твои глаза залиты кровью

— Допиздишься же, — Вова хмурится. Говорить больно, сквозь сухость в горле. Серёжа смеется, запрокинув голову. Закинув на Вову ноги. Взгляд мутный из-под полуприкрытых век. — До-пиз-жусь, — голос въёбанный. Серёжу плавит, как мармеладных мишек в жару — они пахнут химозно, пачкают красителем пальцы и отдают чем-то сладким. Он растекается по дивану лужей, конечностями по Вове, по горячей коже, которая вплавливает его в себя. Или он сам себя вплавливает? Это возникает в сознании на пару минут, мельтешит перед глазами и забывается. Прямо сейчас слишком сложно удержать в голове что-то — все путается, мысли прыгают друг на друга и пропадают. Серёжа моргает медленно и спотыкается — о Вовин полушепот в ухо; о ладонь, контрастно холодную, на затылке; и в волосах. Серёжа спотыкается о порог балкона. Ударяется о оконную раму плечом. Вова матерится сквозь зубы, Пешков смеется. Все так же, по блядски, запрокинув голову. Кудри его — тоже блядские — на лоб падают и лицо закрывают. Вова смотрит на них, давит зубами на капсулу в фильтре. Задерживает дыхание и поджигает. У Серёжи в голове чушь ебаная, там пусто. Взгляд Вовы из-под ресниц — единственное, на чем он может сосредоточить свой центр внимания. И его губы, теплые и горькие от сигарет, мажут мимо, в подбородок, а ледяная ладонь скользит вдоль линии челюсти, сжимая волосы на затылке. Серёжа цепляется за его футболку, — как не замерз ещё? — пальцы ватные, пульс бьется в горле. Руки Вовы отдают тремором под коленками, и только они держат, не давая сползти по стене ниже. — Вов, — бессвязный шепот, — Вов, — плечом задушенный. Все высоко, на выдохе, а Серёжа дышать больше не может. Вова улыбается ему в шею, кусает, оттянув кожу. Руками холодными — по спине, прямо там, где бегут мурашки вдоль позвоночника. За поясницу к себе поближе, а потом снова вбивает в стену. Это больно, только Пешков не чувствует. Сквозняк ползет по полу из распахнутой форточки, а Серёжа пьяный и ему жарко, словно сейчас лето, а он мармеладный мишка, брошенный на асфальте. Вова усмехается сквозь поцелуй — он не пьяный совсем, но прямо сейчас хочется выпить, забрать у Серёжи опьянение на уровне днк, пить его и пьянеть, пьянеть до интоксикации. Серёжа готов броситься в ад чтобы не прерывать движение Вовиных рук. Он действительно падает, когда тот отпускает, тянет за воротник, на колени ставя. Зрение теряется на пару секунд, темнота идет цветными пятнами там, где под ресницами закатываются белки. У Вовы тяжелое дыхание и пальцы нежным движением путаются в волосах, — Серёже хочется потянуться за ними как за спасеньем, — а взгляд такой, что сдавленный стон застревает в горле. Жар моментально вспыхивает внутри, проникает в легкие вместе с воздухом, обжигает глотку и позвоночник. Пешков смотрит в строну, втягивает кислород через нос глубоко и долго, трясущимися руками пытается ухватиться за пуговицу на джинсах. Вова цыкает, одной рукой сжимает его запястье, второй расстегивая ширинку. В животе все сжимается голодно, мышцы напрягаются, ожидая разрядки. Серёжа берет в ладонь у самого основания, неуверенно, мнётся секунду, больно бедро сжимая, а потом — облизывает головку, глядя прямо в глаза. Внутренности Вовы: стекло; они разбиваются. Он вниз смотрит, как у Серёжи слезятся глаза, а одинокая слеза катится по подбородку. Вова следит за её движением. У Серёжи касания неумелые, честно, но есть в осознании того, что это Серёжа что-то, что заставляет голову идти кругом. Влажным зыком по распухшей головке, задевая зубами слегка, в тех местах, где меридианы их планет по оси сталкиваются и крошатся. Вова упирается горящей ладонью ему в плечо — словно цепляется за острый выступ, упав с обрыва. Земли больше нет под ногами. А Серёжа сплевывает куда-то в сторону, усмехается краем надтреснутых губ, и усмешка эта кажется сколотой. Острый конец распарывает ладонь, и Вова в пропасть падает, прямо туда, в темноту балкона, где Серёжа сидит на полу и смотрит на него снизу пустыми глазами, которые совсем тёмными кажутся, — долго, пристально, с пустым ожиданием, — и Вова пытается найти в них хоть что-то, но не находит ни надежды, ни желания, ни тепла. Возбуждения больше нет, остаётся холод. Остаётся пустой Серёжа, в котором ничего не осталось. Влюблённость, глупая, которая разрешает воспользоваться собой. Наивно, но так же свежо и болезненно, по-живому. Вова замирает в момент, вмерзает ступнями, пытаясь отыскать нужные мысли, пока голова кружится. Это противно и стыдно. Хочется привычно накричать на кого-нибудь и уйти, продемонстрировать доминанту, но рядом с Серёжей хочется просто рассыпаться. Сесть и расплакаться. Покаяться ему как священнику, сыну божьему, принести дар в святыню. Ощущения смешанные, но именно в этот момент Вова отчаянно желает, чтобы Пешков привычно перевёл все в шутку, снова улыбался, закрывая лицо ладонью, смеялся уголками сощуренных глаз. Вова ласково гладит его по щеке. Серёжа знает, что это значит — утром Вова снова сделает вид, что ничего не помнит. — Давай забудем, ладно? — слова эти ощущаются так же остро, как наманикюренные женские пальчики, которые царапают челюсть с хлопком пощёчины. Алина злится, плачет, но все равно прощает. А Серёже он никогда не говорит — и не скажет, — что любит. Так проще: просто делать, не принося происходящему ясность, чтобы не приходилось никому объясняться потом. Пешков не против, если для Вовы так легче, — и если это позволяет им продолжать быть хоть как-то.