтовались и барона местного убили прямо во время визита твоего. Так что в интересах строго личных я действовал, — отозвался Санс, уже возлёгши и одеяло на себя натягивая. — Как скажешь, — Азриэль на ложе своём возлёг, в потолок тёмный уставившись. В доме окончательно стихло; доносился лишь скрип половиц мерный и лай собаки далёкий. — Ведаешь, что ныне мысли я? — Коли вновь о том заговоришь, чтобы шутом личным своим Чару сделать, в пруд прямиком телетирую тебя. — Нет, — принц в темноте улыбнулся. — Мыслю я… Пора взрослеть мне. Не таким, как Фальк сей. Не таким, как отец мой, что целую деревню потеряв, и не приметил. А таким… чтобы видеть людей. Понимать их. И гнев их направлять, а не тупо подавлять его. Как ты ныне. Санс на бок повернулся, силуэт его в свете лунном вырисовывался. — Мысль для короля будущего неплохая. Запиши её, а то к утру забудешь. — Завтра, — лениво пообещал Азриэль, глас его ко сну уже клонило. — Непременно запишу… Как раз в сей миг радостно и громко вбежал брат младший, на ложе своём оказываясь. — Ночи спокойной всем! — Папайрус, не кричи, а то всех разбудишь. — поправил его принц. — Ах, да, виноват. Ночи спокойной, всем… — прошептал он, лучину свою потушив.