Роковые тени/ серия "Эдриан Инглиш", книга 1

      Кошмары. Один из недостатков одинокой жизни: некому пожаловаться, когда просыпаешься посреди ночи. Отсутствие теплого спящего тела рядом, к которому можно прижаться. Ни звука успокаивающего храпа рядом. Ничего, кроме одиночества на огромной сатиновой простыне из египетского хлопка.       Не помню, что снилось, но проснулся я весь в поту, а сердце колотилось, как сломанный ставень. Мне потребовалось мгновение или два, чтобы понять, где нахожусь, что это спутанные простыни удерживали меня словно в плену, а угрожающий грохот был всего лишь дождем, барабанящим по крыше и бурлящий в водосточных желобах.       Я сел, включил прикроватную лампу. Свет от розового стеклянного абажура заструился мягким теплом, освещая тяжелую мебель из орехового дерева, которую я унаследовал из конного ранчо «Сонора» моей бабушки Анны.       Моя бабуля была своего рода семейной легендой. Еще в 30-е годы, когда в Англии развод вызывал огромный скандал в обществе, она бросила мужа и уехала разводить лошадей в захолустную, в те времена, страну. Она носила брюки, курила сигареты, умела бросать лассо и стрелять из винтовки как знаменитая женщина-стрелок Энни Оукли (прим.пер: Энни Оукли, урожденная Фиби Энн Моузи, американская женщина-стрелок, прославившаяся своей меткостью на представлениях Буффало Билла). Обычно я проводил у нее лето, к большому огорчению моей матери, связанной с семьей мужа тяжелыми путами денег и власти. Когда мне было восемь лет, бабушка умерла и оставила мне все свои деньги. Ранчо тоже стало моим, но я никогда там не показывался.       Ее спальня была аутентичной: никаких подделок индийского производства. Кровать с балдахином и комод на ножках с зеленой мраморной столешницей были изготовлены еще в те времена, когда мебель переживала несколько поколений семей. А в данном случае пару мировых войн. Старинные книги, такой же фарфор, антиквариат; может быть, я так трепетно отношусь к старым вещам, потому что сам чувствую себя невечным.       Я встряхнул одеяла и простыни, взбил подушки. Часы показывали 2:02 ночи. За окнами, усыпанными дождевыми звездами, тускло светились уличные фонари. Было очень тихо. Эта часть города, в основном коммерческая, в нерабочее время походила на город-призрак. Я лег на спину и попытался снова заснуть.       Как сказал бы Риордан, ага.       Когда я был моложе, часто лежал без сна, прислушиваясь к своему сердцебиению, и меня бросало в пот, когда казалось, что оно учащается. К счастью, я преодолел это, развивая в себе то, что Мел называл «здоровым фатализмом».       Я подумал, что было бы неплохо выпить чего-нибудь горячего. Но мысль о холодных деревянных полах и темноте за запертой дверью моей спальни обескураживала.       Чтобы отвлечься, я начал мысленно рисовать синим карандашом продолжение «Убийства Уилла». Я понял, что все больше и больше недоволен своим главным героем серии, Джейсоном Лиландом. Теперь я жалел, что не сделал его крупнее, блондинистее и грубее.       В этот момент зазвонил телефон.       Резкий звонок пронзил мою нервную систему как электрический разряд. Через секунду я свесился с кровати, выуживая из-под нее телефон.       — Алло? — прохрипел я.       Тишина.       Нет, не тишина. Линия работала, я слабо слышал дыхание.       Я открыл, затем закрыл рот. Подождал.       Я мог слышать его — ее? — дыхание.       Как долго? Несколько секунд? Минуту? Казалось, прошла целая вечность, прежде чем, как ни странно, человек на другом конце провода хихикнул и повесил трубку.       В конце концов, я заснул с выключенным телефоном и зажженным светом.       Воскресенье прошло без происшествий.       Я позвонил нескольким друзьям Роберта, пытаясь выяснить, с кем он встречался. Ничего. Если Роб и был замешан в чем-то, то, должно быть, вляпался туда совсем недавно. Я знал, что он не стал бы откровенничать с членами своей семьи, которая до сих пор отказывалась верить, что он гей.       В понедельник я позвонил в офис «Бойтаймс», что находился в Западном Голливуде, и там сообщили, что никогда не слышали о Брюсе Грине.       Я все еще обдумывал эту информацию, когда на пороге появилась Тара с детьми. Как обычно, они выглядели как картинка из журнала. Идеально ухоженной и подобранной по цветовой гамме.       — Я хочу еще раз извиниться за то, что сказала тебе по телефону. Не знаю, почему у меня это вырвалось, — сказала Тара.       Последовала неловкая пауза, пока мы оба размышляли, почему она это произнесла. Прежде чем я успел ответить, она добавила:       — Завтра мы летим обратно в Су-Сити. Пока я не уехала, хочу кое-что отдать тебе. Это принадлежало Бобу. Должно быть, это имело для него значение. Он попросил меня прислать его ему несколько недель назад.       Под мышкой она держала что-то похожее на книгу. Тара протянула это мне. Дневник.       Я взял его в руки, обратил внимание на золотой шрифт на синем. «Академия Вест-Вэлли».       — Это и твои воспоминания тоже, Тара.       — Нет. Это был первый год Боба. Моя семья переехала в Калифорнию только следующим летом. Ты все еще был в больнице.       — Это верно. Я совсем забыл.       — Все друзья Боба забывают об этом. — Она странно улыбнулась. — Раньше я думала, что все потому, что я так хорошо вписываюсь; как будто я всегда была частью группы. Теперь я понимаю, что это было потому, что я не могла впечатлить его друзей. Его самого.       — Это неправда.       — Конечно, это так, — нетерпеливо опровергла она.       Ханна, дочка Роба, указала на «Таб», который я держал и сказала:       — Кола. Хочу.       Бобби-младший предупреждающе толкнул ее локтем.       Почувствовав облегчение от этого спасительного перерыва, я побежал наверх, схватил пару банок кока-колы, принес их вниз и раздал.       Тара выглядела слегка раздраженной, но все же вскрыла банки и начала вытирать мгновенно возникшие пятна: мнимые со своих безупречных детей и настоящие с моего деревянного пола. Затем поднялась на ноги и сказала:       — Дело в том, что я всегда немного завидовала тебе, Эдриан. Еще до того, как по-настоящему узнала о тебе. Иногда я думаю, что, если бы ты не уехал в Стэнфорд, Боб не женился бы на мне.       — Роб никогда не делал того, чего не хотел.       Это должно было ее подбодрить? Она не была глупой. Она знала, чего я не договариваю.       — Пару лет в «ДжейСи». Работа в «АйБиЭм». Затем переезд в Айову. Он не мог нигде прижиться.       — Но и здесь он не смог прижиться тоже.       Тара пристально посмотрела на меня, жесткость почти исчезла с ее лица.       — Спасибо за эти слова. — Она, казалось, смотрела мимо меня куда-то вдаль. — Это так странно. Я помню, как меня перевели в «Уэст-Вэлли». Боб казался таким… таким… собранным. Я никогда не могла себе представить, чем все это обернется. Он всем нравился. Член теннисной команды и репортер школьной газеты. Он был членом многих клубов. На самом деле, у него едва хватало времени на меня, но мне все равно нравилось быть с ним. Ну, он писал мне песни, стихи. Это было частью всего: он отличался от других мальчиков.       Это тот момент, когда Риордан хихикнул бы.       — Он был хорошим другом.       Тара улыбнулась своей забавной улыбкой.       — Ты такой, какой есть. Я помню, как Робби часто уезжал навестить своего больного друга. Богатый ребенок с больным сердцем. И мне это в нем нравилось. Я думала, это показывает, каким человеком он был.       — Таким человеком он и был, — сказал я. — Роб был единственным, кто навестил меня в больнице. После того, как меня выписали, он приносил домашние задания, библиотечные книги и все, что мне было нужно. Он рассказывал о теннисных турнирах, о том, кто с кем боксирует и даже о том, как на биологии у миссис Лектер свалился парик.       Это были вещи, о которых я давно не думал. Вспоминая их, я подумал, что, возможно, это одна из причин — несмотря на все, что произошло позже — по которой я никогда не переставал любить его. Когда мне было плохо, страшно и одиноко, Роб был рядом со мной со своими грязными шутками и диском любимой рок-группы.       Пристальный взгляд Тары остановился на мне.       — Он говорил обо мне?       Я заколебался.       — Я не помню большую часть того времени. Все было очень давно.       — Он тоже не говорил о тебе. Он прогуливал занятия, забывал наши свидания, но никогда не забывал навестить тебя дома. Вы двое все это время, должно быть, смеялись за моей спиной.       — Нет, мы не смеялись. Я даже не знал о... — Я поправился: — Мы даже не осознавали, что мы были... мы все равно не могли признаться в этом даже самим себе.       — Думаю, я должна была догадаться. Просто тот факт, что Робби никогда не настаивал на большем. Боже мой, как я была наивна! Что ж, Тара прошла стадию отрицания. Может быть, это и к лучшему.       — Тара, я не понимаю, чего ты хочешь. Почему ты принижаешь то, что у вас было? Он женился на тебе, у вас была семья. У Роберта было много проблем. Я даже не знаю, имели ли они какое-то отношение к тому, что он гей.       Тара вздрогнула при этом слове. Автоматически посмотрела на детей. Ханна капала колой на свой розовый комбинезон. Бобби-младший уставился на меня своими раскосыми зелеными глазами, напоминающими мне Роберта.       Ее смех был ломким.       — Ты, должно быть, ужасный писатель. Ты всегда хочешь счастливого конца. Ну, так его нет. Я не могу простить его. — На мгновение в ее глазах блеснули слезы. Она сморгнула их. — По крайней мере… Я общаюсь со своим психотерапевтом. — Она глубоко вздохнула. — Мы договорились, что мне нужно двигаться дальше. Отпустить. Вот почему я здесь. Чтобы закрыть эту главу. И для этого я должна в том числе все уладить с тобой.       Завершить. Кто не мог этого понять? Но я был не тем, с кем жене Роберта нужно было помириться; я был просто единственным доступным.       Мы обнялись, еще одно из тех минимальных телесных объятий. Я понял, что, возможно, это был последний раз, когда я видел ее или детей.       — Дай мне знать, как у тебя дела, Тара, — твердо попросил я.       Она улыбнулась и что-то неопределенно ответила. Я понял, что это был просто момент, на котором она хотела закрыть книгу.       Выходя с детьми на буксире, Тара остановилась и сморщила нос.       — Знаешь, Эдриан, возможно, тебе стоит проверить, нет ли у тебя мышей.

* * * * *

      В полдень Ангус спросил, может ли он взять отгул на остаток дня. Каким бы тихим он ни был, без него магазин казался жутко пустым. Каждый скрип, каждый шорох заставляли меня оглядываться через плечо.       Телефон зазвонил дважды. Оба раза сбрасывали вызов.       Около трех часов дня я налил кипяток в одну из пластиковых чашек с лапшой «Ниссин» для позднего обеда. К тому времени магазин был забит покупателями, и когда позвонил Клод, я как раз собирал заказ на две коробки. Книги 60-х годов прошлого века в мягкой обложке, покрытые слоями ностальгической пыли, от которой у меня голова шла кругом.       — Ты можешь говорить? — сразу потребовал Клод.       — Нет, я перезвоню тебе.       — Слушай, я вспомнил, откуда я его знаю!       — Знаешь кого? — Я попытался зажать телефон между плечом и щекой, продолжая считать.       Клод пробормотал что-то на французском, как я предположил, заканчивающимся словами «придурок!».       — Ты так ко мне обращаешься?       — Moi. Я обращаюсь к тебе по поводу этого придурка, Рергана, или как там его зовут. Этот чувак — долбаный педик. Он такой же педик, как доллар Сьюзен Б. Энтони. Он...       Телефон соскользнул с моего плеча. Я потерялся в счете. Случайно нажал «удалить» вместо «итого».       — О чем ты говоришь?       — Я видел его, cherie, прошлой ночью в «Мяч и цепь».       — Что такое «Мяч и цепь»?       — Morbleu, я забыл, какую уединенную жизнь ты ведешь. «Мяч и цепь» — клуб для любителей кожи.       — Qu’est-ce que c’est?— неясно произнес я.       — Vous m’avez entendu, bébé. Парни в черной коже. Наручники и цепи.       Игрушки Роберта.       — Он, вероятно, работал под прикрытием или что-то в этом роде.       — Нет! Ты меня не слушаешь. Я видел его там раньше. Он член клуба. Он Мастер.       — Он... — Я не смог закончить мысль, не говоря уже о предложении. Мой разум буквально ошеломила мысль о Риордане, облаченном в черную кожу. Риордан в байкерской кепке. Риордан в черных кожаных штанах. У Риордана был свой ошейник? Кто его носит? Носит ли прямо сейчас тот человек отметины Риордана на заднице? Это казалось смешным, нелепым.       Затем у меня возник еще один его мысленный образ: широкая грудь, покрытая светлой порослью, мускулистые предплечья, большой гладкий член, торчащий из шелковистого гнезда. Риордан приказывает мне опуститься на колени, его рука путается в моих волосах, и он притягивает мою голову к своему мощному стволу.       Смех застрял у меня в горле.       Клод болтал дальше, ликуя от того, что поймал le grand gros porc.       Я прервал его.       — Клод, заткнись на секунду. Ты уверен?       — Конечно, я уверен! Я же говорил тебе, что узнал его. Я же говорил, что не доверяю ему. Ну, разве это не меняет все!       — Что это меняет?       — Все. Я разберусь с ним. Собираюсь предупредить его, что, если он не отступит, то его приятели из полицейского участка в центре города узнают о внеклассных занятиях детектива Риргана.       — Черт возьми! — Я поймал взгляд женщины, стоявшей у прилавка со стопкой книг «Кот, который читает» в руках. Я отвернулся и понизил голос. — Ты что, спятил? Ты собираешься угрожать полицейскому?       — Это ни какой-нибудь полицейский, — проворковал Клод. — Мистер Свяжу-Тебя-И-Выбью-Дерьмо-Из-Тебя-Прежде-Чем-Выстрелю-Из-Своего-Заряженного-В-Твою-Задницу-Пистолета-Детектива-Риргана.       Я закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться или, может быть, чтобы спрятать глаза от запуска Клода «Гинденбурга» .       — Позволь мне прояснить кое-что. Ты хочешь, чтобы тебя арестовали? Даже если ты прав, Риордан не отступит. Ты только прибавишь ему решимости прижать тебя к ногтю. Господи, тебе повезет, если он не найдет повода снести тебе голову.       — Посмотрим.       Я не мог поверить, что Клод оказался таким тупым. Риордан не обладал темпераментом жертвы шантажа. Даже я это видел. Хотя он, как оказалось, занимался деятельностью, которая делала из него прекрасную мишень.       — Клод, приди в себя! Если Риордан действительно верит, что ты убил Роберта...       — Moi? — взвизгнул он, — что насчет него самого? Он такой же подозреваемый, как и я.       — О чем ты говоришь?       — Роберт часто ходил в этот клуб. Может быть, он встретил там Риордана.       У Роберта были сексуальные заскоки — и он наслаждался этими заскоками — но БДСМ? Я не мог представить, чтобы Роб мирился с ограничениями и дисциплиной, присущими нижним — он не смог бы запомнить и половины правил — да ни один здравомыслящий человек не позволил бы Робу быть его Мастером.       — Оставь это!       — Ты оставь! Почему ты защищаешь этого придурка?       — Я не защищаю.       Я поспешно пробил три книги «Кот, который читает» и экземпляр «Убийства Роджера Экройда», взял деньги клиентки, кивнул в знак благодарности. Женщина схватила свои книги и зашагала прочь.       — Защищаешь, — настаивал Клод. — Защищаешь. У тебя пунктик насчет этого... этого... — французский подвел его, и Клод заключил: — гребаный болван.       — Клод, просто подумай хоть разок головой.       — Мне кажется, что головой думаешь ты — только не той.       — Перестань, черт возьми!       В ответ раздался гудок. Я с трудом проглотил слова, которые хотел сказать сквозь зубы и положил трубку.       Взглянув вверх, я напрягся. Я не слышал, чтобы кто-то заходил в магазин, но по другую сторону стойки стоял Брюс Грин.