Роковые тени/ серия "Эдриан Инглиш", книга 1

Мистер Аткинс отказался от неблагодарной задачи насильно прививать знания детям, которые теперь носят оружие. Секретарь директора школы записала мое имя и номер телефона и пообещала передать данные мистеру Аткинсу. Спустившись вниз, я освободил Ангуса от оков рабства — судя по тому, как он сбежал, так можно было подумать. А сам заперся. Когда начал подниматься по лестнице, мне показалось, что я услышал тихий шорох в задней части магазина. Я тут же спустился вниз, прошел по узким проходам, через возвышающиеся каньоны из книг в мягкой обложке. По словам Аллингема Зубро, там не было ничего необычного. Я просунул голову в кабинет. — Хей? Ничего. Чувствуя себя глупо, я снова выключил свет и пошел наверх одеваться для встречи с Брюсом. Я выпил, пока брился. Потратил много времени, пытаясь решить, что надеть, остановившись на рубашке того оттенка, который продавец в «Сакс» назвал «карри» и серых брюках. Я до смешного нервничал. Зазвонил телефон. Это был детектив Риордан, и голос у него был мрачный. — Две вещи: мы только что получили документы из полиции Буффало. Ричард Кордей умер от травм, полученных при падении с двенадцатого этажа на цементный бассейн. Я с трудом сглотнул. — Самоубийство? — Подозрительная смерть. Кордей зарегистрировался один, и в номере были найдены только его личные вещи; но одна из горничных сказала, что случайно столкнулась с Кордеем и его гостем несколькими часами ранее. — Мужчина? — Она думает, что женщина. Видела женскую одежду, разбросанную по комнате. — Невозможно. — Я просто излагаю факты. — Подожди минутку. — Я принялся размышлять вслух. — Предположим, что женская одежда принадлежала Расти? Он был одет как женщина, когда умер. Тишина. — Возможно, — неохотно согласился он. — Мог ли он случайно упасть? — Ни за что. Мне по факсу отправили фотографии комнаты, включая окна. Он мог бы прыгнуть, или его могли вытолкнуть, но уж точно не мог потерять равновесие и упасть. Однако он был пьян и был одет в женскую одежду, что для мальчиков из Буффало выглядело поводом для самоубийства. — Шахматная фигура? — Как раз к этому подходим. В сумочке Кордея, подобранной по цвету, нашли его карточку «Американ Экспресс»… — Без нее не выходи из дома , — пробормотал я. — Его ключи, включая и от номера, чистый белый носовой платок, если вам интересно — помаду «Розовую глазурь» от «MAC» и одну шахматную фигуру. Королева. Никогда еще я не испытывал такого разочарования от своей правоты. Может ли смерть Расти быть как-то связана с убийством Роберта? В конце концов, он даже не жил в том штате. Но тогда как насчет совпадения его принадлежности к «Шахматному клубу»? «Шахматный клуб» сыграл в этом свою роль — как еще можно было объяснить фигуру королевы, зажатую в руке умирающего человека? В квартире Роберта не было шахматного набора. Убийца, должно быть, оставил его в качестве визитной карточки. — Ты говорил, что Тара находилась в Лос-Анджелесе, когда умер Роберт. Ты знаешь почему? — Чтобы вернуться к нему. — Она сказала мне, что Роберт не знал, что она здесь. — Она приехала чтобы попросить его семью вмешаться. — Вмешаться? Во что они собирались вмешаться? То, что он гей? — Да. — И ты в это веришь? — Сестры Херси подтвердили ее рассказ. Я вздрогнул, услышав звонок внизу. Брюс пришел рано. — Ты все еще здесь? — спросил Риордан. — Хм-м? Да, я здесь. Ты сказал две вещи. — Вторая вещь. Напомни своей матери, — его голос потрескивал от враждебности, — и ее рупору, что до сих пор с тобой обращались в детских перчатках. Мы могли бы притащить твою костлявую задницу на допрос в любое удобное для нас время. Мы этого не сделали, не так ли? — Нет. Я едва смог произнести это слово. — Нет. На самом деле, я старался изо всех сил, чтобы удержать тебя от посещения полицейского участка. И это было до того, как я узнал, что дорогая мамочка и жена начальника полиции входят в один и тот же комитет по спасению спаниелей. Мне не нравится, когда меня вызывают на ковер. Понял? Я чувствовал, что превращаюсь в ледяную скульптуру: леденящий эффект унижения. Прежде чем я успел объяснить, голос Риордана изменился, стал резким и безличным. Я понял, что кто-то стоит рядом с ним. — Мне нужно идти. Он повесил трубку, а я спустился вниз к Брюсу. * * * * * Мы ужинали во внутреннем дворике ресторана «Селестино». Было многолюдно и холодно. Люди разговаривали и курили, но даже после пары бокалов я чувствовал себя оторванным и отстраненным. Я винил в этом телефонный звонок Риордана и попытался избавиться от этих мыслей. За карпаччо из рыбы-меч с апельсином и салатом из фенхеля я заставил Брюса рассказать о себе. Привыкший проводить интервью, он явно чувствовал себя неуютно по эту сторону, но на какое-то время у меня было достаточно собственных проблем, пожалуй, стоило немного забыться. Я продолжал возвращать русло разговора к Брюсу и постепенно от супа до десерта я узнал историю его жизни. Как и я, он вырос в Долине. В отличие от меня, он посещал государственные школы, окончил среднюю школу Чатсуорта и поступил в Калифорнийский университет в Нотридже. Как и я, он понял, что гей в последний год учебы в средней школе. В отличие от меня, его семья отреклась от него в ту же минуту, как он рассказал им о своей ориентации. — Оглядываясь назад, было бы разумнее подождать как ты и затем сообщить. — Я руководствовался не разумом, — сказал я ему. — Моим девизом в детстве всегда было: «Благоразумие — лучшая часть доблести». Он задумчиво произнес: — Думаю, в конце концов родители смирились бы с этим, но они оба умерли сразу после того, как я окончил колледж. — Мне жаль. Он неловко улыбнулся. — Я так понимаю, твоя семья оказалась более современной? Я пожал плечами. — Странным образом я думаю, что моя мать испытывает облегчение от того, что рядом никогда не появится молодая миссис Инглиш, с которой можно было бы бороться за внимание. Она не в восторге от конкуренции. — Я криво усмехнулся, встретив сочувствующий взгляд Брюса. Он мало говорил о своей работе, казался сдержанным, как будто подозревал, что я могу этого не одобрить. Я старался издавать все соответствующие звуки и гримасы. Однако, в какой-то момент понял, что слишком старался. Брюс тоже это понял. — Я тебе надоел? — Черт возьми, нет! Его кривая улыбка была одновременно печальной и привлекательной. — Все в порядке. Я сам себе надоел. — Нет, Брюс. Просто у меня много чего на уме. — Вы были любовниками? — Кто? — Ты и Херси. — Не сейчас. Очень давно. — Я не хотел говорить об этом. Мне пришлось самому разобраться с этими воспоминаниями. — А как насчет тебя и... как его звали? Пьер? — Ла Пьерра. Нет. Он был… — Я перевел дыхание. — Хороший друг. Я должен был... — Что? — В его серьезных темных глазах горело любопытство. Я покачал головой. Тоже не хотел делиться этими мыслями — возможно, не самый многообещающий показатель изменения моей эмоциональной лакмусовой бумажки. Я накрыл рукой свой бокал, когда Брюс поднял бутылку вина. Он нахмурился. — В чем проблема? — Двое моих самых близких друзей были убиты. — Думаешь, здесь есть связь? — Конечно, здесь есть связь. — Я имею в виду, для тебя. — Для меня? Он серьезно кивнул. — Было ли у этих двух смертей что-нибудь общее? Я смотрел на него, но видел Роберта. Что общего было у нас с Робертом? Мы оба были геями. Мы были одного возраста и одной расы. Мы ходили в одну и ту же среднюю школу. В старших классах мы состояли в «Шахматном клубе», а также в теннисной команде и часто посещали одни и те же занятия. Мы оба знали Клода. Мы оба знали Тару. Мы оба знали многих одних и тех же людей. Ну и что? Правда заключалась в том, что у нас с Робертом было очень мало общего, кроме того, что мы были геями и вместе учились в средней школе. Нарушив мое молчание, Брюс тихо сказал: — В этом что-то есть? Я едва слышал его. Скрывал ли Клод, что знает, с кем Роберт встречался перед смертью? Может быть, он действительно не знал. С кем бы Роберт ни встречался, это было недолго, потому что никто из окружения Роберта ничего не знал об этом парне. Клод утверждал, что Риордан убил Роберта. Клод утверждал, что Риордан собирался убить и его самого. Я не мог отделаться от мысли, что я что-то упускал. Должен ли я предположить, что убийца Роберта и Клода был одним и тем же человеком? Было ли это справедливо только в том случае, если убийца Роберта и мой преследователь были одним и тем же? Зачем устранять Клода? Почему бы не убить меня? Были ли цветы и компакт-диск прелюдией к убийству? Получил ли Роберт также такие знаки внимания? Если так, то он не считал себя «преследуемым». Может быть, я был более не уверен в себе. Ни Роберта, ни Клода никто не преследовал. Но Клод и Роберт были мертвы. Меня преследовали, но я был жив. Пока еще. Я осознал, что Брюс ждет ответа. — Ты, вероятно, знаешь об этом больше, чем я. — Я самоустранился от этой истории, помнишь? Конфликт интересов. Я задавался вопросом, беспокоил ли его «конфликт»? Как много значила для него его карьера? Насколько ему можно доверять? — Ты играешь в шахматы? — внезапно спросил я. Брюс улыбнулся. — Конечно. А ты? — Последние годы нет. Я тут подумал… есть ли в шахматах какое-то особое значение. — Например? — Не знаю. — Я вздохнул, провел рукой по волосам. Я устал. И снова я слишком много выпил. — Ты чего-то мне не договариваешь, — пристальный взгляд Брюса задержался на мне. — Это всего лишь мысли. — Расскажи мне. Запоздало я вспомнил, что Риордан предупреждал меня держать рот на замке. — Нет. Это пустяки. — Я посмотрел на свои часы. Старался не зевать. — Хочешь мы уйдем, Эдриан? — резко спросил он. * * * * * До книжного магазина была всего пара минут езды. — Я планировал эту встречу совсем иначе, — сказал Брюс в салоне машины. — Я хорошо провел время. В затянувшейся тишине он неуверенно спросил: — Хочешь, поедем ко мне? Мы поехали обратно к Брюсу. Он жил в одном из тихих районов Чатсуорта в одном из огромных коричнево-желтых домов в стиле ранчо. Трава перед домами становилась все выше, на клумбах росли одуванчики, а асфальтовая подъездная дорожка нуждалась в ремонте. Брюс впустил нас в темный дом. Мои ноздри дернулись от слабого запаха освежителя воздуха и кошки. — Извини, что здесь такой беспорядок. Он включал свет, когда мы проходили по комнатам. Это не был беспорядок. Все было безупречно. Это также не было похоже ни на что, что я себе представлял. Пластиковые фрукты в вазах, галерея индийских картин «Наклоняющееся дерево»; книжная полка с доктором Споком о воспитании детей, романы Барбары Картленд, устаревший комплект Британской энциклопедии. Шкафчик с фарфором, заполненный розовыми бокалами. То, что вы покупаете на продуктовых рынках за пригоршню долларов. Все вокруг не подходило Брюсу. — Как насчет бокала вина? «Я уже пьян», — подумал я. — Конечно. На полках и стенах было множество рамок с несколькими картинками, изображающими милую американскую семью среднего класса: маму, папу и милую маленькую девочку — от косичек к свадебному платью. Даже фотографии разных собак и кошек, но ни одной фотографии Брюса. Бледные квадраты и овалы на стене указывали, где когда-то висели картины. — Это дом твоих родителей? — Я поднял статуэтку. Собака, дергающая девушку за платье. — Да. Я здесь редко бываю, так что не утруждаю себя уборкой этого хлама, — объяснил Брюс, снова прочитав мои мысли. Он принес мне бокал вина. Мы чокнулись, и Брюс поцеловал меня. * * * * * Лунный свет заливал комнату, но Брюс продолжал мирно спать. Я осторожно высвободился из-под его руки, подошел к окну, положил одну руку на прохладное стекло. Задний двор был смутно знакомым, как и многие дворы из моего детства в Южной Калифорнии. В центре внутреннего дворика расположился кактусовый сад со стационарным барбекю. В зарослях сорняков стояли ржавые качели, позолоченные лунным светом. Я разглядел крышу пустой собачьей будки за пучками мертвой декоративной травы. И если я не ошибся в своей догадке, за углом дома будет узкая дорожка со ступеньками, ведущими к боковой двери. Пальмы в горшках по обе стороны. — О чем ты думаешь? — шепот Брюса позади заставил меня вздрогнуть. Он положил мне на плечо теплую собственническую руку. — Ни о чем. — Опять плохие сны? — Голос был таким тихим, как будто он боялся, что родители все еще могут услышать его. Я покачал головой. Он поцеловал меня в плечо. — Ты такой красивый. У меня внезапно перехватило горло. — Брюс... — Ты не представляешь, как долго я мечтал о тебе в этом доме. Со мной. Вот так. — Он повел меня обратно в постель. Мы легли, обняли друг друга. Это уже становилось привычным. Я хотел, чтобы это было знакомо. Я хотел, чтобы все было правильно. Я отверг предательскую мысль о том, что Брюс слишком крепко сжимал меня, что его прерывистые вздохи не оставляли мне места для дыхания, что он был груб, когда я нуждался в нежности, и осторожен, когда мне нужна была уверенность. — Скажи мне, о чем ты думаешь. — Я не думаю. — Я люблю тебя, — прошептал Брюс мне на ухо. Я быстро повернул голову, останавливая его слова поцелуем. * * * * * Когда я, наконец, попал домой, мой автоответчик сигнализировал о катастрофе. Какой-то импульс заставил меня включить его, несмотря на усталость. — Где ты, черт возьми, находишься? — Голос Риордана казался... сердитым. —Позвони мне, когда придешь. В любое время. — Он продиктовал пару новых номеров для звонка. Я не думал, что он имел в виду половину шестого утра, и у меня все равно не было сил разбираться с ним прямо сейчас. Я разделся, нырнул в постель, наслаждаясь прохладным поцелуем собственных простыней к своей наготе. Кровать закружилась. Я закрыл глаза. Отключился. * * * * * Я был удивлен, когда мистер Аткинс позвонил сам. Он сказал, что ему всегда нравилось встречаться с его бывшими студентами, и мы договорились встретиться за обедом в «Денни» на каньоне Топанга. Я сразу узнал его по очкам в синей оправе, которые подходили к мешковатому свитеру без рукавов. Я вспомнил, что у него были свитера всех оттенков синего. Его волосы поредели, но все еще были длинными. Мне пришло в голову, что, хотя моим когда-то 18-летним глазам он казался древним и почтенным, он не мог быть таким старым. Сейчас ему было всего около шестидесяти. — Я прихожу сюда за специальными предложениями для ранних пташек, — сообщил он мне, подмигнув, и налил вторую чашку чая. — В этом и есть прелесть раннего выхода на пенсию, сынок. Ты еще достаточно молод, чтобы наслаждаться жизнью. Мы сделали заказ и пока ждали, когда нас обслужат, мистер Аткинс произнес: — Мне было очень жаль слышать о Роберте Херси. Когда прочитал эту историю в газете, я сказал своей жене: «Какая это пустая трата времени. Такой умный, красивый ребенок». — Это может показаться безумием, — сказал я, переставляя солонки, — но боюсь, что смерть Роберта может быть как-то связана с тем, что случилось с «Шахматным клубом». — Ты, должно быть, шутишь. — Мистер Аткинс поправил очки на носу и нахмурился, глядя на меня. — Нет. Расти Кордей тоже мертв — и тоже подозрительные обстоятельства. И Расти, и Роб были найдены с... ну … шахматными фигурами. — Что значит «нашли» вместе с ними? Я объяснил, что имел в виду. Брови мистера Аткинса взлетели вверх. — Ну, конечно, вся школа знала о Кордее, но Херси. Я просто не могу в это поверить. Херси педик? — Он посмотрел на меня, и я увидел злость в его взгляде. — А, понятно, — сказал он с сожалением. Может быть, однажды подобная реакция перестанет больно жалить. Я сухо произнес: — Дело в том, что смерть двух человек из такой маленькой группы кажется слишком большим совпадением. — Не пойми меня неправильно, сынок, — произнес мистер Аткинс. — Нравоучения не мой конек. Но это неправильный образ жизни, не так ли? На это последовал целый ряд ответов. Ничего, что способствовало бы получению дополнительной информации. Официантка принесла нашу еду. Как только она оказалась вне зоны досягаемости, мистер Аткинс продолжил: — Думаю, что ты ошибаешься. Я признаю, что в то время мог быть мотив для убийства, если бы мы вдруг оказались на ток-шоу. Нет ничего более нестабильного, чем подросток мужского пола. — Что на самом деле произошло? — Ты же был там. О, верно. Ты заболел мононуклеозом или чем-то в этом роде, не так ли? — Когда я вернулся, вы прекратили спонсировать клуб. — Черт. Я должен был. Какой скандал! — Он покачал головой и съел палочку картофеля фри. — Ну, в этом нет никакой тайны. Нас пригласили на Общегородской турнир, и Грант Лэндис, большой болван, сжульничал. Пытался обмануть. Сбил доску после того, как сделал неправильный ход или что-то в этом роде. Ты не можешь жульничать в шахматах. Не так. — Что случилось? — Мы были дисквалифицированы. — Он скорчил гримасу. — Другие участники были унижены и разозлены. Лэндис был... ну, мне было жаль ребенка. Бедный ублюдок. Все, чего он хотел — это вписаться в общество. Ты же знаешь тех детей, которые слишком стараются быть смешными. Однажды использовав к месту шутку, а потом продолжает рассказывать ее снова и снова. У него была способность раздражать и надоедать другим, на которых он больше всего хотел произвести впечатление… например, на твоего приятеля Херси. Я попытался вспомнить Лэндиса. Подумал, что, может быть, мы с Робом раз или два ходили к нему домой с уроками, но я не мог вспомнить его имя. «Темное пятно», —подумал я. Густые темные волосы, когда никто не носил густых темных волос. Может быть, очки. — И вы перестали спонсировать клуб? Почему нельзя было просто вышвырнуть Лэндиса? — Он сам ушел, — при этих словах мистер Аткинс выглядел смущенным. — Дети безжалостны. Если один из стаи проявит слабость, остальные сожрут его. — И это все? Они выгнали Лэндиса, и вы перестали спонсировать клуб? Мистер Аткинс прожевал еще кусочек картошки фри. — Есть что-то еще, не так ли? Вы не можете мне сказать? Это может быть важно. — Это было очень давно, сынок. — Он задумчиво жевал. — Что случилось с Лэндисом? Я не помню его в выпускном классе. — Перевелся в государственную школу. — За синими очками его глаза встретились с моими, и он отвел взгляд. — Мистер Аткинс, это не простое любопытство. Я должен знать. Мистер Аткинс закончил жевать и, казалось, пришел к какому-то выводу. — Как тебе будет угодно. Примерно через месяц после всего этого фиаско на Лэндиса напали, когда он вечером возвращался домой из библиотеки. Что ж, Лэндис был крепким парнем. Тощим, но солидным. Так что там должна была быть целая банда. Как бы то ни было, они схватили его, побрили все его тело, размазали косметику по всему лицу и одели в платье. Затем эти маленькие засранцы сделали фотографии, которые после разослали по всей школе. Я молчал, пытаясь представить себе это. — Конечно, в школе все полыхало следующие несколько недель. Все, от копов до школьного совета, дышали нам в затылок. Но никто не признался. — Лэндис, должно быть, знал, кто это сделал. — Он сказал, что они были в масках. Может быть, так оно и было, но я всегда думал, что он лжет. Думаю, он знал, кто это был, но какого черта? Это не облегчило бы ему жизнь, если бы он показал на них пальцем, — язвительно добавил он. — В наши дни он бы просто вернулся с автоматическим оружием. — Почему вы решили, что это был кто-то из «Шахматного клуба»? Это больше похоже на действия кучки засранцев-спортсменов. — «Шахматный клуб» и был сборищем засранцев-спортсменов, — парировал мистер Аткинс. — Херси состоял в теннисной команде. Как и ты, если уж на то пошло. Фелисити, или как там ее звали, была яркой звездой женского софтбола. А Эндрю Чин был дайвером. — А как насчет Расти Кордея? — Корд? Маленький рыжеволосый педик? — Он поймал мой взгляд. — Извини, но парень явно не спортсмен. Я молчал. Должен был отдать должное старому мистеру Чиппсу. Я бы никогда не подумал, что он был так полон предубеждений. Он казался воплощением непредубежденного непредвзятого педагога. Я медленно произнес, размышляя вслух: — Роб, Расти и я — все мы геи. Не то чтобы мы с Робом назвали бы это так, даже по отношению друг к другу. Не тогда. Хотя, какого черта мы думали, что делаем…. Мистер Аткинс неловко откашлялся, возвращая меня в настоящее. — Был ли Лэндис геем? Или Чин? — Дети в этом возрасте не знают, кто они такие. — Но они одели Лэндиса в женское? — Это не доказывает, что он был педиком. — Хотя это могло быть посланием. Может быть, обвиняли клуб. — Нет. — Вы кажетесь довольно уверенным. — Когда преподаешь столько лет, у тебя появляется интуиция ко лжи. Не знаю, кто и почему, но именно дети из «Шахматного клуба» так унизили Лэндиса. Фотографии распечатали на уроке журналистики. Роберт. Я начал понимать, почему Роберт как бы забыл упомянуть мне обо всем этом после моего выздоровления. Мистер Аткинс доел свою картошку фри. — Все равно, сынок, я думаю, ты не там ищешь. Я не верю, что может быть какая-то связь между смертью Херси и «Шахматным клубом». — Почему это? — Тот, у кого был... э-э... мотив, это Лэндис. Верно? Что ж, Лэндис мертв. Он умер сразу после окончания средней школы.