Антон

Мне было тогда лет 25, дела давно минувших дней, как видите. Я только что вырвался на волю и уехал за границу, не для того, чтобы «окончить мое воспитание», как говаривалось тогда, а просто мне захотелось посмотреть на мир Божий. Я был здоров, молод, весел, деньги у меня не переводились, заботы еще не успели завестись - я жил без оглядки, делал что хотел, процветал, одним словом. Мне тогда и в голову не приходило, что человек не растение и процветать ему долго нельзя. Молодость ест пряники золоченые, да и думает, что это-то и есть хлеб насущный; а придет время - и хлебца напросишься. Но толковать об этом не для чего. Я путешествовал без всякой цели, без плана; останавливался везде, где мне нравилось, и отправлялся тотчас далее, как только чувствовал желание видеть новые лица - именно лица. Меня занимали исключительно одни люди; я ненавидел любопытные памятники, замечательные собрания, один вид лонлакея* возбуждал во мне ощущение тоски и злобы; я чуть с ума не сошел в дрезденском «Грюне Гевелбе»**. Природа действовала на меня чрезвычайно, но я не любил так называемых ее красот, необыкновенных гор, утесов, водопадов; я не любил, чтобы она навязывалась мне, чтобы она мне мешала. Зато лица, живые, человеческие лица - речи людей, их движения, смех - вот без чего я обойтись не мог. В толпе мне было всегда легко и отрадно; мне было весело идти, куда шли другие, кричать, когда другие кричали, и в то же время я любил смотреть, как эти другие кричат. Меня забавляло наблюдать людей… да я даже не наблюдал их - я их рассматривал с каким-то радостным и ненасытным любопытством. Но я опять собираюсь в сторону. Итак, лет 20 тому назад я проживал в Петербурге, на левом берегу Невы. Я искал уединения: я только что был поражен в сердце одной молодой вдовой, с которой познакомился на водах. Она была очень хорошо собой и умна, кокетничала со всеми - и со мной, грешным, - сперва даже поощряла меня, а потом жестоко меня уязвила, пожертвовав мною одному краснощекому баварскому лейтенанту. Признаться сказать, рана моего сердца была не очень глубока; но я посчитал долгом предаться на некоторое время печали и одиночеству - чем молодость не тешиться! - и поселился в Петербурге. Город этот мне понравился своим местоположением, своими дряхлыми стенами и башнями, крутым мостом над светлой речкой, - а главное, своим красивым видом. По его узким улицам гуляли вечером, тотчас после захождения солнца (дело было в июне), прехорошенькие белокурые люди и, встретясь с иностранцем, произносили приятным голоском: «Guten Abend!»***, - а некоторые из них не уходили даже и тогда, когда луна поднималась из-за острых крыш стареньких домов и мелкие каменья мостовой четко рисовались в ее неподвижных лучах. Я любил бродить тогда по городу; луна, казалось, пристально глядела на него с чистого неба; и город чувствовал этот взгляд и стоял чутко и мирно, весь облитый ее светом, этим безмятежным и в то же время тихо волнующим душу светом. Я часто ходил смотреть на величавую реку и, не без некоторого напряжения мечтал о коварной вдове, просиживал часами на каменной скамье под одиноким солнцем. На противоположном берегу находился другой берег Невы. Однажды вечером сидел я на своей любимой скамье и глядел то на реку, то на небо, то на что-то еще. Вдруг донеслись до меня звуки музыки; я прислушался. На том берегу играли вальс; контрабас гудел отрывисто, скрипка неясно заливалась, флейта свистала бойко. - Что это? - спросил я у подошедшего ко мне старика в жилете. - Это, - отвечал о мне, предварительно передвинув мундштук своей трубки из одного угла губ в другой, - студенты приехали из Москвы на коммерш. «А посмотрю-ка я на этот коммерш, -подумал я, - кстати же я на том берегу Невы не бывал». Я отыскал перевозчика и отправился на другую сторону.